Текст книги "Цветы барбариса (СИ)"
Автор книги: Стелла Майорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)
Он застыл. А я не дрогнула.
Будто кто-то предусмотрительно выдрал сердце и оставил внутри холодную бетонную плиту.
Все уже было мертвым.
Внутри.
Между нами.
Он просто еще этого не понял.
Эпизод 27. Я, бать, облажался
Рома
Мы лежали рядом.
Тишина звенела, как шина по мокрому асфальту.
Думал, сдохну сегодня.
Я хотел быть для нее чем-то хорошим. И чуть не прикончил…
Ее кровь еще темнела под моими ногтями.
Я знал, что однажды на нас выльется все дерьмо, но не так.
Блядь, не так.
Я гладил ее по голове. Осторожно. Как по хрупкому стеклу. Хотел, чтоб ей больше не было больно. Никогда.
В груди свербело. Давило. Как будто сейчас все заглохнет к херам.
Я присел. Взял ее ладони. Надо было уже сказать. Слова были слишком тяжелые и давили на язык.
– Попросить хочу, – смотрел на одеяло. Как будто оно могло подсказать, как всю херь объяснить. Говорил с ним, не с ней. Потому что глядеть в глаза не мог. Сука.
Только не ненавидь меня, Варька.
– Не выдавай Янку, – выдохнул. Быстрее, чем собирался. Будто выстрелил. Себе в ногу.
Трусливо сжал ее руки.
Последнее, о чем мог ее просить. Чувствовал себя сраным мудаком.
Поднял глаза.
И закоротило.
Лучше бы не смотрел.
Она молчала.
Смотрела мимо меня. Будто я был пустым местом.
Пиздец.
Нет-нет-нет, стой, родная. Не молчи, не гаси меня так.
Грудак сдавило. Как будто в нем заело поршень.
Я хотел что-то проорать, побыстрее, погромче, чтобы успеть, чтобы не ускользнула.
Но язык деревом стал. Я уже все проебал.
– Варька, ну из-за меня ж все, – нужно было объясниться, но хер знает, как. – Я виноват перед ней.
– Я тоже виновата перед ней? – она перевела взгляд в окно.
За грудиной пекло.
– Нет, на мне все, – я отчаянно мотал головой, чтобы поверила.
Но она больше не верила мне. Даже не взглянула. Я задыхался от сраной беспомощности.
– Ну не вывезет она, понимаешь? – пробормотал, будто извиняясь. Жалко. Тупо. Да и она уже не слышала меня.
– Понимаю, – сказала. Тихо. Безразлично.
Будто огрела по башке.
Что-то внутри треснуло. Хрустнуло.
Она посмотрела на меня и замерла.
Ее глаза ничего не выражали.
Я видел такие ее глаза только раз. Когда пришла ко мне из-под кулаков Ермолаева…
Варя. Варька.
Я не такой, я не он, я не пытаюсь сделать тебе больно!
Она моргнула.
Холодно. Безучастно.
Я больше не существовал.
Я не достучусь до нее.
Не подпустит к себе.
Блядь. Блядь. Блядь.
– Я должен защитить ее, – сказал. И сразу понял, что вбил себе последний гвоздь в крышку.
– Должен.
Одно слово.
И она исчезла.
Она смотрела на меня как на предателя.
Нет, хуже.
Как на чужого.
Как на… врага.
Я раздавил нас своими же руками. Ее раздавил. Раненую. Уязвимую.
Варька, ну не могу иначе… Давай перетерпим этот хренов разговор. Нельзя без него.
– Если заявишь на нее… я скажу, что я сделал.
Дурак. Гребаный болт. Что ты несешь?
Но я должен все ей сказать.
Взгляд ее вдруг изменился, как по щелчку.
И мир рухнул.
Шмякнулся на меня, как бетонная плита.
Она не кричала. Не плакала.
Просто тихонько умерла. Прямо передо мной.
Хотелось завыть. Просто завыть, как подстреленный зверь.
И махать кулаками, разнося все вокруг, пока кожа не лопнет, пока руки не собьются в мясо. Пока не станет больнее, чем внутри.
Но я просто застыл. Горло сжалось. Мозг плавился. Все плыло перед глазами.
– Я ничего не скажу, – прошептала.
Похлопала по рукам. Как покойника. Таким я себя и чувствовал.
Как будто ставила точку.
И отняла от меня свои ладони.
Забрала себя.
С концами.
И вот тогда меня по-настоящему накрыло.
Не злость. Не обида.
Страх. Дикий, холодный, животный страх.
Я испугался. До усрачки.
– Тоже хочу у тебя кое-то попросить взамен, – сказала, улыбаясь. Страшно. Горько. Разочарованно. Аж кровь стыла.
Варька, подожди, Варька…
– Все, что скажешь, – прохрипел.
Я бы отдал ей свою печень на тарелке, только бы осталась.
Пытался поймать ее взгляд. Пытался вернуть. Но я больше ни черта не значил.
– Обещай.
– Обещаю, – кивнул тут же.
– Ты сейчас выйдешь за эту дверь, – ее голос глухой и бесцветный, как пленка старой записи, – и больше никогда не вернешься в мою жизнь.
Грудак стиснуло.
Мотор затрещал.
Пиздец.
– Ни хера, Варька, ты че? – голос вибрировал и ломался. Я срывался на крик.
Но она не смотрела. Не слушала. Не хотела меня. Стерла.
– Ты пообещал, – она следила за снегом за окном.
– Не! Не! Ты охренела? – я аж воздухом захлебнулся. – Эта не та цена, не, – снова мотал головой, как гребаный болванчик. – Говори, что хочешь, делай что хочешь, на такое я не согласен. Похер. Не будет так! Ты важнее всего.
Она улыбнулась вдруг. Ядовито. Беспощадно. Словно смотрела, как подыхает покусавшая ее крыса.
Перевела на меня безразличный взгляд.
– Пошел вон, Рома.
– Хер с два! – я вскочил на ноги. Готов был вцепиться зубами в косяк, в пол, в нее. – С места не сдвинусь! – схватил ее за лицо.
Она смотрела пронзительно. Удушающе, как борцовский захват. Она ненавидела меня. Твою мать.
Ее у меня больше не было.
– Варька… – так звучала беспомощность. Ее имя прилипло к небу.
– Это от большой любви, да, Рома? – сжала губы. Я кивнул. Еще раз. – Но не ко мне.
– Я тебя не отпущу! – вдавил пальцы в ее щеки, будто хватаясь за нее из последних сил.
– Я больше тебя не хочу.
Ее лицо краснело от моих рук. Требовательных. Трясущихся.
– Ты мне не нужен, – смотрела твердо мне в глаза, словно не врала. Сука, я перед ней как беспомощный щенок. – Я больше не хочу тебя видеть. Никогда.
Не делай так, блядь! Хорош!
– Здравствуйте, – дверь открылась, и в палату ввалился мужик, следом еще двое, – капитан Гурский, хотел бы задать вам пару вопросов, – глянул на нее, потом на меня. Мои руки отлипли от ее лица. Я встал. Молча. Сгорбился.
Уставился на Варю. Вдруг подумал, что если выйду, больше не увижу ее. Прирос к полу.
– Мы разговариваем так-то, – я сверкнул глазами. Откуда нарисовался?
– Роман Сергеевич, вас попросим проехать с моим коллегой в отделение.
Холод пошел по позвоночнику. А если что разнюхали про Ермолаева? Пиздец.
– Иди, с ней все будет хорошо, – Варя прошептала, улыбнувшись на прощание своей разбитой улыбкой. От слез в ее глазах мне похерело.
Закончилось.
Я все просрал.
Я мотал головой.
– Потом договорим, – она медленно моргнула.
Я тогда не понял: не договорим. Она врала, чтобы избавиться от меня. А я очень хотел ей верить.
Поплелся за дверь. Лейтенант с какой-то дурацкой фамилией и торчащими ушами шел со мной по коридору.
Я остановился у сестринского поста.
– Здрасьте… девушку из 309 палаты когда выпишут?
– Ой, не раньше следующего понедельника, – дежурная медсестра глянула на меня. – Ее еще будут обследовать.
Кивнул и на автомате пошел за лопоухим.
Я вышел из отделения на мороз. Про Ермолаева речи не шло. Зря только вспотел как проститутка в церкви. Расспрашивали, что да как с Варей было. Сказал, как есть. Пришел с магазина и нашел на полу.
Сука, вот бы стереть себе память и никогда не видеть ее такой в своей голове.
Я не шел, плелся.
По сугробам, по каше у кромки дороги, по обочинам чужих жизней.
К тому, кто ни разу меня не осудил.
Не помнил, как дошел. Просто вдруг оказался тут.
Кладбище начиналось внезапно.
За пустырем, где серый снег лежал комьями, будто недоделанная могильная насыпь. Грязный. С пятнами.
Ржавые ворота распахнуты нараспашку, как челюсть. Словно ждали. Меня.
Я остановился.
Мелкий мороз щипал кожу, но было не от холода гадко. А от здешней тишины.
Кованые покосившиеся створки. Петли скрипнули от ветра. На решетке обрывок черной ленты, стянутой узлом. Висела, как дохлая змея.
За воротами аллея. Голые деревья, скрюченные, как старики.
Ветки, как когти, цеплялись за небо.
Я шагнул внутрь.
И сразу почувствовал: здесь дышать труднее.
Как будто у земли был запах. Старый, прелый. Запах горя, впитавшийся в глинистую жижу под снегом.
На углу кособокая часовня. Без креста. С провалившейся крышей и разбитым окном.
Ветер зашуршал венками. Пластик стучал по камням.
Впереди бурелом из мрамора, крестов, табличек. Все в молчании.
Ни птиц. Ни собак.
Только ты и мертвые.
И у каждого свое место.
Потащился вглубь. Как в другое измерение.
Как будто назад уже нельзя. Как будто за спиной пропасть.
Снег скрипел под ногами, противно, будто все внутри ломалось. Руки мерзли, пальцы не слушались. Водка в пакете стучала о колено.
Я дошел до нужной плиты и остановился.
Снегом замело табличку. Протер.
– Привет, бать, – поморщился. Потому что он не отвечал теперь. Паскудно, оказывается, жить без «здарова, сына».
Пока есть, тебе оно не надо будто. Тебе не важно будто. Туфта. Даже без его подзатыльников тошно.
Ушел прошлой зимой вдруг. И зима, сука, так и не закончилась больше. Тянется, морозя кости. Мне и матери.
Сгреб слой снега с лавки. Сел. Холодная, задница заныла. Открутил крышку на бутылке и хлебнул. Щедро так заглотнул. Глотку опалило. Пошло по пищеводу, обожгло желудок. И хорошо. Пусть хоть что-то болит, кроме груди.
– Я, бать, облажался. По полной.
Глянул в небо. Снег падал лениво, пушисто.
На ресницах таял. На душе – нет.
– Все проебал.
Сжал кулаки. Щеки стянуло от мороза и злости. Втер водку в губы и продолжил:
– Наворотил дел. Со мной покончено, – ухмыльнулся жалко. – Нет такого шуфеля, чтобы мое дерьмо разгрести, бать. Пока хотел как правильно, угробил столько жизней, выходит. В голове одно, в сердце другое. Все время путаюсь. А когда надо быть сильным, сливаюсь.
Могила молчала. Только ветер выл.
– Сына твой – трус, выходит, хорошо, что не увидишь уже, – еще глоток.
Сердце поднывало. Пульс стал ленивый.
– Ты злился на мамку, что пилила. Что орала, бесился. Батя, хуже, когда они замолкают, – я присосался к стеклянному горлу. В голове только ее глаза. Те, последние.
Пустые. Отравленные.
Я их не переживу, пап.
Не смогу забыть.
Я закрыл глаза. Прижал ладонь к лицу. Хотел бы заплакать, да не смог.
– Я бы лучше сдох.
Выдох.
– Правда.
Снег все шел. Бутылка опустела. Руки задрожали.
– Бать, мне б так не помешало твое «не сцы, Ромчик, проходит и такое». Пусть пройдет, бать, пусть, блядь, пройдет… – уронил голову на руки.
Молчал и морозил зад.
– Прости меня.
Я не знал, кому. Отцу? Варе? Яне? Себе?
И небо молчало. Надгробие тоже.
А я сидел. Смотрел на снег. Он падал на ладони и не таял. Я как труп, окоченел.
И впервые в жизни не знал, куда идти дальше.
Эпизод 28. И будьте до усрачки счастливы!
Варя
Я выдала капитану слезливую историю о попытке покончить с собой одной взбалмошной девицы, где Рома и Яна – благородные спасители. Этого хватило, чтобы снять все подозрения. В своем изысканном вранье я всегда была неподражаема.
Его даже не смутило, что я расхаживала по дому «друга» в его футболке с голой задницей. Это уже лирика, правда?
В свое оправдание скажу: сдохнуть сегодня разок хотелось, тут я не соврала.
Дверь скрипнула и приоткрылась. Я по инерции повернула голову на звук, но никого не увидела. Протяжный скрип.
Я отвернулась от синего платья, проплывшего вглубь палаты.
– Вон пошла, – я села на постели: не собираюсь снова лежать перед ней как сломанная кукла. Свесила ноги и схватила рукой костыль у тумбочки. И вот я уже стояла на своих двух напротив нее. Вскинула подбородок. Она же не поднимала глаз. – Яблоки не принесла что ли? Ну ты даешь, подруга. Нехорошо к больным без гостинцев ходить.
Девка стояла и таращилась на свои сапоги.
– Если начнешь просить прощения, клянусь, размозжу тебе голову, – я стиснула костыль.
– Я без него не смогу, – тихо пролепетала она себе под нос, – а ты сможешь.
– Понеслась, – я вздохнула и сильнее сжала пальцы. – Он и так твой с потрохами, чего от меня хочешь? – я выплевывала слова. Как же больно, черт возьми. Она смотрела в пол и медленно качала головой. – Он тебя выбрал, – я бросила в нее, словно словами хотела разбить ей голову.
– Это не так.
– Не так, ты права. Он никогда и не выбирал.
Я вонзала в себя свои же слова, как штык-ножи. Чтобы неповадно было. Чтобы больше не быть наивной тупой дурой. Не доверять. Никогда. Никому!
– Он ради тебя сесть готов! – я повысила голос. – Какое еще подтверждение тебе надо?! А я просто случайный секс, поняла? Все очевидно, проваливай отсюда. И будьте до усрачки счастливы!
Только бы не зареветь. Вот позор-то будет.
– Я ничего не сказала ментам, расслабься, милашка. Мой подарок вам на свадьбу, – нервно хохотнула. Бок отозвался резью.
Психопатка чертова почему-то все еще стояла у моей постели как статуя.
– Чего тебе еще?! Не нужен мне твой Рома, – я отчеканила. – Никогда не был.
Наконец, подняла глаза. А вот я не смогла смотреть на нее: во рту снова появился привкус железа.
– Ты выйдешь в эту дверь и забудешь обо мне. Как и я о тебе. Я сполна рассчиталась с тобой, как считаешь? – я кивнула подбородком на повязку на боку. – Ты получила свое возмездие? Полегчало?
Она молчала.
Костыль впивался в мою ладонь. Я едва удерживала себя на ногах. От слабости и острой боли испарина покрыла поясницу. Я стиснула зубы.
– А теперь послушай меня: вы оба просто переступите меня и пойдете дальше, вприпрыжку и держась за руки. Усекла? Я пришла к нему сама. Его оставь в покое.
– Ты любишь его?
Нахрена тебе знать, подруга?
Кишки скрутило вмиг.
– Я себя люблю, – я расхохоталась, – больше никого.
Она отступила на шаг. Еще. А потом развернулась и сбежала.
Я смеялась и смеялась. Громко. Отчаянно. Чтобы не слышать собственных рыданий.
Я сидела на краю койки и чувствовала, как в груди расползается ледяная пустота.
Капельница щелкала ровно, капли падали, будто отсчитывали время до конца моей жизни.
Я смотрела на них и думала:
«Вот так и он: капля за каплей вытечет из меня, и ничего не останется».
Я закрыла глаза, но даже в темноте видела ее веснушки и слышала шорох платья.
– Нужно, чтобы кто-то привез ваши документы, – знакомая медсестра хлопотала у койки.
– Да, – я задумалась. Нужно было как-то выкручиваться. – Слушай, Алина, – я глянула на ее бейдж, – можешь одолжить свой телефон?
– Без проблем, – она нырнула в карман.
– Интернет есть?
Кивнула.
– Дай мне пару минут, – я подмигнула.
Когда она вышла, я нашла телефон приемной Макса. Он всегда сходил по мне с ума. Назвала секретарше мое имя. Оно подействовало чудесным образом: он ответил прямо во время совещания.
А через час был уже на пороге палаты.
– Барби? – огромный букет нежно-розовых пионов вошел первым. Палата тут же наполнилась интенсивным ароматом цветов. Где достал их в декабре? – Привет, красивая, – он опустил цветы и посмотрел на меня. Все с тем же обожанием.
Когда увидела его, впервые за день подумала: может, зря я ему позвонила? Хотелось нырнуть обратно в больничную койку, где пахло Ромой и кровью.
– Когда сказала, что в больнице, думал, ты была в машине Марка, – он подошел и поцеловал меня в щеку, – слава богу, ты в порядке.
Этот мужчина всегда был моим спасением.
И никогда моим домом.
– Спасибо, что приехал, – я взяла его руку, игнорируя непривычный холод, который вдруг ощутила.
– Палата ужасная, – он скривился. – Я сегодня же перевезу тебя в частную.
– Не нужно. Я хочу домой. Устала от этого места, – сжала его пальцы. Холодный металл обручального кольца привычно покалывал.
– Ты справишься? Наймем сиделку, – погладил меня по голове.
– Не нужно. Макс, мне надо кое-что рассказать тебе про Марка… – я теребила волосы.
– Я знаю.
Я вскинула на него глаза.
– Я искал тебя везде, думал… думал подонок убил тебя и закопал где-то, и просто сочинил байку, что ты чудесным образом сбежала. Где ты была?
– Спряталась, – опустила лицо. – Откуда ты узнал? – воспоминания сжали меня, как тиски. Заснеженные кусты туи будто снова закололи кожу.
– Урод хвастался направо и налево, как отделал тебя, – поморщился. – Сукин сын получил по заслугам. Я заберу тебя, не волнуйся ни о чем.
– Мои документы и вещи…
– Я все решу, малыш, – он погладил меня под подбородком. – А потом мы поедем домой.
Деньги и связи творят чудеса.
Уже к вечеру я была в огромной светлой квартире, что мне снял Макс. Словно и не было ничего, словно я никогда не падала с высоты этого пентхауса.
Я снова оказалась в своем мире. Идеальном, где не пахло мандаринами, гаражной пылью и теплом его ладоней.
Снова мне целовал плечи чужой мужчина с дорогим парфюмом.
– Я обожаю тебя, красивая, – Макс шептал мне на ухо. А я тихо морщилась от его слов, как от розг.
И слезы резали глаза.
И было очень больно.
Эпизод 29. Где ты, Варька?
Рома
Хочешь знать,
Как я тут?
Мне плевать,
Ее не вернуть.
Хочешь знать,
Каково мне здесь?
Честно говоря, знаешь,
Мне пиздец
Я плелся на автомате. Пошатывало. Не помню, как дошел домой.
Яна сидела на скамейке у подъезда.
Я сильно не хотел ее видеть. Никого не хотел.
Молча прошлепал мимо. Она поплелась за мной. По лестнице. В квартиру.
Да срать. Пусть делает, что хочет.
Скинул обувь, стянув один ботинок о другой, содрал куртку.
Меня потряхивало. В голове гудело, словно там была трансформаторная будка.
Молчаливая тень двигалась за мной по пятам. Давила. Сжимала воздух.
Я был не в себе. Хотел, чтобы она убралась. Просто исчезла. Хотя б до завтра. Чтобы я отдышался.
– Тебе надо поесть, мой хороший.
Я поморщился. В печенке закололо.
В кухне на полу развалившиеся пакеты c продуктами. Оранжевые пятна апельсинов на полу. Я хочу смотреть на них, никак не на лужу, которая впиталась в швы между плиткой.
Я прошел мимо.
На автомате достал ведро.
Налил горячей воды, плеснул моющее. Тряпку кинул. Намочил. Выжал.
Встал на колени.
И повел.
Раз.
Два.
Три.
Быстро. Рьяно. Как будто смогу стереть то, что здесь было.
– Давай я, Ром, – тихий голос ударил меня. Почти мученический. Мерзость.
Я без нее и дня не мог протянуть. А теперь не знал, как на нее смотреть.
Мы уже не те. Сука, все не то.
У меня не было больше невинной милой девочки, что любил со школьной скамьи. У нее не стало того добродушного парня, за которого собиралась замуж. Она в этой истории потеряла невинность, а я душу.
Пол скрипел под тряпкой. Мокро. Скользко. Пахло железом еще сильнее от горячей воды.
Руки дрожали. Я тер так, будто оттирал с себя воспоминания.
– Надо растение пересадить, погибнет, – она присела у разбитого горшка.
– Не трогай ее! – я приподнялся и только сейчас заметил раскинувшийся по кафелю тонкими стеблями барбарис. Желтые листья утопали в чернеющем пятне рассыпанной земли. Хрупкое растение покоилось на мелких осколках.
Я упирал в него глаза какое-то время. Под веками защипало.
Яна отступила от моего вопля.
Я молча отвернулся от нее.
Выжал тряпку.
Снова повел.
Бордовая каша. Капли на плитке как пятна в глазах.
– Нужно защищать то, что любишь, Ром. Любыми способами. Ради любимых можно разочек стать плохим. Пойти даже на самое страшное.
Тряпка остановилась на кафеле.
Как она это сказала…
Как будто топор в грудину вогнала.
– Ты изменился. Она сделала тебя диким. Себе подобным. Домашнего пса на улице покусала дикая бешеная сука. Понимаешь?
Я застыл. Я понимал. Не вылечиться. Я просто буду жить с этим вирусом внутри.
Не орешь, пеной не идешь. Но внутри все сгнило.
Я не смотрел на нее. Не поднимал головы.
Только тер.
Тер, тер, тер…
Пока руки не онемели.
Пока из-под тряпки не стала вытекать чистая вода. И пустота с запахом моющего.
Она не уходила. Я не знал, как заставить. У меня не было сил возиться.
У меня не было сил.
В холодильнике остатки водки. Той самой, что мы делили с Варей.
Глоток. Еще.
Обожгла, сука.
Я молча пошел в комнату. То, что от меня осталось.
– Рома, ты не нужен ей, – робкий голос за затылком.
Остановился.
– Она сказала, ты ей больше не нужен, – голос стал громче, настойчиво врезался в меня. Я зажмурился. – Не иди за ней, – голос срывался. Я просто стоял посреди коридора, будто застрял. Тесный узкий, он превратился в тоннель.
Ей лучше было б уйти и оставить меня подыхать. У меня внутри росла такая, сука, буря, зачем пыталась выпустить ее наружу?
– Иди домой, – прохрипел, не оглядываясь.
– Я тебя не оставлю! – она подскочила и встала передо мной. – Я не она, я не брошу тебя. Никогда не брошу!
– Завтра поговорим, – я хотел уйти в комнату, но она уперла руки мне в грудь.
– Даже не смей расстраиваться из-за нее. Она не стоит того. Использовала тебя и выбросила, – она приблизила ко мне заплаканное лицо. А я задумался: что она чувствовала, когда вгоняла лезвие моего ножа ей в бочину?
– Да, ты не она.
Ее лицо дрогнуло.
– Буду ей, хочешь? – ноздри дернулись. – Тебе с ней хорошо было? – она яростно сузила глаза.
Я не знаю, что случилось в следующий момент. В голове будто что-то лопнуло. Я схватил ее за горло и приставил к стене.
Она опешила и сразу сдулась. На меня смотрели испуганные круглые глаза.
– Хочешь знать, как я трахал ее? – я приблизил лицо. В ее глазах был ужас. Видимо, я выглядел устрашающе безумным. Меня трясло. Волна гнева была такой мощной, что я перестал контролировать себя.
– Ром…
– Что? – почти коснулся ее лица своим. Я чувствовал испарину на лбу. И конскую дозу спирта в крови. – Ты же говорила, передумала, – я яростно облизал губы, – не хочешь больше ждать. Не хочешь ведь? – я давил. Под моим напором она сжималась от страха. Дрожала, и это была не такая дрожь. Паника. Испуг. А я бесился еще больше и не мог остановиться. – Берешь свои слова обратно?
Она бы взяла, но страх парализовал ее. Она не знала меня таким. Я и сам не знал. Понятия не имел, что сделаю дальше. Меня разрывало на части.
– Не так легко стать ей, да? – я ухмыльнулся злобно и гадко. А потом нырнул рукой под ее платье, сжав бедро. Она шумно втянула в себя воздух и дернулась у моей груди. – Давай, скажи, что не хочешь, я отстану.
Прозвучало как угроза. Я пугал ее до чертей. Она едва могла дышать. Я злился еще больше. Я не хотел ее даже. Я ни хрена уже не хотел. Только чтобы этот гребаный день закончился.
– Че молчишь?! – я заорал ей в лицо. Она на секунду зажмурилась и немного отвернула голову. – Говори, чтобы отпустил. Говори! – я вопил. Дернул ее за бедро на себя, цепляя пальцами белье. Она сжалась. – Говори, чтобы убрал руки, ну же! – снова закричал.
Она только дергала губами и роняла слезы. Она не хотела.
Хороший Рома считал бы это с нее и отпустил.
Я считал тоже. Но предпочел проигнорировать. Мне было срать на ее чувства. Мне на все было срать. Я наклонился и впился в ее губы. Сильно, яростно, разрывая их языком. Будто наказывал. Я не целовал ее так никогда.
Я ни хрена не чувствовал. Я вжимался сильнее в ее рот – ничего. Отстранился. Огромные полные слез глаза смотрели на меня.
– Все с тобой понятно, – я бросил намеренно мерзко и отнял руки, как она вдруг схватилась за них. Слезы спали по щекам.
– Я согласна, – голос беззвучный. Вода текла по ее шее на ворот платья. Ее глаза просили меня отступить. Пощады просили. Умоляли не разрушать. Не делать больно.
Я понимал, как надо поступить.
Но не поступлю. Не сегодня.
Я расстегивал платье на груди. Быстро, чтобы напугать еще больше. Я ждал, чтобы она остановила меня. Когда срывал его по дрожащим плечам, ждал. Она молча глотала слезы и терпела мою непривычную грубость. Когда стягивал белье, всхлипнула. Сердце сжалось, но я тоже терпел.
Я не хотел прикасаться. Я плохо понимал, зачем вообще делаю это с ней. Мы мечтали об этом дне много месяцев.
Но сейчас я разрушу все. Нашу жизнь. Доверие. Будущее. Ее. Себя.
Я сел на край постели и потер лицо. Она лежала за моей спиной, натянув одеяло до шеи. Сжимала край до белых костяшек. И плакала. От ее дрожи трясся диван.
Наверное, я сделал ей больно. Мне было все равно. Как и на боль в груди. Я уперся в левую часть грудины кулаком. Злость не прошла. Боль не прошла, только умножилась.
Я поднялся и ушел в кухню, оставив ее одну.
В ту ночь я не спал.
Не дышал, по-моему.
Подыхал.
Сидел на подоконнике в кухне, глядя, как тает тьма. Солнце вылезло, как ни в чем не бывало. А я будто разлагался.
Люди там внизу шли по своим делам, смеялись, спешили. А я был будто за стеклом аквариума, не мог вдохнуть их воздух.
К Яне не вернулся. Не пересилил себя. Даже не подошел. Она спала, сжавшись в клубок. Чужая. Даже запах. Даже воздух рядом с ней не мой.
Похмелье страшное было. Душ не помог. Ни хера не помогло.
Ноги потащили меня к ней.
Купил по пути ромашки. Дурацкие. Пожухлые. Она одна догадается, почему именно их.
Думал, придурок, улыбнется мне. Скажет что-нибудь язвительное.
Хотел просто услышать, как она снова говорит со мной.
Хотел…
Да все хотел. Лишь бы с ней.
Больничные стены встретили тухлым теплом. Поднимался по лестнице будто на эшафот. Те же скрипучие двери, запах спирта и хлорки, пропитавшей напольную плитку.
Сердце билось как перегретый мотор. Казалось, сейчас рванет к чертовой матери.
Прогонит, ну и пусть. Не уйду. Я не гордый.
Открыл дверь палаты.
Залип.
Пусто.
Кровать заправлена.
Окно приоткрыто, и оттуда, кажется, выдуло даже остатки ее запаха.
Я встал, как вкопанный.
Нет.
Нет.
Нет.
Ты бы так со мной не поступила.
– Эй! – я выскочил в коридор с молотящим мотором. – Девушка из 309-й, куда ее перевели?
– Выписали, – флегматично ответила медсестра. – Еще вчера.
– Как... выписали? – я выплюнул воздух. Будто по печени дали. – До понедельника ж держать должны были?!
– Под расписку. Вы не орите, – даже не подняла глаз.
Меня подбило. Гребаный болт. Как так?
Воздух стал вязкий, как мед, как грязь. Я не мог вдохнуть.
Сердце пиналось. Дергалось. Немощное и бестолковое.
Я выл. Внутри. Без звука. Без возможности выдохнуть.
Это был конец.
Где ты, Варька? Что ты, блядь, сделала?
– А контакты ее остались у вас? – я смотрел на медсестру за постом.
– Может, сразу паспортные данные продиктовать? Или банковские? – наконец, подняла глаза. – Молодой человек, здесь вам не справочное бюро, мы информацию не даем о пациентах.
Я стиснул кулаки.
Зачем она так со мной?!
Меня шатало. Я пошел в палату искать что угодно. Любой след. Ничего.
Палата стерильна. Как будто вырезала себя. Вырвала.
Отняла у меня. Сука. Кто ж так делает?!
Как будто никогда ее не было. Как будто я все это выдумал. Будто приклеился к фантому.
И тогда меня накрыло от беспомощности.
Я вывалился в коридор. Оперся о стену, как калека. Люди шныряли мимо. А я чувствовал себя как покойник, которого не успели закопать.
Хотелось орать.
Хотел выдрать из себя все, что еще тянулось к ней.
Я потерял ее навсегда.
_____________________________
Если тебе нравится история Ромы и Вари, дай знать лайком или комментом))
