Текст книги "Цветы барбариса (СИ)"

Автор книги: Стелла Майорова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Я машинально кивнула. Она благодарно улыбнулась и, шаркая сапогами по утоптанному снегу, поспешила прочь.

Я осталась одна с коляской. Белая ткань ее была усыпана снежинками. Я наклонилась и заглянула внутрь.

Малыш в теплом комбинезоне, с пухлыми щечками и крохотными варежками лежал закутанный в мягкий плед. Губы были влажные, а черные глаза блестели, как угольки. Он захихикал, звонко и искренне, и на миг мороз перестал ощущаться. Сердце стукнуло так больно, будто сжалось в кулак. Черные глаза, яркие, блестящие. Он смеялся, размахивая ручками, и я видела в этом смехе… Рому. Того мальчишку из автомастерской, с таким же взглядом, как у этого младенца, только взрослым и измученным.

Я невольно протянула руку и коснулась его маленькой варежки. Он ухватил мой палец крепко, как будто не хотел отпускать. Горло сжалось. Морозный воздух обжег легкие, но внутри стало еще холоднее.

– Какая красивая мамочка… – раздался вдруг тихий голос сбоку.

Я подняла голову. Передо мной стояла пожилая женщина в теплой шали, с авоськой в руках. Ее глаза светились добротой.

– И сынок у вас прехорошенький, – добавила она, заглядывая в коляску. – Видно, на папу похож. Смешливый, темненький… – Она перекрестила коляску и пошла дальше, оставив меня сидеть в оцепенении.

Слезы обожгли глаза мгновенно. Они замерзали на щеках, щипали кожу. Я сглотнула, но ком в горле не исчез. Малыш все еще сжимал мой палец через ткань варежки, смеялся и что-то лепетал, а я ощущала себя пустой и сломанной.

Женщина вернулась, благодарно кивнула, забрала у меня коляску и ушла по заснеженной улице, оставляя за собой цепочку следов.

Я сидела одна, с озябшими пустыми руками и гулкой болью в груди. Незнакомой, ноющей. Снег падал крупными хлопьями, таял на моих ресницах. Я даже не поняла, отчего вдруг мне стало так тошно…

Ключ дрожал в пальцах. Замок не поворачивался. Я всхлипнула, ударила по двери, как капризный ребенок.

Дома было темно.

И тихо.

И пусто.

Я скинула пальто не дойдя до вешалки. Просто уронила его на пол. Обувь осталась на пороге.

Я брела по квартире, как во сне, и не знала, куда деть руки. Шла, натыкаясь на углы. Как будто в первый раз оказалась здесь. Все казалось ненастоящим: мебель, стены, я сама. Села на пол прямо у стены. Обняла себя за плечи. Хотела закричать, но голос не выходил.

Возможно, я потеряла единственного человека, который любил меня искренне. Он не вынес «красивую чистенькую девочку». Он смело рванул за кулисы, но испугался того, что увидел. Он тоже не захотел остаться.

Все как всегда. Ведь у меня есть дар: все хорошее на меня не налипает. А если и налипает, отваливается само собой…

Телефон лежал на полу, молчал. Я опустилась рядом, будто у мертвого тела. Холодный паркет прилипал к коже, но это был единственный осязаемый признак, что я еще есть.

И вдруг почувствовала, что все, что было мной, медленно уходило. Тонкими струйками вытекало из-под кожи, из глазниц, из треснувших ребер. Душа стекала в щели пола, оставляя после себя только пустую, расколотую оболочку.

И лишь под утро, когда стены начали светлеть, а тело слегка дрожать от холода, я поняла, что так больше не могу.

Эпизод 38.Это не любовь. Это ломка

Рома

В душе моей так больно, словно сломаны все кости,

И я и имя твое не помню, и дышать не могу от злости.

Обездвижен, подавлен, сломлен, даже смерть не зову в гости,

И в душе моей так больно, словно сломаны все кости…

Я проснулся рано. В висках стреляло.

Хлопали дверцы в кухне, пахло выпечкой. В голове стоял гул. Все дребезжало.

Я сидел на диване в зале, в старой футболке, босой, с мокрой от пота спиной.

– Сыночек, – мягкая ладонь прошлась по лбу. Я вдруг увидел перед собой мать. – Ну как ты?

Я кивнул. Во рту было горько.

– Спал беспокойно совсем, – она присела на край дивана и опустила лицо. – Дергался, стонал так страшно, – перебирала передник на коленях, – все звал, звал…

Я вскинул на нее глаза, но она смотрела на свои руки. Сжался почему-то от ее слов.

– Ромочка, во что ты ввязался? – она понизила голос. – Ты сам не свой, глаза совсем не твои, сына.

– Все хорошо, ма, – я взял ее ладонь. Я боялся думать, что будет с ней, если присяду. Когда узнает, что я натворил, сломается…

Она вдруг обняла меня крепко. Почувствовала?

– Ты из себя будто жизнь выжимаешь. Когда ты успел так от нее устать, родной?

Я только хмыкнул. Она заглянула мне в лицо.

– Я знаю, когда у тебя болит, – потрепала меня по щеке. – Ты опять заступился за кого-то? Снова тумаков отхватил? – она гладила мое лицо. – Когда уже кто-то за тебя будет получать? – она уныло улыбнулась.

А я вспомнил ту самую, что истекала кровью на моей кухне. Грудак сдавило.

– Пусть не получают, – мотнул головой, – лучше я сам, – поцеловал ее в макушку.

Она после меня останется совсем одна. Черт.

– Сына.

Я поднял лицо. Молча долго смотрела мне в глаза, заставляя ежиться.

– Она разве стоит того, чтоб я тебя хоронила заживо? – прошептала.

Я молчал. Смотрел на эту женщину, что держала меня с пеленок, и знал: она почувствует правду, даже если я не скажу ни слова.

– Не надо, сынок, не по-людски это, не по-мужски, – звучала разочарованно. Я сглотнул мерзкий тугой ком в горле. – Нехорошо, – качнула головой, – мы с папой тебя не так растили.

Я потупил взгляд.

Ма, у меня только с ней так сердце билось. Дралось со мной в груди, избивало, пинало. За нее дралось ни на жизнь, а на смерть. И я проиграл ему. Мертвый я без нее, мама.

Не сказал вслух, конечно. Потому что стыдно.

– Пока еще не поздно, Ромочка, я тебя очень прошу…

Поздно, слишком поздно.

Она только вздохнула в ответ на мое молчание и похлопала меня по рукам.

– Яночка пришла, мы оладушек напекли, – она отстранилась.

Я рассеянно кивнул.

– Умойся и кушать приходи, – она потрепала меня по щеке, как маленького, и ушла.

Я так и остался сидеть на жопе, придавленный своей сраной жизнью.

Слушал, как засвистел чайник. Скрипнула дверца шкафчика: мама доставала цикорий. По утрам был цикорий, по вечерам – каркаде. Любимое печенье отца «К чаю» всегда было на полке. Он намазывал на него сливочное масло. А мама ругалась на его холестерин.

Я услышал топтание за порогом и быстро вытер мокрые глаза.

– Ром? – Яна появилась в дверях, маленькая, с плечами, сжатыми в дрожащий каркас. Пальцы теребили край блузки, взгляд метался.

– Привет, – я выдохнул, уставившись в пол.

Она шагнула ближе, неловко, будто боялась, что я оттолкну.

– Где ты был? Я места себе не находила, – она пугливо сделала шаг ко мне. Я не смотрел на нее. – Ты… опять нашел ее?

Я не ответил. Только сжал кулаки на коленях. Горло стиснуло, как от удавки.

– Всегда будешь находить, – прошептала отрешенно. – Да что с тобой, боже мой?! Бегаешь за ней, как мальчишка!

– Янка… не ори, – я кивнул подбородком на дверь в кухню, где мать хлопала кастрюлями.

Она шагнула ближе.

– А пусть услышит! Пусть узнает, какой ты на самом деле! – в ее глазах задрожали слезы.

Я опустил голову и горько кивал.

– Ну почему ты так со мной?

– Я не могу больше. – Я поднял взгляд. И это был не я – в зеркале ее глаз был кто-то чужой, иссохший, злой.

Она застыла. Как будто я ударил.

– Все, не видишь? – я развел руки в стороны. – Со мной покончено.

– Ты из-за нее совсем больной стал. Жестокий. Отстраненный. Я совсем не знаю тебя.

– Не знаешь, – кивнул. – Я тебе не понравлюсь.

– Прекрати, – она подалась вперед, хватая меня за руки. – Ты пугаешь меня… Ты не такой, ты самый добрый. Самый нежный! Ты хороший человек! А сейчас… кто ты вообще?!

Я опустил глаза.

– Кусок дерьма. И муж из меня дерьмовый будет.

– Будет ли? – ее голос сорвался в нервный смешок.

– Не будет. Больше ничего уже не будет.

– Закончилось, все? – ее губы дернулись в какой-то ядовитой улыбке.

– Я закончился. И я не могу это исправить, – покачал головой. – Тебе без меня лучше будет. Сейчас это звучит как тупая отмазка, но ты поймешь потом. Счастливая будешь, вот увидишь.

– Ты что, собираешься все бросить? Меня бросить? – глаза наполнились слезами. – Вот так? Сейчас? Ты мне нужен, слышишь?! Только ты!

Слова прожгли меня. Но изменить ничего не могли.

– Ян… – я выдохнул.

– Нет-нет-нет! Молчи!

Она тряхнула меня за плечи.

– Вернись, пусть мой Ромка вернется! Этот не мой, не мой! – она глотала слезы.

Я взял ее ладони и с чувством сжал.

– Прости меня, я перед тобой очень виноват.

– Ты… ты ее что, любишь?

Я молча держал ее руки.

– Ты же меня любишь, а так не бывает! – замотала головой, разбрызгивая по щекам слезы.

– Возвращайся домой. Я твоим другом был всегда, им и останусь. Но жениться лучше не будем, Янка.

Она застыла. Лицо побелело, губы дрогнули, как будто я ударил.

– Господи, – она выплюнула нервный смешок, – ну за что эта девка появилась в нашей жизни?!

Она растерянно осмотрелась по сторонам, будто искала ответ на свой вопрос.

– Посмотри, что она сделала с тобой. Со мной, – она смахнула слезы. – Из-за нее чуть убийцей не стала! – она вскрикнула и осеклась, глянув на дверь. – Я спать не могу…

Она помолчала, всхлипывая.

– Ты не поймешь, каково это, когда твой родной запах смешивается с чужим, – она поморщилась. Я поднял на нее глаза. Все еще помнил незнакомый одеколон на дрожащих руках, что хватали меня за лицо в квартире на восемнадцатом этаже. Тошнотворный. – Хуже этого не бывает.

Ее лицо исказилось. Я перестал его узнавать. Она потянула кольцо с безымянного пальца. Я отчаянно перехватил ее руку, стиснул.

– Пожалуйста, оставь, пусть у тебя будет.

Я чувствовал себя ублюдком, это чувство как кислота прожигало нутро.

Она вытащила кисть.

– Ты с ней не будешь все равно.

И тихо ушла.

Из комнаты. Из квартиры. Из моей жизни…

Дни слиплись в один вязкий ком. Я метался по мастерской, как пес на цепи. Не мог найти места. Иногда сутками валялся дома на полу, будто из меня вынули кости. В темноте. Не жрал. Не мылся. Не двигался. Лежал, вглядывался в трещину на потолке. Поломанный, заржавевший.

Елки-клапаны, казалось, даже кровь застаивалась в венах, густая, липкая, как отработанное масло. Тело выламывало, будто через него пропускали ток, пальцы сводило судорогой, и я цеплялся за пустоту, как будто хватал ее за горло.

Сны сносили крышу: то она была рядом, теплая, хохотала, пахла кожей и потом; то исчезала, таяла у меня в руках, оставляя на ладонях холодный конденсат. Просыпался с хриплым криком, мокрый от кислой вонючей испарины, с трясущимися руками, как наркоман без дозы.

Сидел на полу, обхватив голову, и думал, что развалился на гайки.

Плевать было, кто что скажет, я был зависимым от нее до боли в ребрах.

Я ее сегодня ненавидел. Упорно. Отбито. До дрожи в кистях. До хруста в челюсти. До рвоты. Так же завтра и любил. Разрываясь.

Я горел. Желчью, яростью, отвращением.

Нежностью, тоской, влечением.

Она терзала. Ерзала внутри меня. Пеклась. Царапалась. Выть хотелось без нее.

Я хотел ее всю. Хотел видеть ее злые глаза. Нюхать горячую пульсирующую шею. Я хотел вернуться в ее ненависть.

Это была уже не любовь. Это была ломка.

С ней было по-настоящему. Реальное. Грязное. Живое. Теперь же все было как в аквариуме без воды: бьешься в стенки, а дышать все равно нечем.

Ермолаев снился по ночам.

Как выбрался из ее постели, началось снова.

Потные бредни каждую ночь. Просыпался пуганный с расширенными зрачками и бешеным сердцем.

От звука приближающихся сирен впадал в ступор каждый раз.

Порой ловил взгляд мента на улице, и сердце пиналось так, что ребра болели.

Мне казалось, что вот-вот все: сдадут, найдут, поймают.

И я шел домой, закрывался в ванной, упирался лбом в холодный кафель и говорил себе:

– Ну и чего ты стоишь? Иди. Сдайся. Сдохни честно.

Все равно просрал свою жизнь.

Но не шел. Трусил.

Да и было жалко мать. Такого дерьма хлебнет.

Я выдернулся из сна, будто кто-то пнул под ребра ломом. Грудь скрутило так, что воздух вышел из легких со свистом.

Кожа липла к простыне, я тонул в собственном поту. Тело было тяжелое, как приваренное к дивану. Пахло кислой тоской.

Потолок плясал в глазах, серый, чужой, давящий. Я вцепился в мокрую простыню так, что костяшки побелели, и ощутил, что пальцы дрожат, как у наркомана.

Внутри что-то ухнуло. Я будто летел вниз головой в шахту лифта.

– Сука… – выдохнул сквозь стиснутые зубы. – Сука, Варя…

Кулаки уперлись в диван. Зажало спину судорогой, мышцы задергались, как от электрошока. Казалось, что тело вот-вот взорвется изнутри и разлетиться на сраные ошметки.

Я сорвался с дивана. В ванной сдернул кран, ледяная вода хлестала по коже, но не остужала. Вода смывала липкий пот, но не вымывала ее из головы. Лицо горело, будто меня ткнули носом в костер.

Я выдернул с полки футболку, натягивал ее на мокрое тело и уже бежал вниз по лестнице. Ноги ватные, но я летел, перепрыгивая через ступеньки. Сердце било по ребрам.

С мокрой башкой я вырвался из подъезда.

Похуй. Пусть гонит взашей. Пусть дерется. Царапается. Пусть обзывается. Орет. Пусть не прощает…

Я не хочу без нее.

Я стоял у ее двери как придурок. В сырой футболке, с замерзшими пальцами, с промокшими ботинками. Смотрел на этот сраный звонок.

Пальцы слипались от пота, хотя руки были ледяные. Я не нажимал.

Ссал, да.

Я зажмурился. Перед глазами снова мелькнуло ее дикое лицо. Как она стояла передо мной на коленях. Как цеплялась за меня. Как выла. Я слышал скрип ее ногтей о джинсовые штанины. И ее отчаянный плач…

И вот теперь стоял как гребаный пес под дверью. Не зная, примет ли обратно.

Гаечный ключ мне в глотку…

Я все-таки нажал.

Раз.

Два.

Тишина.

Вдохнул медленно. Выдохнул будто на дыбе.

А если она снова исчезнет? Насовсем?

Я дернулся и забарабанил кулаками по двери.

– Варя! Варя! Блядь, Варя!

Сердце пиналось как бешеное. Словно почувствовало ее за дверью.

Шаги. Щелчок.

Дверь дернулась. Скрипнула. И открылась.

Она стояла босая, в светлой футболке до середины бедра, с растрепанными волосами, с кругами под глазами. Моя футболка? Или нет? Какая, к черту, разница, если я смотрю на нее и не могу дышать. Как будто вот здесь, на пороге, остановилась вся моя гребаная жизнь.

Она подняла на меня глаза – и все.

Меня скрутило. До кончиков пальцев. До пищевода. До последнего захлебнувшегося в груди вдоха.

Вот она.

Вся моя тоска. Вся моя вина. Моя ненависть и моя любовь.

Варька.

Эти мои чертовы васильковые глаза…

Голые, уставшие, беззащитные.

В них был и страх.

И усталость.

И боль.

И что-то, что разбило меня к чертовой матери.

Тоска хрустела между нами, как лед под ногами. Воздух был густой, будто липкий мед, в котором кто-то утопил все наши слова.

Я не знал, как начать. Что сказать. Чем заглушить все внутри, что шевелилось и выло.

– Привет, – выдавил я. Голос треснул пополам. Глотка тесная стала.

Она молчала. Смотрела на меня. Я не понимал, о чем она думает. Прогонит теперь осла…

Я не дотрагивался. Не имел права. Просто смотрел.

– Я…

Я сделал шаг вперед.

Она не отступила. Стояла, как вкопанная. И только слезы катились. Медленно. Беззвучно.

Слова застряли, будто гвоздь в горле. Я втянул воздух, опустил голову.

– Я сдох без тебя.

Она стояла. Дышала. Не сводила с меня глаз.

Я чувствовал, как в груди что-то надорвалось. Треснуло по швам.

– Я, блядь, сдох без тебя, слышишь? – выдрал из самой груди – и задохнулся. Подавился воздухом, слезами, соплями.

Я пытался сглотнуть их и свой колючий кадык.

– Варька…

Ее губы дрогнули. Щеки вспыхнули.

– Прости меня, родная.

Ее лицо вдруг дернулось, словно я влепил ей пощечину. Я сглотнул. Вспомнил первый раз, когда целовались по дурости.

– Скажи, что мудак. Что ненавидишь. Дерись. Ори. Расцарапай глотку. Да хоть перегрызи, я слова не скажу. Не гони только. Не гони, я больше не могу…

Она сделала шаг ко мне.

И все внутри меня затрещало.

Я видел: она тоже больше не выдерживала.

Двое. Потерянные. Изрезанные. Уставшие до невозможности.

Но все еще отчаянно тянущиеся друг к другу.

Я взял ее холодные ладони и приложил к своим щекам. Горячо. Нежно.

Я дома…

Вжимал пальцы в кожу, чтобы чувствовать ее. Чтоб она меня почувствовала тоже.

По ее щекам рухнули тяжелые капли.

Такие же потекли по моей носоглотке.

Только бы я не потерял ее насовсем, только бы смог выпросить прощение.

Потому что иначе – конец.

Я рухнул перед ней на колени, обхватил дрожащие голые ноги. Пол под ними был ледяной, жесткий, будто специально хотел вдавить мою вину глубже в кости. Я был виноват до чертей. То мерзкое слово до сих пор жгло язык. Я услышал собственные всхлипы, такие, что стыдно было бы любому мужику. Я стискивал ее руками и плакал, как сопливый ребенок. Уткнулся лицом в живот и задыхался от ее теплого знакомого запаха и сраного стыда, пока она обнимала мою голову.

Мы стояли на пороге, сломанные, перепачканные болью, прижавшись друг к другу как два утопленника, выброшенные одной волной.

Эпизод 39. Я тебя за всех любить буду!

Варя

Я вцепилась в него так, будто от этого зависела моя жизнь. Может, так оно и было. Я прижимала его лицо к своему телу. Давила на затылок жадно, как безумная. Утопала в нем пальцами.

Он был горячий. Настоящий. Здесь.

Я без него голодала.

Мерзла.

И он пришел.

Я больше не хотела его отпускать.

Эгоистично. Капризно.

Вот бы так можно было…

Он поднялся с пола, подхватил меня на руки, как ребенка, понес в комнату. Я обвила его ногами, прижалась, будто хотела врасти в него. Он был в куртке, в ботинках, пах улицей, ветром, собой. А я в одной футболке, голая под ней, голая перед ним, обесточенная. Кожа липла к ткани, а сердце дергалось.

Он сел на диван и притянул меня к груди. И я легла на него, как кошка, вжавшись лбом в его шею. Он гладил мне волосы, лицо, укачивал, шептал что-то невнятное. И с каждым шорохом его пальцев по моей коже шли волны мурашек. И боли.

– Прорвемся, Барбариска, – терся губами о макушку. – Все будет. Без дерьма будет.

Он говорил и говорил, тепло, надрывно, будто молитву читал, будто заговаривал нас на счастье, которого не будет. Его руки терялись в волосах, сердце стучало гулко, отчаянно. Он был моим якорем, и при этом сам тонул.

А я не отвечала. Потому что не могла. Слова упирались в горло, и только слезы катились, медленно, беззвучно. Горько, как яд. Я тихо всхлипывала, и каждый мой вдох будто резал его изнутри. Он дышал шумно, глубоко, как зверь, загнанный, но решивший жить. Я держалась за него, вжималась в грудь, цеплялась пальцами за ткань куртки, и чувствовала, как умираю.

Он обнимал ладонями мои щеки, целуя их. Рисовал будущее, где были мы. Где он просыпается рядом, гладит мои лопатки, варит кофе. Где мы смеемся, спорим о сериалах, обнимаемся на кухне среди крошек.

Где он дома. Где я не одна.

Я лежала на нем, слушала, как его сердце грохочет в груди, и чувствовала, как оно давит, будто мы оба в одной тесной клетке. Каждая его ласка была как новая ссадина.

Внутри не было крика, только тихий, вязкий ужас: я задыхаюсь.

Мне казалось, что мы тонем в этой любви, цепляясь друг за друга под водой. Он жадно держал меня, я вонзалась в него ногтями, а над нами уже захлопнулась поверхность. Мы махали руками, пытаясь спастись, но чем сильнее держались друг за друга, тем глубже тянуло вниз.

Грудь сжимало так, что не было сил вдохнуть. Пахло им, этой солью, металлом, мокрой тканью куртки, и от этого я умирала еще сильнее. Единственный воздух, который оставался, был там, где не было его...

Он отстранился и заглянул мне в глаза. Ласково, по-глупому влюбленно.

Я сжала его лицо ладонями, провела пальцами по влажным ресницам и вдруг поняла: если не скажу сейчас, мы утонем оба.

Попыталась встать.

– Не, – он дернул меня на себя, – в лицо говори, – он испуганно водил по мне глазами. Чувствовал… – В упор бей, Барбариска, – в глаза его наплывали слезы. Не срывались, но подрагивали отчаянно. Щеки покраснели.

Я молчала. В комнате слышно было только, как поскрипывала кожаная обивка под нашими сжавшимися телами. Тишина резала кожу сильнее слов. Я смотрела в его лицо, родное, теплое, беззащитное, и сердце сжималось в тугой, болезненный ком…

– Я уезжаю, – вдруг, наконец, выдохнула из себя.

Он замер. Руки соскользнули с моей спины. В его груди что-то хрустнуло, я это почувствовала.

– Что? – переспросил.

Хрипло. Рвано.

Будто горло прожгло.

– Завтра.

Он отстранился.

Паника. Ужас. Взгляд затравленного зверя.

Глядел, будто не узнавал.

– Это шутка такая у тебя? – его лоб поморщился.

Я покачала головой. Я уже не могла остановиться. Это был конец пути, ему надо было это осознать.

– Не получилось, Ром, – поджала губы, чтобы не разреветься, – у тебя тоже не получилось, – перебирала пальцами ворот его куртки. А потом нервно ухмыльнулась: сердце брыкалось.

Он сдернул мои руки и поймал взгляд. Сердился. Пугался.

– Меня… сложно любить. Даже у матери с отцом не вышло, – я выплюнула ядовитый смешок. Он сжал мои пальцы. – Все пытались, но никому так и не удалось. Хорошенькая, все так хотят меня любить, – засмеялась рвано, судорожно. – А потом бегут от меня, как от чумы. Как ты в ту ночь. С таким же презрением в глазах, – я сглотнула и посмотрела в сторону. – Я их и не останавливала, – зашептала. – Только тебя хотела удержать.

– Варька, тормози…

– Я знала, что не стоит. С самого начала знала. А один отчаянный мальчишка переубедил меня, – я закрыла глаза. – Но он тоже ушел.

– Я больше никуда не уйду! – сильные руки давили мне на спину, прижимая к его груди. Пальцы дрожали на лопатках, в голосе лязгало отчаяние. Он трясся всем телом, как в припадке. – Можешь что хочешь говорить. Срал я!

– Нет, Ромка, нет, с нас хватит, – прислонилась к его лбу своим.

– Ты что несешь вообще?.. – голос у него надрывался, но не сдавался. Он еще верил. Глупый. Любящий.

– Я больше так не могу, – я шептала, коснувшись пальцем его обветренных губ. Сухие, потрескавшиеся, пахнущие морозом и страхом. – Я очень устала от себя. И ты устал.

– Я облажался! Но не неси этот бред! – он обхватил меня крепче за бедра и вжал в себя. Его сердце заколотилось.

– Мне было хорошо с тобой…

– Заткнись, – он закрыл лицо ладонями и откинулся затылком на спинку дивана, шумно выдохнув. Я медленно поднялась с его колен. Он покачал головой.

– Ты попытался, Ромашка, – я шептала тихо. – Спасибо за это.

Он сорвал руки с лица, уставился в меня. Глаза воспаленные, покрасневшие.

– Я смогу. Ты меня слышишь?! – вскочил, схватил за плечи и встряхнул. – Никто не сможет, а я смогу! Посмотри на меня! – тряхнул.

– Рома, пожалуйста, – я сжималась, видя его агонию. Он горел. В каком-то бесовском, разъедающем пламени.

– Я буду любить тебя так, что дышать не сможешь, ясно тебе?! – он трясся, схватился за мое лицо, пальцы врезались в щеки. – Задушу тебя этой гребанной любовью!

Он сорвался, завопил, а я замерла, будто неживая. Эти слова ударили в меня, как хлыст. Но тело больше не могло реагировать на боль. Я потратила всю себя…

По его щекам потекли слезы. Настоящие. Теплые.

Он умолял глазами.

– Ты даже не представляешь, как этот мальчишка может за тебя бороться, – зарычал. – Я зубами в тебя вцеплюсь, поняла?

Он повалился на диван, утянув меня с собой, навис надо мной, забрызганный слезами, с багровым лицом и рваным дыханием.

– Я тебя за всех любить буду! – он заорал, нависая надо мной. Красное лицо и мокрые от слез глаза. – За каждого, кто не смог! Ясно тебе?!

Уткнулся лицом в мою шею, зубами стиснул край футболки и застонал тихо, выдавливая слова:

– Сдохну, но не отпущу.

Я смотрела в его глаза и проваливалась. Там была бездна. Такая же, как и во мне. Мы были двумя психами, отчаянно вцепившимися друг другу в горло.

– Отпустишь. Как всегда отпускал, – погладила его по щеке. Он сдер мою руку. Его затрясло.

Я помолчала немного.

– Нужда отвратительна, Рома. Я это поняла еще в детстве. И я брала от жизни все, потому что боялась хотеть и не получить. То, что есть у других. Например, у одной девочки-ветеринара, – слезы щекотали веки. – Прости, что со мной так трудно…

Он схватил меня.

– Дура, дура ты! – пальцы впились в щеки. – Варя, блядь, очнись, хорош. Наказала уже, не добивай!

– Я больше не стану нуждаться в тебе. Ни в ком и никогда не стану.

– Не придется, потому что я больше тебя не оставлю.

Он стиснул зубы, сжал меня до боли.

– Ты любишь меня?

Мой вопрос его дезориентировал. Лицо дернулось, словно от пощечины.

– Сильно, – выдавил сипло.

– Значит, отпустишь, – я гладила его мокрые щеки. – Если останусь здесь – погибну, Ромашка. Не могу больше. Думала, сильная, справлюсь, но после всего… – я замолчала. – Я выбрала себя, впервые.

Он сжал губы.

– Я тебя люблю, я не врала тогда, – провела рукой по его горячему затылку, – и отпускаю. Потому что тебе без меня будет лучше.

Он мотал головой.

– Рома, я все равно уйду, ты это знаешь. Это не твое наказание. Я не от тебя ухожу, от себя убегаю. От этой жизни. От Барбары, наверное.

Его глаза потухли. Он тяжело дышал, будто каждый вдох – это пытка. Он все понял.

– После всего, после тебя, я не уживаюсь с ней…

Он молчал. Смотрел с болью, с растерянностью, с криком в глазах.

И я молчала. Потому что знала: я его теряю. И это омерзительно правильно.

Но как же больно было прощаться, когда тело еще ощущало его тепло.

Я видела, как в нем все рушится. Как ломается что-то внутри. И все, что я могла, – это тихо гладить его лицо.

И пусть мы были рядом. Но это уже было прощание. Смертельно тихое. Пожалуй, последнее.

– Полежи со мной, – я поджала губы. Он стянул куртку и свитер, сбросил обувь и опустился рядом боком, притянув меня к груди. Сильные тиски рук сжимали отчаянно. Я хваталась за его предплечья и старалась дышать ровно.

Какое-то время мы просто застряли в теплых объятьях друг друга. Но покой не приходил, внутри все кипело.

Он водил губами по моей макушке. Нежно. Мягко. А я думала лишь о том, что завтра его не станет…

– Я поеду с тобой.

Я дернулась и повернулась в его руках.

– Что ты несешь? – уставилась в его лицо. – Ты даже не знаешь, куда я еду! Боже, Рома, что за ребячество, остановись уже… – я вздохнула.

– Ты не можешь остаться в моей жизни. Мне нет места в твоей. Наша же подойдет обоим.

– Не дури, – я покачала головой. От его слов в груди погорячело.

– Твоя жизнь уже и тебе не подходит. Свою я похерил знатно, а без тебя в ней вообще ничего не останется. Так куда мы едем?

– Ты не серьезно, – я хотела подняться, но он не отпустил.

– Я разворотил твою жизнь, ты прошлась по моей катком, мы друг другу задолжали новую, нет?

– Ты больной, – я закрыла глаза.

– Работу я найду везде, поверь. Две, если нужно. А теперь говори, какой план.

– Питер.

– Фух, слава богу, а то у меня нет загранпаспорта, – он рассмеялся. – И что в Питере?

– Я родилась там. Всегда хотела вернуться и открыть цветочный магазин на набережной, – я повернулась на спину и уставилась в потолок. Я так хорошо представляла его в своей голове. Светлый, уютный, с запахом цветов и Невы.

– О как.

– Я в свое время училась на флориста.

– И как назовешь магазин?

Я повернула к нему лицо.

– Я еще не думала об этом.

– Ну ты даешь! Это же самое главное! Без меня никуда, ей-богу, – он забавно прицокнул языком. – «Цветы барбариса» пойдет.

– Мне нравится, – я улыбнулась.

– Пусть это будет единственное, что останется от Барбары.

Он погладил меня по руке.

– С жильем я решу, у меня в Питере есть хороший друг…

– Квартиру я уже сняла, – я не дала ему договорить. – Порядок.

– У меня есть деньги, подкопил мальца.

– Те, что собирал на свадьбу? – я поморщилась.

– Давай ты не будешь об этом думать. Это не твоя проблема.

– Ты ведь не поедешь со мной.

– Это мы еще посмотрим.

– Не сможешь бросить все, – я поджала губы. Черт, я слишком часто обжигалась о него.

– Ты не знаешь, на что я пойду ради тебя. Не проверяй меня на прочность, – сильнее притянул к себе.

– Не обещай мне ничего.

– Хорошо. Я просто приду на вокзал.

– Я не буду ждать тебя, Рома.

Сердце его ударяло мне в лопатки все сильнее. Мои глаза наполнялись слезами.

– Просто скажи, во сколько поезд.

– Полуденный «Сапсан».

Мы молчали какое-то время.

– Пожалуйста, только не исчезай снова, – вдруг он заговорил мне в волосы. – Дай мне успеть.

Я смотрела, как он натягивает ботинки у порога.

– Я решу свои дела, увидимся на вокзале, – он выпрямился. – Не прощаемся, – он подмигнул. Я схватила его за руку.

– Нет, давай попрощаемся.

Он застыл.

– Зачем это?

Я облизала губы.

– Не, Варя, так не пойдет! Я же сказал, что приду! Даже если небо к херам рухнет! – он заорал. – Ты совсем мне не веришь?! Я больше не подведу тебя, ясно? – он схватил мое лицо в ладони и заглянул в глаза. – Посмотри на меня, разве я животное и смогу так поступить с тобой?

– Рома, не надо таких громких слов, – я отняла его руки. – Послушай, – сжала его пальцы, – ты имеешь право передумать. Если ты не придешь, ничего страшного, – слезы выдавали меня с потрохами. Я нервно усмехнулась. – Я не надеюсь, слышишь? – капли щекотали шею. – И я переживу, ты знаешь, я сильная, не такое дерьмо переваривала, – я подняла его руку и поцеловала пальцы. – Я очень тебя люблю, Ромашка, – лицо дрогнуло, – каким бы ни был исход этой истории. Даже если она закончится здесь, ты уже стал лучшим воспоминанием.

– Я тебе все в поезде скажу, – его кадык дернулся, губы задрожали.

– Скажи сейчас. Пожалуйста, – прижала его руку к своему лицу.

– Не буду, – он мотнул головой. Я заметила слезы у него в глазах. – Нахера?!

– Мы никогда не знаем, какие наши слова станут последними.

– Я не буду играть в эту тупую игру! – он поморщился и отшагнул. Я дернулась и обняла его, останавливая.

– Спасибо за все, что ты для меня сделал, – я припала щекой к его шее. – Если не сможешь прийти, – я зажмурилась и вцепилась в него крепче, – я буду жить дальше. И ты живи, как до меня жил, – у меня голос срывался. – Но больше не ищи меня. Не возвращайся в мою жизнь, там в ней тебе больше не будет места, – я вжалась в него. – Забудь, и я тебя забуду, – меня затрясло. – Если решишь не приходить – значит, ты меня вычеркнул.

– Я так с тобой не поступлю! Что ты городишь?! – он срывался.

Я отстранилась и приложила ладонь к его губам. Его лицо горячее, ресницы мокрые.

– Не обещай, не придется нарушать обещания, не будет считаться предательством.

Он стянул мою руку.

– Приедем и сразу пойдем на набережную присматривать место для магазина, поняла меня? – он поцеловал мою ладонь.

– Иди, Рома, – я выдавила жалкую улыбку. Сердце екало. Я говорила ровно, будто репетировала это прощание заранее. А внутри всё сыпалось, как стекло. Он захлёбывался словами, а я пряталась в свое напускное безразличие, как в броню. Только так я могла выдержать его глаза и не сорваться.

– Скоро увидимся, Барбариска, – он чмокнул меня в висок и выскочил за дверь.

А меня вдруг повело в сторону. Я припала к стене плечом и выдохнула, покрываясь неприятной дрожью.