Текст книги "Цветы барбариса (СИ)"
Автор книги: Стелла Майорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)
Эпизод 40.Хорошо, что попрощались
Рома
Я вылетел из ее квартиры будто по облакам шел. Гребаный болт, сердце долбилось где-то в глотке, а в груди клокотало такое, что дышать было страшно. Как обдолбанный несся прочь. Чтобы вернуться насовсем.
Я дико потел, в куртке было жарко, но не сбавлял темпа, мысли жгли изнутри. Питер. Мы. К черту все. Я теперь был с ней.
Сначала помчался к матери. Она стояла у плиты, испугалась, думала, я снова с пустыми глазами и новыми синяками. А я улыбался, как придурок. Обнял, поцеловал в макушку, сказал, что все хорошо. Что еду с девушкой, что решил. Она расстроилась, я знал. Что одна останется, что хорошую добрую Янку бросаю. Что непутевый стал ее сын какой-то. Но она меня никогда не судила. Мамка. Не спрашивала, просто гладила меня по плечу. Целовала на прощанье горячо в щеки. Сувала в запотевшем пакете теплые пирожки «на дорожку». И шептала: «Главное – здоровый и счастливый».
Такой я и был сегодня.
Потом – в мастерскую. Саня знатно офигел. Не поверил сначала. Я сказал: «Увольняюсь. Можешь шефу передать спасибо за все». Он пробурчал, мол, совсем с катушек слетел. А мне было плевать. Три года на одном месте – это рекорд. Любил этот бокс. И к ребятам прикипел. Но пришло время прощаться. Без вас, парни, проживу как-нибудь, а без нее… подохну.
Заехал к Яне. Объяснился. Рассказал все. Тихо, без лишнего. Не орал. Не оправдывался. Просто сказал: «не получилось у меня правильно». Не ее это была вина, только моя. Хотел бы иначе, но что поделать. Разрешил ей злиться на меня до конца дней, потому что я гребаный мудак. Она тоже дел наворотила из-за меня. Я поступил с ней подло.
Она все понимала, хоть и молчала. Даже обняла на прощание. Не держала. А я был благодарен. Только бросила в спину, что будет ждать меня домой… Будто я не в другой город с бабой сваливал с концами, а на рыбалку с мужиками на выходные собрался. Может, все слишком быстро случилось, и ей было нужно время принять все.
Прости меня, Янка, я перед тобой больше всех виноват…
Вышел во двор я вздохнул полной грудью. Отец ее провожал меня тяжелым взглядом из окна. А мне духу не хватило глаза на него поднять.
На улице мороз щипал щеки, снег хрустел под ботинками, а я несся домой, счастливый, взъерошенный, с рюкзаком за плечами, как школьник в первый день каникул. Но шестеренило меня не по-детски.
Глаза слезились от студеного ветра, а я улыбался, истекая соплями.
Дома все накидал в сумку: шмотки, деньги, зарядку, еще какое-то первое попавшееся под руку барахло. Мать с квартирой решит. Барбарис себе заберет. Жаль кидать тут.
Остановился у зеркала и засмеялся. Тупо, ребячески. Выглядел как счастливый осел.
И вдруг – звонок в дверь.
Глухой, мерзко обыденный.
Я замер.
Опять.
Внутри все сжалось. Плечи сами по себе напряглись.
Я подошел рассеянно. Как в замедленном кино. Прислонился лбом к косяку. А звонок снова раздался, короткий, требовательный. Не к добру. Я это нутром чуял. Шестым, сраным чувством.
Что-то не так…
И пока рука тянулась к замку, что-то в груди треснуло. Словно щелкнул предохранитель.
И все – похолодело. До костей.
– Откройте. Полиция, – прозвучало спокойно, буднично. Мужской голос, даже вежливый. Но твердый.
Открыл. Два человека в штатском и один в форме.
– Липский, Роман Сергеевич?
Я кивнул.
– Следователь по особо важным делам, старший лейтенант Лапин. У нас постановление: доставить вас в отдел для проведения следственных действий, – сказал один из них и предъявил удостоверение. Второй сразу достал бумагу:
– Вот, ознакомьтесь. Постановление о приводе.
Я взял. Руки похолодели от листа. По предплечьям пошла вверх дрожь.
Дата, подписи, печать. Основание: возбужденное уголовное дело по факту убийства Ермолаева М.Ф.
Уже не подозреваемый – фигурант.
– Возьмите вещи, если нужно. Телефон, документы, деньги. Все потом сдастся в камеру хранения, – проговорил полицейский.
Я накинул куртку, засунул в карман паспорт и ключи. На автомате проверил, выключена ли плита.
Вот и все. Я решил для себя уже давно: если найдут, признаюсь, и дело с концом.
Сперва оглушил страх. Потом пришло облегчение. Больше не надо дергаться, больше не будет ночных кошмаров.
Больше не будет Варьки…
Я оторопел. Я не приду сегодня, родная.
Сердце пнулось.
Она вычеркнет меня.
Но так даже лучше, не будет искать, не узнает ничего. Не будет ждать меня годами и мучиться.
Просто будет жить свою новую жизнь. Оставив всех мудаков в этом городе.
Я горько улыбнулся.
– Пройдемте. Машина ждет.
На выходе во дворе уже стояла «Лада» с мигалкой, но без включенного света. Посадили на заднее сиденье, по бокам не сели. Просто закрыли дверь и поехали.
Все было как в кино, только холодно.
И без саундтрека.
Хорошо, что попрощались…
Эпизод 41. Где ты, мой Ромка?
Варя
Я сидела на скамейке у третьего пути. Вокзал жил своей суетой, пахло кофе, железом и морозом. Кто-то смеялся, кто-то кричал в телефон, кто-то ругался с таксистом. А я просто сидела, держась за подлокотник, будто за перила на краю крыши.
Рядом стоял чемодан. Черный, с белым пятном на колесе. Он казался чужим. Как и я себе.
На коленях лежали наши билеты, слегка согнутые посередине. Я гладила этот сгиб большим пальцем, снова и снова. Так, чтобы руки были чем-то заняты. Чтобы не лезть ими в грудь и не вытаскивать оттуда сердце.
Я ждала. Хоть и обещала, что не буду.
Я знала, что он придет.
Смотрела на вход. Снова. И снова. Счет времени сбился, я ориентировалась по отбоям в груди. Каждый новый шаг рядом – удар. Каждый силуэт черном пуховике – надежда. Каждый неон на табло – приговор.
Его все не было.
Где ты, мой Ромка?
Солнце било по плитке, отражаясь от окон, и все казалось ослепительно ясным, все, кроме будущего. Внутри будто лопнула лампочка, и стекло от нее царапало ребра.
Объявили посадку.
Голос был металлический, отстраненный, чужой. Как на похоронах.
Я осталась сидеть. Никто не мог меня сдвинуть с места.
Скулы сводило.
Плечи дрожали.
Ноги одеревенели, но я не поднималась.
Я ждала.
Я боялась встать. Боялась шагнуть и понять, что он не появится. Боялась, что если пойду – значит, все. Конец.
Я обернулась, последний раз.
Люди шли, спешили, смеялись.
Мужчина с цветами. Мальчик в шапке с помпоном. Девушка с коробкой.
Но не он.
Нигде не было его походки, его дурацкой шапки, не было его взгляда, в котором тоска до слез и любовь до смерти.
Больше ждать было нельзя.
Я встала. На ватных ногах.
Опустила глаза на слипшиеся в моей влажной ладони билеты. Дрожащими пальцами разлепила.
Каждый шаг к вагону был как босиком по битому стеклу.
Я упиралась. Я разрывалась на части. Внутри все бунтовало:
«Обернись! Он где-то здесь. Он просто опаздывает. Еще чуть-чуть, Варя. Потерпи. Он сейчас появится. Он не мог не прийти. Он не такой. Он обещал. Он обещал…»
Я обернулась. Но увидела лишь одинокий билет, что оставила вместо себя на скамейке.
Села в кресло у окна.
В глазах было мутно от слез.
Я вцепилась в подлокотники.
Где-то внутри меня кричала девочка, маленькая, потерянная, с заледеневшими пальцами и вопросом: «Почему снова?»
Поезд дернулся.
Я прильнула к стеклу. Вдруг он где-то на перроне догоняет поезд?
Станция поплыла.
Люди мелькали. Тени. Куртки. Чемоданы.
Но его не было. Ни на платформе. Ни в толпе.
Нигде. Не было. Его.
И больше никогда не будет…
АКТ IV
…Я напишу тебе письмо,
В нем будет ровно двадцать слов,
О том, что я пишу назло,
О том, как нам не повезло,
Но повезло…
Жди меня, мы когда-нибудь встретимся, заново.
Жди меня, обреченно и, может быть, радостно.
Жди меня, в этом городе солнце как станция,
Как бы не сгореть мне, как бы не сгореть.
Жди меня, я когда-нибудь выйду из комнаты.
Жди меня, я приду этой осенью, кажется.
Жди меня, за меня там все молятся, жмурятся,
Как бы не сгореть мне, как бы не задеть их.
Я протяну свою ладонь,
Мы оба будем без колец.
По мне откроется огонь,
Я твой билет в один конец,
Один конец…
________________________________
𝄞 Земфира – Жди меня
Эпизод 42. Ты или принимаешь правила, или ломаешься
Рома
Полгода спустя
Камера была рассчитана на восемь человек, но нас было семеро. Стены выкрашены в серо-голубой, потолок пожелтел от времени. Швы между плитами проступали как рубцы.
На окнах решетка, за ней еще одна, крест-накрест. Свет тусклый, лампа под потолком, защищенная металлическим коробом. Горела круглосуточно, потому что выключателей у нас не было. Только дежурный мог вырубить, если разрешат.
Моя койка в углу, в нижнем ряду. Матрас тонкий, как прокладка под клапанной крышкой, с продавленной серединой. Простынь с номером. Одеяло коричневое, с катышками. Подушка будто набита болтами. Я складывал ее втрое так хоть шея не затекала. Под кроватью табуретка, таз и сменка. Все строго по распорядку.
На стене доска объявлений, на ней: распорядок дня, молитва, список дежурных. Ни фотографий, ни рисунков: не положено.
Шкаф один на всех, железный. Там форма, мыло, зубная щетка, тетрадь для писем. И выданное зеркало, пластиковое, с мутным отражением.
У каждого своя кружка, алюминиевая. На дне царапины, имя или инициалы. Чайник один. Еда в пластиковых бачках, по часам. Завтрак каша, обед суп и макароны, ужин перловка или картошка с рыбой. Хлеб черствый, но съедался весь. Не потому что вкусно.
Санузел в камере за перегородкой. Бетонный пол, дырка с ободком, бачок с веревкой. Раковина одна, мыло общее. Туалетная бумага роскошь. Заменяли газетой, если приносили.
Утром подъем в 6:00. Строевая проверка, уборка, завтрак, потом на работу.
Я работал в прачке. Это не швейка, не столярка, там чище, но воняет хуже. Химия, сырость.
Помещение было как подвал: низкий потолок, серые стены, вентиляция гудит круглосуточно. Пол постоянно мокрый, скользкий. По углам ржавые сливы. С потолка капало. Пар стоял такой, что иногда казалось, дышишь кипятком.
С утра погрузка. Белье из бараков, рабочая форма, постельное. Тюки в мешках подписаны маркером: отряд, дата. Сначала сортировка: грязное, рваное. Все руками.
Потом стирка. Машины старые, «Примы» и «Ритмы», как в армии. Грохотали, будто сейчас взлетят. Порошок выдавали по норме, но его всегда не хватало.
После отжим, сушка, глажка. Утюг промышленный, тяжелый, как танк. Кто неаккуратный – обжигался. Я обжег запястье в первый же день, пока не научился держать рукав правильно.
Руки были вечно в трещинах, ногти синие, ладони в бельевом крахмале. Иногда пальцы почти не разгибались, а кожа саднила от хлорки.
Отдельная линия – дезинфекция. Там белье для ШИЗО и карантина. Работали в перчатках, масках. Запах: хлорка, потом горячая ткань, потом ничего: нос переставал чувствовать.
Рабочий день с восьми до шестнадцати. С перерывом на обед. В комнате отдыха облезлая скамейка и чайник, которому сто лет.
Разговоров мало. Все знают, что лучше молчать. Работай и не спрашивай.
Вернулись в отряд – ужин, проверка, личное время до отбоя. Кто-то читал, кто-то писал письма. Кто-то просто смотрел в потолок.
Раз в неделю баня. Два раза в месяц звонок. Раз в два месяца свидание, если повезет.
Жизнь по секундам. Все по распорядку. Все строго.
И главное правило: не выделяйся. Не лезь.
Там, внутри, ты или принимаешь правила, или ломаешься.
Я выбрал первое.
Я не жаловался. Жаловаться, все равно что трахать свою боль в лицо. Бесполезно и тошно.
Я звонил только матери. До суда вообще не связывался с ней, пусть бы думала, что я в Питере. Но дело было громкое, она узнала от знакомых тут же.
На свидании я едва ее узнал. Постарела. Из-за меня.
И плакала так сильно.
Когда день совсем тянул кишки, я писал.
Письма.
Ей.
Хотя знал: не отправлю, не буду ломать ей жизнь. Да и куда слать-то?
Она пошла дальше. А я остался на месте.
На дне.
Но писал.
Потому что иначе рванет.
«Варька,
Сегодня был дождь. Даже тут он идет. Но существует только каплями на решетке. И не пахнет озоном. Дождь здесь пахнет ржавчиной и мокрым бетоном. Тень от решётки ложится на пол клеткой, будто в неё заперт даже дождь. Ты бы, наверное, сказала: «вот так драма, Ромашка». Я все еще помню, как ты произносишь это слово. Кажется, оно живет у меня под ребрами».
И я все еще помнил ее пальцы у меня на груди.
Вот и жил.
Слушал, как замки щелкали. Как кто-то орал на коридоре.
А внутри было тихо.
Пугающе тихо.
Потому что все, что шумело во мне, я отдал ей.
И теперь внутри была пустота.
Как отработанный бак.
Эпизод 43. Что ты наделал, Рома?
Варя
Солнце било в стеклянную витрину мягкими, золотистыми пятнами. Пахло краской и свежей стружкой: я заканчивала покраску стоек, привинтила полки. Cдирала малярный скотч с окон и думала: почти все. Магазин оживал. Мой магазин. Моя новая жизнь.
«Цветы барбариса» – вывеска уже висела. Желтые буквы. Все было светлым, теплым, уютным, как я когда-то мечтала.
Из распахнутой двери доносился запах реки, теплый, живой, с ноткой ила и солнца. Осень приближалась, и Питер вдруг стал родным.
Я переехала. Осталась. Выжила.
В обед сбежала за кофе в небольшую кофейню на углу. Села у окна, прислонилась виском к стеклу. Телефон был в руке, не для общения, скорее привычка. Я давно уже никого не искала в списке контактов. Никого не ждала. Отпустила.
Палец листал ленту новостей автоматически, пока не замер.
Заголовок. Фото. Имя.
«Роман Липский признан виновным в убийстве крупного столичного бизнесмена Марка Ермолаева. Приговор: 6 лет колонии общего режима. Подсудимый полностью признал вину».
Я не почувствовала, как выронила бумажный стакан. Горячий кофе обжег ладонь, потек по колену, но я не шелохнулась.
Как это?
Дыхание сорвалось. Мир накренился. Сердце взвыло как раненая собака.
Я смотрела в экран. В это лицо. Его лицо. Такое знакомое, родное. Только за стальными прутьями.
Ромка.
Мой Ромка.
Все вокруг на миг остановилось. Дрожь под кожей приподнимала волоски на предплечьях.
Шум улицы стал глухим. Как под водой. В ушах стучала кровь. Я прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать.
«Ты даже не представляешь, на что я готов ради тебя».
Пространство вокруг покачнулось. Я ухватилась за край стола, чтобы удержаться на месте.
Что ты наделал, Рома?
Он сидел в тюрьме, потому что любил меня. Он оставил, потому что любил меня.
Он не пришел, потому что любил…
Все вмиг перевернулось с ног на голову.
Я объясняла этому мальчику, что иногда, если любишь, надо отпустить. Надо жертвовать, если другому будет лучше без тебя… Боже, он знал это и без меня.
Я понимала всегда, что порчу ему жизнь. Но даже подумать не могла, что он разрушил ее ради меня.
А я ведь сказала, что вычеркну его, если не придет...
– У вас все хорошо? – девушка-официантка подошла и заглянула мне в лицо. Я только тогда почувствовала, как слезы катятся по шее.
– Да, – я рассеянно кивнула и выдавила улыбку.
Все воспоминания всплыли, как кадры на старой киноленте. Его руки. Его голос. Его губы у моего виска. Его крик: «Я тебя задушу этой гребаной любовью!»
Шесть лет. Бесконечно долго. Это как задохнуться…
Я потерла шею.
А я здесь, в другом городе, выбиваю его из себя, душу рутиной и живу под красивой вывеской, которую придумал он…
Я подорвалась и растерянно обернулась. Мне надо в Москву…
В столицу я приехала на рассвете. Смотрела в окно такси, как улицы, которые когда-то знали мои каблуки наизусть, теперь смотрели на меня чужими глазами. Город не изменился. Изменилась я.
Из-за того, кто остался в аду вместо меня. Я спаслась, сбежала, оставив его доживать свою боль, платить по моим счетам.
Я месяцами училась ненавидеть того, что пожертвовал своей жизнью, чтобы я могла пить кофе на берегу Невы.
Что ж, я ненавидела.
Себя.
Макс встретил меня в своем офисе как-то по-домашнему, будто я просто заехала выпить кофе и сказать «привет». Будто я не исчезла на полгода…
Его кабинет был все таким же стерильным: стекло, металл, аромат дорогого лосьона и крепкого эспрессо.
– Барби... – он встал. Лицо на секунду дрогнуло.
Я кивнула. Села.
– Я по делу, – сложила руки в замок на столе. Не успела подумать, как лучше ему все преподнести.
– Ну, говори, – он вальяжно откинулся на спинку кожаного стула и прошелся по мне хищным взглядом.
– Помоги вытащить одного человека, – я прочистила горло. – Парень, которого осудили за Марка…
Макс сжал челюсть.
– Ты уверена, что хочешь лезть туда? Дело громкое.
– Поэтому пришла к тебе. Можно ведь сделать что-то? Подать апелляцию, или как там… – я скребла ногтем по столу.
– Я следил за ходом процесса. Ему дали минимальный срок.
Я уставилась на него.
– Меньше уже не будет, говорю. Года через четыре сможет подать на УДО. Это лучший исход.
Я вздохнула и потерла лицо ладонями.
– Барби, оснований для пересмотра нет, он полностью признал вину. Ты расскажешь уже, почему печешься об этом парне? С ним ты тоже спала? – он ухмыльнулся. Я отняла руки от лица. Улыбка сползла с его рта. – Опустилась до рабочего класса? – он сузил глаза. – Тяжелые времена?
– Ты можешь запросить свидание? – я не без труда пропустила его слова мимо ушей.
Макс молчал, покачивая ногой, как делал всегда, когда злился. Потом встал и подошел к окну.
– Я могу попробовать, – выдохнул. – Но ты понимаешь, Барби, это не так просто.
– Я оплачу твои услуги, – проговорила быстро.
Он обернулся. Глаза его были странно холодны.
– Хорошо. Но я не возьму с тебя денег. Не по-мужски как-то, – его глаза сверкнули.
Слова встали комом в горле. Я поняла, о чем он.
– Серьезно? – я покачала головой.
– Да. Хочу тебя. Как раньше. Где ты остановилась, я приду вечером.
Я встала. Голова будто вспыхнула жаром.
Он приблизился.
– Я очень по тебе скучал, – прошептал и отодвинул прядь волос с моего лица.
Я отвернулась.
Макс притих. И в этом молчании было все: разочарование, злость, недоумение. К моим отказам он не был приучен.
– Я перечислю тебе задаток. И… спасибо за помощь.
Я вышла, не оглядываясь.
_____________________________
Если тебе нравится история Ромы и Вари, дай знать лайком или комментом))
Эпизод 44. Больше не приходи сюда
Рома
…Я напишу тебе письмо,
В нем будет ровно двадцать слов…
Я сидел в прачке. Мастер кивнул на таймер: пять минут перерыва. Я вытер руки о штаны, пошел к умывальнику. Только повернул за угол – навстречу оперативник. Молодой, с такими глазами, будто ему все заранее осточертело.
– Липский, тебя заведующий вызывает. Живо.
Я ничего не сказал, просто пошел. В голове сразу прокрутились варианты: дисциплинарка? Письмо от матери? Перевод?
Когда вошел, заведующий канцелярии даже не поднял головы.
– Поступил запрос на краткосрочное свидание, – бросил он и протянул лист.
Я взял бумагу.
Прочел.
И будто током ударило.
Макеева Варвара Александровна.
Какого хера?!
У меня в горле пересохло.
Я перечитал еще раз, как будто глаза могли ошибиться.
Она.
Она нашла меня.
Я сжал лист, будто мог выдавить из него хоть один ответ.
Как узнала вообще? Блядь.
Сюда ей лучше не соваться, это место не для нее.
В глотку будто гвоздей натолкали.
– Хули встал? Подписывай, – лениво выплюнул заведующий.
Я положил лист на стол.
– Не. Не подпишу.
Он пожал плечами, ему похер.
– Свободен. Отказ зафиксируем.
Весь день потом как в дыму. Машины гудели, пахло порошком и влагой, кто-то ругался рядом, но я все слышал как сквозь стекло.
Она пришла.
Зачем тебе все это, мать твою?! Живи свою новую спокойную жизнь, почему лезешь в это дерьмо? Теперь это только мое дерьмо, Барбариска. С тебя хватит.
Когда увидел ее ссадины тогда, в ванной, все думал, вот бы мог забрать себе ее боль.
Теперь мог.
Через неделю меня снова вызвали.
Тот же кабинет, та же папка. Только заведующий на меня теперь смотрел дольше, чем обычно.
– Повторный запрос. Упрямая баба у тебя.
Я молчал.
Смотрел на лист.
Не на буквы, в них.
Как будто мог увидеть там ее лицо.
– Давай уже, не мычишь ли телишься, – выплюнул.
Я взял ручку. Подписал.
Почерк будто не мой. Дерганный. Неуверенный. Кривой.
Как будто голова не знала, что делает рука.
Отдал лист.
Развернулся.
Вышел.
Я узнал на следующее утро: свидание завтра в 10:00. Комната номер восемь. Краткосрочное. Через стекло.
После обеда меня все еще трясло. Не так, чтоб со стороны было видно, просто внутри потряхивало, как будто мотор завелся и никак не глох.
Руки дрожали.
В отряде все было как всегда. Кто-то играл в домино, кто-то мыл полы, кто-то врал, что «на воле уже ждут».
Я молчал. Спрашивать никто не стал. Тут не принято.
Взял зеркало. Пластиковое, карманное, выданное в санитарке.
Смотрел на себя.
Глаза как будто старше на десять лет. Щеки чуть впали.
Слово «встреча» звучало как приговор. А с ней подавно.
Как не сдохнуть, когда увижу ее снова? Как смотреть на нее сдержанно? Что говорить?
Ночью не спал.
Лежал на спине, смотрел в потолок, где тень решетки от окна дрожала, как от воды.
В соседней койке кто-то всхрапывал. В коридоре прошел дежурный. Где-то капала вода.
Я думал обо всем сразу:
Как она выглядит сейчас?
Что скажет?
Простит ли?
Ненавидит ли?
Думал, что надо бы что-то сказать нормальное. Не «привет» и не «прости», а что-то… настоящее.
Но в голове только тишина. И слово: «ждать».
Будто это все, что у меня осталось: ждать ее.
Под утро уснул на полчаса. Проснулся с ощущением, будто у меня больше нет кожи. Только сердце, и то наизнанку.
Восемь сорок.
Я уже был готов, в робе, с расчесанными ладонью волосами и лицом, которое не знал, как держать.
Сотрудник ФСИН проводил меня до комнаты номер восемь. Дверь с металлическим косяком, табличка сбоку: «Краткосрочные свидания».
Там уже ждали.
– Заходи. По левую сторону. Разговор через трубку. Не прижиматься.
Я молча кивнул.
Зашел.
Ее внутри я ощутил всем телом, как только открылась дверь. Она заполнила все собой, как когда-то меня самого. Светлые волосы. Знакомый профиль.
Шагнул.
Сел.
Поднял глаза.
И – все.
Меня срубило. Без предупреждения. Как будто током прошило изнутри и отключило все лишнее.
Она сидела напротив.
Через грязное покоцанное стекло.
Живая. Настоящая.
Моя.
В теплом свете, с распушенными от влажности волосами, в пальто. Васильковые глаза, как в памяти, только больше. Глубже.
Уставшие.
Она не улыбалась. И я не улыбался.
Мы просто смотрели.
Как же больно, сука.
Потом она взяла трубку.
Я тоже.
– Привет, – сказала тихо.
Ее голос как теплая вода.
Я прижимался к трубке, чтобы она звучала ближе.
Чувствовал запах ее духов.
Блядь, я тосковал как собака.
Какая же она была красивая. Вот бы можно было хоть пальцы ее потрогать. Я скучал по временам, когда мог набрасываться на нее. Когда она стонала подо мной.
– Варька...
Пауза. Вечность.
Кажется, я забыл, как дышать. В синих глаза задрожали слезы. Она прижала трубку к губам.
– Ты выглядишь... – она замялась.
Я хмыкнул. Не получилось усмехнуться, только воздух носом вышел.
Она склонила голову. Смотрела, будто в глаза мои ныряла.
– Мой Ромка…
И все. Больше ничего не надо. Будто и не было этих месяцев между нами.
– Я думала, ты не подпишешь.
– Не ходи сюда, – сказал я и натужно сглотнул. Я не знал, как говорить с ней. Меня все еще накрывало от ее присутствия. Я думал о ней так много…
Она прижалась лбом к стеклу.
– Знаешь, какой ты?
– Какой? – я сжимался.
– Мой.
Я зажмурился. Сильно. Чтобы не сорваться. Чтобы не сказать все, что рвется.
– Я больше не подпишу. Не приходи, сказал.
Она выдохнула. Стекло запотело. Хотелось потрогать ее. Как же сильно хотелось.
– Почему ты мне не рассказал?
– Это больше тебя не касается.
Она нервно рассмеялась и выпрямилась.
– Со мной порядок, – соврал я, – не думай обо мне. Как ты устроилась?
– Рома, заткнись, заткнись ради бога! – она потерла лицо рукой. Вытерла мокрые глаза. Я видел, как дрожат ее тонкие пальцы. – Я ждала тебя, – она прикусила губу. Я крепче сжал трубку, – знаю, сказала, что не буду, но… ждала… – пожала плечами как-то разбито.
– Варя, послушай-ка меня, – я легко ковырнул пальцем стекло, привлекая ее внимание, – здесь как в пионерском лагере, – я ухмыльнулся, – не нужно беспокоиться. Все не так страшно, как кажется, – я даже не хотел вспоминать все дерьмо, что произошло со мной за это время. – Ты убедилась, что я в норме, возвращайся домой. Не ходи сюда. Дерьмовое место для тебя. У нас с тобой все закончено давно, – я потер глаза. Сука, ненавижу это.
– Женись на мне, Ром.
Я отнял руку и уставился на нее. Что в голове у этой ненормальной?
– Блядь, Варя, – я выдохнул и закрыл на секунду глаза.
– Я серьезно, тогда нам будут положены долгосрочные свидания, и мне не надо будет проходить круги бюрократии каждый раз, чтобы увидеть тебя. Так можно, я узнавала…
– Ты не слушаешь меня, – я покачал головой, не дав ей закончить. – Не майся дурью, иди домой! Вали отсюда! – я заорал.
– Угомонился! – инспектор гаркнул. Я выдохнул.
– Или ты уже женат? На этой? – она поморщилась и сверкнула глазами. А я вспомнил то единственное свидание с Яной еще в изоляторе. Она плакала и причитала. Что не сможет быть с таким, как я. Что не может поверить, что я так хладнокровно убил человека. Я пошутил, что стоило ударить его ножом под ребра, было бы не так хладнокровно. Она не оценила и больше не пришла.
– Все, Варя, мы с тобой идем разными дорогами.
– Ты не ответил на мой вопрос.
– Нет больше Яны.
– Какая жалость, – она довольно улыбнулась.
Шельма.
Моя до одури.
– Это не важно. Не приходи сюда больше.
Я сидел, вцепившись в край стола так, что костяшки белели. Грязное стекло между нами мутным слоем глотало ее образ, и все равно она прожигала меня насквозь. Подняла палец, провела им по стеклу, медленно, будто щупала мое лицо, рисовала меня на этой проклятой прозрачной стене. Улыбалась сквозь слезы, и от этой улыбки хотелось завыть.
– Скажу кое-что странное, – ее голос дрожал, но в нем было столько тепла, что у меня желудок сжался. – Хочу, чтобы у нас была семья, Ромка.
Сердце подскочило, выстрелило в горло. Я замер, будто меня ударили током. Голос отняло. Я едва смог прохрипеть:
– Что ты несешь? – жар кинулся к лицу. Лоб в поту. Она сумасшедшая, ей-богу.
– Так я верну тебе то, что отняла. А ты дашь мне то, чего у меня никогда не было… – она поджала губы, глаза блестели.
– Варя… – я шептал ее имя, будто это могло остановить безумие, которое она творила со мной.
– Я только с тобой так хочу. По-настоящему… – она смотрела вниз, смущенная, и от этого слова резали меня острее, чем любые ножи. Мотор внутри пинался, крушил меня изнутри, будто готов был выломать грудную клетку и выпрыгнуть прямо к ней.
– Ничего, что я… тут? – я провел языком по пересохшим губам. Она подняла на меня глаза.
– Я подожду. Ради маленького мальчика с черными глазами.
Я дернулся, как от удара током.
– Какого, блядь, мальчика?
– Сына, – выдохнула она. И в этот миг земля ушла из-под ног. Я едва не завалился со стула. – Нашего.
Кипяток взорвался в венах. Сердце рванулось куда-то вверх.
– Какой нахрен сын? Ты пьяная? – голос мой был сорванный, хриплый. Я не знал, смеяться или реветь. От нее вообще не ожидал такого.
– Я хочу от тебя ребенка, – она наклонилась к стеклу и прошептала. Щеки стали красные. Елки-клапаны. Она серьезно.
И это было самое охрененное, что она мне говорила.
– Варя, блядь… – выдохнул беспомощно. Что ты делаешь?
– Я знаю, я такой себе вариант для семьи, – ноготь ее ковырял столешницу, маленькое дрожащее движение.
– Я не хочу, – выдохнул я резко, пока не сорвался, пока не разрыдался прямо здесь, у всех на глазах. – Ни тебя, ни семьи с тобой.
Слова били как нож. По ней. По мне.
Горько, противно во рту, будто глотал ржавые гвозди.
Ее глаза метнулись ко мне, полные растерянности, отчаяния.
– Если ты так гонишь меня от себя… – она глотнула воздух, сдерживая слезы. – То это жестоко. Мы и так хлебнули достаточно дерьма, может, хватит уже?! – крикнула, голос сорвался – Хватит! – она ударила по стеклу, истекая слезами.
И тут конвоир рванул к ней.
– Ладно-ладно! Да не надо! – я подорвался, сердце ерзало в глотке. – Не трогай! Девчонка же! – я запаниковал. Против них у меня не было ничего. Я уже усвоил. Я не смогу защитить ее.
– На выход! – он схватил ее за руку, как куклу.
– Нет! – Варя вырывалась, глаза полные паники и любви. – У нас еще два часа! Пусти!
Я прильнул к стеклу, будто мог прорваться сквозь него, вырвать ее из этих здоровенных лап.
– Да блин! – я едва дышал, голос был сорван. – Какого хера?!
– Я буду писать тебе каждый день, – сипела она, ее взгляд впивался в меня, удерживал. Я видел, как ее тянут, а она рвалась ко мне изо всех сил, пиная ногами воздух. Светлые нити волос облепили лицо. – Я люблю тебя, Ромашка!
Мягкий голос, дрожащий, родной до боли, до чертей в глазах.
– Прощай, Барбариска… – я сглотнул и отвернулся. Только так мог заставить ее отпустить. Лучше уйти самому, чем смотреть, как ее дергают из стороны в сторону. Если продолжит настырно рваться ко мне – этот верзила точно наставит ей синяков.
– «Я напишу тебе письмо, в нем будет ровно двадцать слов…» – вдруг пропела она за спиной. Голос ломался, но я услышал каждую ноту. Как в том караоке в Твери…
И все внутри разлетелось на куски.
Не оборачивайся, Рома.
Только не оборачивайся.
Не смей.
Я зажмурился и сжал кулаки.
А потом ее голос стих.
Камера встретила меня глухим холодом и тухлой сыростью. Железная дверь лязгнула, будто хохотнула в лицо, и захлопнулась за спиной. Металл дрогнул, замок щелкнул – и я снова был в своей клетке.
Я завалился на койку и рухнул на спину, упершись глазами в облупленный потолок. Ничего не видел, кроме ее лица, ее пальца на стекле. И этих слов… про семью. Про пацана с черными глазами.
Гаечный ключ мне в глотку. Я глотал воздух, который казался отравленным. Хотел вырвать из себя это ноющее горько-сладкое чувство.
Сквозь маленькое зарешеченное окно пробивался тусклый свет, разрезая пол на серые, как пепел, полосы. Казалось, что я лежу на дне могилы.
Каждую ночь, когда весь этаж вырубался, меня начинало потряхивать. Все время видел ее, как улыбалась сквозь слезы, слышал, как голос у нее дрожал, когда пела…
И каждый раз меня ломало, будто я переживал все заново.
Здесь это было западней: кроме воспоминаний о ней ведь ничего и не было. В этих стенах ничего не происходило, размышлять было не о чем.
Во мне была только она.
Сны были тяжелые, вязкие, как болотная трясина: я видел, как она уходит вдаль по питерской набережной, в желтых цветах барбариса, а я ору, захлебываясь собственным криком, но не могу дойти до нее: цепи на ногах режут кожу, ржавые, тяжелые, как мои грехи.
Просыпался в холодном поту, глотая ржавую пыль камеры.
Смотрел на зарешеченный квадрат неба, и в груди ревело.
Нахрена сказала мне такое? Как теперь ее отпускать?
И когда колония оживала, шумела голосами, гремела мисками, я молчал, как проклятый.
Я любил ее так сильно, что готов был терпеливо гнить здесь, только бы не втягивать ее в этот ад.
