Текст книги "Цветы барбариса (СИ)"
Автор книги: Стелла Майорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)
Затянул верхний болт – резьба не пошла с первого раза. Сухая, упрямая, как назло. Обычно я бы просто отпустил, взял метчик, прочистил и забыл.
Но сегодня я как клапан давления без сброса. И я сорвался.
– Да чтоб тебя, – зарычал сквозь зубы и швырнул сраный ключ на верстак. Тот загремел, отскочил, чуть не падая на пол.
Все внутри пульсировало, гудело, будто кто-то вставил вместо сердца бензонасос, и тот качает не кровь – ярость. Давно я так не терял контроль.
Опустился на корточки, схватил метчик, и вогнал его в резьбу резко, почти вслепую. Чистил с усилием – будто это не металл, а его глотка.
С какой животной яростью он колотил ее ногами.
Во рту словно была пыль с болгарки – горько и сухо. Я чувствовал, как пальцы ныли от напряжения, суставы грелись. Но не остановился.
– Мразь, – выдохнул тихо, почти беззвучно.
Ключ снова оказался в руке. Болт пошел – наконец-то. Затянул до упора. Даже чуть дальше, чем надо. Скрипнул. Да плевать.
Толик выглянул из-за “Ниссана”:
– Ромыч, ты чего там?
– Работай, – ответил ему, не оборачиваясь. Голос был сиплый, почти хрип.
Он молча вернулся к глушку своей японки.
А я снова был один на один со своей головой. С яростью, которая не отпускала – как болт, закисший к чертовой матери в мертвой резьбе. С женщиной внутри, которая выворачивала меня наизнанку. Она расковыряла мне нутро. Непонятная ни хрена. Взорвала мне мозг. Что с ней делать? По-хорошему, держаться подальше и все тут. Но не могу же я вышвырнуть ее, когда она по сопли в дерьме? Вот я влип.
– Ромыч, ты че как из подкапотного пространства вылез? – Димон хлопнул по плечу, лыбился. – Морда будто мотор без шатуна.
Я не сразу ответил. Шмыгнул носом, кивнул. Вот же придолбались.
– Нормально, – сплюнул на бетон и размазал кроссовком.
Он ушел, перекинулся парой слов с Толиком у компрессора. Я снова был один.
Закручивал гайку. Плавно, как надо. По резьбе. По себе.
В голове снова она.
Мать твою, я будто и не ушел утром из дома.
Эпизод 5. Мне его одного хватило, чтобы не сдохнуть
Варя
Я проснулась не как в романтическом кино.
Больно. Больно. Больно.
Тело ныло. Боль была тупая, вязкая, стекающая по внутренностям, как медленно пролившийся кипяток.
Как будто внутри все поменяло форму. Стало не моим.
Каждое движение отзывалось глухим ноющим эхом, в ребрах, в боку, в плечах.
Особенно трудно было дышать глубоко. Легкие будто сдавливало изнутри.
Кожа – вся – болела. Даже там, где не было синяков. Саднила. Жглась. Отвратительно.
Будто она натянута слишком туго, одно шевеление – и лопнет.
Но хуже всего пустота внутри. Не холодная и немая, а горячая и пульсирующая. Густая, липкая, растекающаяся где-то между животом и горлом.
Я помнила, где я. И чей это дом. Я помнила омерзительное чувство унижения, с которым переступила порог мастерской. Сильное. Настолько, что перебивало боль в теле. Я притащила ему свое отчаяние и безысходность. Принесла свои раны и свою боль. Он вышел ко мне, и я поняла, что, наконец, дошла. Мысленно я упала ему под ноги на холодный бетон.
И он подхватил.
Горячие черные глаза были полны участия. Мне было нужно только это. Мне его одного хватило, чтобы не сдохнуть. Ну и его теплых рук.
Я помнила, как они пахли.
Живым, честным, настоящим. Теплым железом, немного бензином. Терпкой горечью. Еще сухим и пыльным.
Возможно, я романтизировала. Спишем на вероятное сотрясение мозга.
Я была в чужом доме, в чужой постели. Без денег, телефона, документов, одежды. Что еще мне оставалось?
Вот так драматургия.
Но горькая правда была такова: моя прежняя жизнь закончилась в том сугробе у особняка Ермолаева.
Я не хотела шевелиться. Осталась лежать не открывая глаз. Только вдыхала запах его дома. Пахло Ромой. Его футболкой. Его кожей. Его руками. Он тоже был в этой постели, я помнила.
И еще пахло теплом. Запах, который не вдыхается, но чувствуется. Его тепло осталось со мной. Тепло, которое не спешило выветриться.
Да, Рома теплый. Смотрит тепло, тепло касается, тепло смеется. Боже, а я так замерзла.
Я лежала и дышала этим теплом.
Словно боялась, что если встану – исчезнет.
Я хотела, чтобы его запах остался со мной. В волосах, на коже, под ногтями.
А больше у меня и не было ничего.
Я распахнула глаза. На улице уже стемнело. Я проспала целый день. У него удобный диван и тяжелое одеяло. Перьевое, какое было у моей бабушки. В ее доме я спала лучше всего.
Я присела и увидела его записку. Улыбнулась и почувствовала, как заныли ссадины на лице. Хотелось умыться, но боялась увидеть себя в зеркале. Я не хотела смотреть на себя. Не хотела касаться. Хотела вывернуть себя наизнанку и отмыться.
Этой ночью он видел меня такой, какой я сама не хотела бы себя видеть. Ну, я ничего не потеряла: он и в лучшие дни меня не хотел. А такая картина не вызовет ничего кроме отвращения. Я нервно улыбнулась: захотелось сделать себе больно. Ссадина на подбородке тут же подыграла.
Вдруг открылась дверь. Я не без труда поднялась и вышла ему навстречу. Он стянул обувь и, вскинув голову, встретился со мной глазами. Черные. Горячие. Меня пробрало до костей от одного его взгляда. Я даже не поняла толком, что почувствовала. Какое-то колючее электричество под саднящей кожей.
Он смотрел на меня прямо и глубоко, сжимая в руках пакет. Его взгляд… возбуждал. Как глупо. Я поежилась, вспомнив, как жалко выгляжу сейчас со всеми синяками и в его домашней одежде. Опустила лицо как можно ниже.
– Привет, – после его голоса зашуршал пакет. – Ты как тут? – он несмело приблизился.
– Нормально, – я просипела. Голоса не было. Я закашлялась.
– Давай обратно в постель, – он совсем едва коснулся моей спины, увлекая меня в комнату.
Я больше не подняла на него глаз. Я давно так не стыдилась себя. Какое отвратное чувство. Я будто скукожилась. Хотелось стать невидимой.
– Только бы не воспаление легких, – укрыл меня одеялом. – Сейчас проверим температуру, – он стянул на ходу куртку и вышел.
Я попыталась возразить, но связки отказали мне в этом. Я не хотела, чтобы он возился со мной такой, хотела зарыться в одеяло с головой, спрятаться и уснуть.
– Давай, – он тряхнул градусник пару раз и протянул мне. Ртутный, надо же. Я послушно взяла, стараясь избегать его глаз и засунула подмышку. – Прижми хорошенько, я пока в душ схожу.
Я была в каком-то липком бреду, из которого меня выдернули его пальцы под футболкой. Он неловко коснулся живота и груди. Я медленно открыла глаза.
Рома стоял коленом на постели и склонялся надо мной. Одна рука его упиралась рядом с подушкой, вторая была под моей футболкой.
Меня обдало жаром в эту же секунду. Запах его тела защекотал ноздри и заполнил рот, которым я жадно втянула в себя воздух.
– Извини, ты уснула, я боялся, что выронишь градусник, давай заберу, – его голос тихий у моего лица. Клянусь, в эту секунду я испытала такое жгучее влечение к нему, что забыла, что выглядела и чувствовала себя так, будто по мне прокатился «Сапсан» в обе стороны.
– Не извиняйся, – зашептала, ненамеренно, выше не позволял голос, – последнее, на что это тело сейчас способно, так это вызывать сексуальный интерес, – я ухмыльнулась. Но было горько, признаюсь.
Он не отводил глаз. Всматривался, погружая этот горячий взгляд все глубже в меня. Я сглотнула и почувствовала явные прикосновения к своей груди. Он мягко поглаживал кожу большим пальцем. Дыхание дрогнуло и остановилось. Черт, возбуждение еще никогда не пронзало меня так мгновенно и беспощадно. В следующую же секунду он отстранился с градусником в руке. Я рывками вытолкнула из себя застрявший воздух.
– Почти тридцать девять, – он упер потемневший взгляд в шкалу, но я заметила, как покраснели его щеки. – Надо поесть и выпить лекарства, – он вышел из комнаты, будто сбежал от меня.
Наедине с собой я засомневалась в том, что почувствовала. Возможно, меня просто лихорадило.
Он вернулся с тарелкой. Сильно запахло жареным. У меня скрутило желудок.
– Я не хочу, пожалуйста, – я взмолилась и накрылась с головой.
– Ничего не знаю, выныривай, – он откинул с моего лица угол одеяла и плюхнулся рядом.
– Потом.
– Не спорь, у тебя сейчас очень мерзкий голос, не хочу его слушать лишний раз, – он очаровательно улыбнулся, и через минуту я, сама не поняла как, уже ела отвратительно жирные жареные сосиски, кусочки которых он подносил к моим губам на острие вилки.
– Никто никогда не кормил меня с рук, – я ухмыльнулась.
– Да брось, – он смущенно усмехнулся следом.
– Не чтобы накормить так точно.
Он взглянул на меня с искренним недоумением. Смешной какой.
– Прелюдия, Рома, прелюдия, – я улыбнулась.
– Ну да, – он смущенно кивнул, краснея. Теперь он отправлял мне в рот еду уже не так уверенно.
– Ты намеренно искупал их в масле? – я попыталась разрядить обстановку.
– Ты меня раскусила, Барбариска, – он протер большим пальцем уголок моего рта. – Сейчас тебе такое пойдет на пользу.
Он снова так назвал меня. В груди будто нарыв подернуло. Я застыла в его глазах.
– Почему так смотришь? – он изучал мои.
– Почему так называешь?
– Да само как-то, – он смущенно прочистил горло, – вырвалось. Не называть?
– Называй, – не знаю почему вдруг так запросто ему ответила.
– Супер, – он ковырял ногтем тарелку.
– Когда мне нужно уйти?
Он снова поднял на меня глаза.
– Сначала тебе надо выздороветь, – он вернул взгляд в тарелку. – Там разберемся. Давай, – он отставил тарелку и протянул мне таблетку со стаканом воды. Я выпила, даже не спросив, что за лекарство.
– Где ты спал эту ночь? – я лежала на боку и смотрела, как он стелил себе на кресле. Выпрямился и посмотрел на меня.
– Возле тебя.
– Нет, – я мотнула головой. – Ты спал со мной.
Он замер. Я видела отсюда, как блеснули его глаза.
– Не одно и то же будто, – наклонился и взбил подушку.
– Не одно и то же.
Он выпрямился, но не обернулся.
– Ты обнимал меня.
– Я хотел тебя согреть, – он повернулся и устало присел на подлокотник кресла, сцепив кисти в замок. Рассматривал свои пальцы.
– Я знаю. Поверь, я очень хорошо знаю, – слезы наворачивались, надо же. – Ты, ты предельно понятно тогда выразился.
Он поднял на меня глаза. Я не могла понять, что выражал этот взгляд.
– Я не стану больше так себя вести, – я увела глаза на секунду в стену. – Больше никогда не стану… приставать к тебе. Я уважаю твои границы и, и твои отношения, – я все еще смотрела куда-то в сторону. Стало так больно почему-то. Так омерзительно больно. – Ты прости.
– Порядок, – он перебирал пальцы.
– И я, я никогда не предлагала себя, – я поморщилась. – Да и зачем? Они брали сами, – я выплюнула какой-то нездоровый смешок, – порой им и согласие не было нужно, – я подтянула повыше одеяло. Я чувствовала его обжигающий взгляд почти физически. Только бы не заплакать. – Ты первый, кому я предлагала секс.
– Почему? – он сглотнул, я услышала по сдавленному тембру. Я не была уверена, стоит ли быть с ним откровенной, но все же продолжила:
– Я первый раз захотела кого-то так сильно, – я вдруг нервно рассмеялась.
– Ну да, конечно, – он выплюнул смешок следом.
– Так не было никогда. Как возле тебя. Меня пробрало насквозь. Импульс был такой мощный и такой хороший. Черт, как же здорово хотеть чего-то вот так, – я почувствовала слезы. – Это такое настоящее чувство, волнующее. Я такой живой себя ощутила, – слезы ползли по переносице на подушку. – Ты пах чувственной свободой.
– Я не очень понимаю.
– Не поймешь. Что такое ничего не чувствовать. Себя не чувствовать. Ты должен наполняться, а внутри вместо этого разрастается пустота. Раз за разом.
Я задумалась.
– Я просто хотела чувствовать. Тебя. Себя рядом с тобой. Я устала, что все меня трахают, – я рассмеялась почти истерически. – Нет, они трахают себя мной. Вот так правильно. Ты не чувствуешь, когда это начинается и когда заканчивается. Ты есть, но тебя нет. Это высасывает из тебя все, опустошает, уничтожает, Ром. Я хотела, чтобы кто-то увидел меня уже, – я закрыла глаза. – Чтобы сильно, чтобы до боли, чтобы чувствовать что-то…
– Ты никогда не занималась любовью?
– А есть разница? – я фыркнула.
– Значит, не занималась.
Я замолчала на какое-то время.
– Знаешь, меня никто никогда не любил, – слезы покатились по лицу, догоняя друг друга. – И я никогда не задумывалась об этом даже.
– Я тебе не верю.
– Я никогда не была единственной. Спала всегда только с женатыми, – я облизала губы. Он замолчал. – Я как запаска в багажнике, – я рассмеялась. – Но так легче и безопаснее. От тебя не ждут любви до гроба. И у тебя нет глупых надежд. Ты будто делишь ответственность пополам с той, другой. Вот и вся моя жизнь.
– А как же своя семья? – он был в замешательстве. Черт, мы будто в разных измерениях пребывали. Такие, как мы, никогда не поймут друг друга.
– Это не про меня. Это как застрять. Люди сходятся из-за личностной неполноценности, бытовой несостоятельности, порой социальной беспомощности, ну или денег.
– Люди сходятся из-за любви, Барбариска, – прошептал.
Я замолчала на какое-то время, переваривая его слова. Ну или просто впитывая тихий вкрадчивый голос.
Милый наивный мальчик.
– Я не любила никого. Ни разу. В это веришь? – я сглотнула слезы. Хорошо что было почти темно. – Не буду любить. Ни к чему хорошему не приводит. Просто слабость.
– Не получится так.
– Всегда получалось, – я ухмыльнулась.
– Однажды ты придешь к кому-то уязвимой.
Я резко повернула к нему лицо.
– Придется довериться. Дать о себе позаботиться другому. Так и с чувствами. Впускаешь кого-то второго в свое дерьмо.
Я молча смотрела перед собой.
– Уверен, ты просто не позволяла себя любить. Упиралась, – он улыбнулся.
– Чтобы тебя любили, в тебе должно быть что-то. Во мне ничего такого нет.
Он молчал, от этого я чувствовала себя еще гаже. Зачем вообще говорю с ним об этом?
– Ты ее любишь? – я вдруг выпалила и затаилась, словно ударила и отбежала.
– Люблю, – он выдохнул. А для меня воздуха не стало. Почему вообще спросила? Мне какое дело? – Летом женимся.
У меня так запекло в груди, что я просто замолчала насовсем. Я больше не хотела об этом говорить. Ни о чем с ним больше не хотела говорить.
– Я не собиралась тебя целовать тогда, – через какое-то время, когда он улегся на кресло и накинул на себя плед, я набралась смелости продолжить.
– Почему сделала? Вряд ли тебя соблазнил мой пропитанный соляркой комбез, – он улыбался.
Черт, он понятия не имел…
– Ты перепутал меня с ней. Твоя одна фраза, – я замолчала: голос оборвался. – «Родная, прости». Никто никогда не называл меня так. Ты даже не знаешь, как тепло и ласково произнес эти слова. У меня сердце сжалось, веришь? Так сильно сжалось, – я облизала сухие губы. – Я захотела быть ей, хоть на минуту, – я зажмурилась, и кожу стянуло так, что казалось, лопну по швам. – Мне отчаянно захотелось почувствовать, каково это, когда тебя любят. Как обнимают, как целуют, как касаются любимых. Ты притянул меня так крепко тогда, как что-то ценное прижал к себе. Меня никогда никто не прижимал к своей груди. Хватал, сжимал, но никогда с трепетом, как ты. Ты стал особенным, потому что даже по ошибке… пусть неосознанно, ты дал мне то, чего у меня никогда не было. Ощущение, что я любимая. Я украла это у нее. Ничего, у нее осталось много тебя. Годы прикосновений и поцелуев, тысячи теплых объятий, которых у меня не будет. Вот такая вот я жалкая, – я рассмеялась, упираясь лицом в подушку. Я хотела сказать ему, что отдала бы все за один раз с ним. Вместо этого я сказала просто инфернальную чушь: У вас, наверное, потрясный секс.
Он молчал, а я чувствовала себя глупо.
– У нас не было секса.
Я приподнялась на локтях и уставилась на него в полумраке комнаты. Вот так драматургия!
– Шутишь!
– Мы решили подождать до свадьбы, – его голос смущенный и сдавленный.
– Только не говори, что у тебя никогда никого не было! – у меня во рту пересохло.
– У нее не было, – он прочистил горло.
Я опустилась обратно на подушку и приоткрыла рот от удивления.
– Обалдеть! – я заговорила. – И сколько вы вместе?
– Почти год.
– У тебя год секса не было?! – я снова приподнялась на локтях.
Он промолчал.
Я упала обратно на подушку, выругавшись себе под нос. Этот парень – кремень. Он любимой женщины не касался, на что ты рассчитывала?
– Давай уже спать, – он перевернулся на бок. Кажется, этот разговор был ему неприятен.
– Там, в снегу под его окном я лежала как мусор. А я смотрела в качающееся небо надо мной и думала о том, как ты обнял меня там. Было и больно, и хорошо.
– Он выбросил тебя из окна?! – кресло скрипнуло от резкого подъема корпуса.
– Давай уже спать, – я закрыла глаза. Больше не могла говорить.
Эпизод 6.От девчонки на диване будет много проблем
Рома
Это животное выкинуло ее из окна. Из окна. Сука. Найти бы тебя и хорошенько отметелить, чтобы харкал кровью.
Он лупил ее ногами. Но было мало. Чтоб ты сдох, мразь.
Я лежал на спине и смотрел в темноту перед собой. Слушал, как она дышала.
Эти дни все переворачивалось с ног на голову и обратно. И я как шестерня без зацепа.
Твою мать, где я вообще?
От девчонки на диване будет много проблем. Как минимум с моей башкой.
Я не понимал, че так крутило-то, размотало не по-детски. Она несла хер знает что, а у меня резьбу срывало. Все потроха монтажкой выскребла. Соски эти клятые перед глазами, под пальцами. Какого черта я творю?
Как вообще мужику можно сказать, что хочешь его? Это что за новости? Поняла она все. Я бы трахал ее, пока сердце не встанет. Блин, да какого хера?
Закинул руки за голову, чтобы улечься поудобнее. Не получалось уснуть. Кресло было твердое, как старый кардан.
Надо включить мозги и держаться подальше. Мне все это не надо. Я херачил по четырнадцать часов в сутки, у меня пожрать толком времени не было. В топку девчонку и ее закидоны. Пусть оклемается и проваливает.
Вскочил, отшвырнув плед. Сука.
Поднялся. Спит? Спит.
Взял телефон и вышел.
Дворники мельтешили перед носом. Туда-сюда. Скребли по стеклу. Мерзко.
Ветер за окном рвал деревья, фары бликовали на мокром асфальте. Погодка что надо, нахрен выперся вообще? Сдох бы точно, если бы остался.
Внутри все рвалось на ошметки.
Влезла как вода в фару. По капле. Потиху. Затекала. А теперь изнутри все мутное.
Я мчал по трассе посреди ночи. Сцепление скрипело. Фары слепили. А внутри как будто грелся мотор на обрыве массы: где-то коротило, искрило, и ты не знаешь: рванет или просто сгорит.
Черт.
Я сжал руль. Суставы хрустнули. Как будто кость проросла резьбой.
Я ехал к Янке, а сам будто пах другой бабой. Ничего ж не было. Не будет. Порядок, парень, не кипишуй. В один день она свалит туда, откуда пришла. И с концами.
У меня были руки на руле, а внутри будто кто-то другой рулил.
И вот я сидел в машине под желтой вывеской Янкиной ветеринарки, с мотором на холостых, и не мог вылезти.
Потому что внутри все по резьбе пошло не туда.
И если сейчас дернуть – сорвет.
На пороге клиники поморщился: темнота улицы резко сменилась яркими лампами. Пахло лекарствами, псиной и немного кошачьей мочой.
Янка стояла в конце коридора в своей розовой щенячьей форме, волосы собраны кое-как, лицо усталое. Задолбалась малая. На лице полосы от маски. Смешно сдувала с лица пушистые пряди. Хорошенькая до одури.
Мне стало легче возле нее. Все привычно. Все по-старому. Фух, ничего не изменилось за эти ошалелые сутки.
– Ромка! – она увидела меня, улыбнулась и понеслась ко мне по коридору. Повисла на шее. Руки сошлись на ее пояснице. Ее спина была теплой сквозь тонкий хлопок. Обнял покрепче и уткнулся носом в шею, собирая побольше ее запаха на себя. Потащу его домой на свою подушку. Она пахла холодным воздухом с улицы, чуть прилипшим к волосам, лекарствами, стерильным раствором и еще собой. Мне не хотелось ее отпускать от себя. – Ты откуда тут, мой хороший? – обняла ладошками мое лицо. Я пожал плечами.
А что сказать? «Родная, у меня резьбу срывает от шальной бабы, что спит у меня в постели?»
Наклонился и прилип губами к ее острым ключицам в вырезе форменной рубашки.
– Ромка, – она хихикнула. – Ну ты чего? – она прогибалась под моими руками, когда я жадно втягивал ее в себя. Я поймал ее губы. – Здесь же люди! – она зашептала, округлив глаза, щеки покраснели. А я вдруг «очень уместно» вспомнил женщину, которая беззастенчиво разделась перед незнакомым мужиком в ванной.
– Янка-а-а-а, – я протянул, выдохнув ей в шею. – А может, ну его? – захватил губами сладкую кожу. Черт, меня разрывало.
– Что на тебя нашло? – она обиженно посмотрела мне в лицо. – Сам не свой какой-то, – она расстроилась точно. А у меня аж руки тряслись. Я осел. – Ромчик, – она водила по щекам пальцами, всматриваясь в меня. Пусть не увидит всего этого дерьма. Опустил глаза, – случилось что?
– Не, – погладил ее по спине, – один человек попал в беду. Ему нужна моя помощь.
– Я могу что-то сделать? – она опустила руки мне на плечи и смотрела тепло, как одна она умеет.
– Не, Янка, – целую ее в висок, – ему нужно перекантоваться где-то, я разрешил остаться пока у меня. Вот и стрессую чутка.
– Владик, да? Он вечно неприятности находит!
– Не-не, ты не знаешь, – я шмыгнул носом.
– Ты очень хороший, знаешь? – она поцеловала меня в щеку. – Мне уже пора, созвонимся, родной, – она вытерла следы гигиенички с моей кожи и убежала, мило махнув рукой.
Не, Янка, я чертов кусок дерьма.
Я сцыкливо переступил порог своего дома. Темнота встретила меня, а с ней и чужой запах. Я поежился от мурашек сзади на шее, выругался себе под нос матом и пошел мыть руки.
Девчонка спала. Интересно, упала температура? Я подошел к дивану. Голова утопала в копне сбившихся волос, разметавшихся по подушке. Спала неспокойно. Может, что болело?
Я включил настольную лампу, аккуратно убрал с лица ее волосы и опустил ладонь на лоб. Она вся горела и была липкая от испарины.
Черт.
– Эй, – я попытался разбудить ее. Она только немного повернула голову по подушке и что-то слабо промычала. Губы сухие. Не надо было ее оставлять. Я похлопал ее по щеке, но она не реагировала. – Барбариска, ты чего? – приложил ладонь к ее лицу.
Она медленно открыла глаза и нашла меня мутным взглядом. У меня грудак сдавило от этих беспомощных глаз.
– Болит? – я почему-то поглаживал ее щеку большим пальцем. Она молча смотрела на меня, а потом повернула лицо и будто укуталась в мою ладонь. У меня дрыжики пошли по коже. Волосы вздыбились на предплечьях и сзади на шее. Водила губами внутри. Твою мать. Живот ушел вниз, как от удара монтировкой. Когда остановила губы под моим большим пальцем, я, черт возьми, не сдержался. Мягко надавил, поглаживая сухую кожу. Меня скрутило возле нее, будто ремень натянуло не по шкиву. И во рту стало горько, как будто в глотку попала сварочная гарь.
Хотелось ли мне ее поцеловать? До усрачки.
Она вдруг подняла руку и приложила к моей щеке. Меня дернуло, словно током шибануло от стартера. Я видел, как из уголков ее глаз полились слезы по вискам.
– Ты чего? – я перешел на шепот, наклонился к ней и, хер пойми с какого рожна, коснулся ее лба своим.
– Болит, Ром, – она заплакала. Ее лицо содрогалось под моим.
– Что болит? – голос был бесцветный, будто не мой. Я плотнее прижал ладонь к горячей щеке.
– Все болит, – она зажмурилась. Я чувствовал, как мучительно морщится ее влажный лоб под моим.
Я как-то полез под машину, которую не зафиксировал стопором, думал, на пять минут. Подъемник чуть «просел», и машина резко накренилась. Придавило знатно. Боль резкая, глухая. Лежишь впотьмах между рамой и бетоном, не можешь никого позвать: глотку сдавило. В голове шумит.
Вот так я чувствовал себя сейчас, стоя на коленях у дивана. В следующую секунду я обнял ее. Криво, неуклюже притянул к себе вместе с одеялом. Досталось же ей, блин.
– Я не знаю, что мне делать дальше, – она тихо бормотала у моего лица. Голос дрожал.
– Давай поедем к врачу, – я сглотнул.
– Нет, он найдет меня там. Всегда находит. Это же Ермолаев, – она бормотала словно в бреду.
Вот значит, что за ферзь этот ублюдок.
– Тогда давай сбивать температуру, – я отпустил ее и поднялся.
Сердце долбило в грудак. Внутри будто компрессор под давлением. Я вернулся со стаканом воды, таблеткой и трясущимися от ярости руками. Потянулся к ней, чтоб приподнять, но она лишь зарылась лицом в подушку.
– Не могу, меня стошнит, – я с трудом разобрал ее слова.
– Надо, – я присел и приподнял ее за мокрую шею, – иначе придется засунуть тебе в задницу свечку, – я поймал ее взгляд. Она, кажется, вяло ухмыльнулась и послушно присела. Была слабая совсем. Я придержал ее за спину и поднес к губам стакан.
После она плюхнулась обратно и завернулась в одеяло.
Через какое-то время я понял, что все еще сижу на заднице у дивана. Спина была не рада. Я повернулся не без труда. Она спала, скинув с себя одеяло. Температура спала. Я поднялся. Футболка прилипла к ее груди и животу от испарины. Она сильно вспотела. Волосы сеткой облепили влажное лицо и шею. Ей нужно было переодеться.
Я принес чистую футболку и шорты. Придется снова ее будить. Без жара она, наконец, крепко уснула и теперь сладко сопела, забавно сложив губы. Светлые пряди распушились и запутались в ее ресницах.
Было жалко дергать ее такую. Я прикусил щеку и задумался.
Да похер, что я там не видел?
Стал коленями на диван и взялся за край футболки на ее животе. Осторожно поднял вверх, отклеивая от кожи. Внутри опять загудела ярость от показавшихся страшных синяков, а потом от вида ее голой груди к ней примешалось скотское возбуждение. Меня накрыло. Да какого хрена? Конченая затея. Просто разбуди ее и свали, пока мотор не заглох.
Выдохнул и осторожно высвободил ее руку. Надо действовать быстро. Вторая рука тут же оказалась снаружи. Вытащил голову из горловины. Черт, только бы не дернуть за волосы.
Готово. Клянусь, в процессе я сам знатно вспотел. И вот она лежала передо мной на подушке, отвернув голову и утопив ее в мягких длинных волосах. Жилы на тонкой шее натянулись. Хрупкие плечи были почти острыми. Идеальная грудь едва двигалась от дыхания. Мать твою.
Я залип. Как подросток, просто рассматривал ее. Жадно, хищно, наращивая напряжение. Я хотел ее так, что голова шла кругом, как при заносе. Я ни одну так не хотел. Даже с Янкой так сильно не крыло. Это злило. И заводило еще больше.
Я думал о том, что мог сделать с ней. Так хоть немного спадало напряжение. Я трахал ее в своей больной голове в пустом боксе тем вечером. И в своей ванной в ту ночь. И на этом диване сейчас.
Я представлял ее так болезненно явно, что знал, как она пахнет, как дышит, как двигается и как стонет.
Она бы почувствовала, черт, она бы точно все почувствовала в этот раз. Я бы заставил ее кричать до хрипоты.
Я слетал с катушек, потому что понимал, что никогда и пальцем ее не трону. Но тело предательски сдавалось. Слюна скапливалась во рту, горькая, ладони потели, молния на клятой джинсе впивалась в меня все сильнее и сильнее.
Но ведь я могу просто узнать, как она пахнет? В этом же нет ничего такого?
Я наклонился к ее груди и жадно втянул в себя воздух. Влажный теплый запах. Как же чертовки охрененно она пахла. Хотелось вдохнуть ее всю, без фильтра, целиком. А еще на ней был запах моих вещей. Моей постели. Моего дома.
Мой, сука, запах, въевшийся в ее тонкую влажную кожу сквозь поры.
Она пахла мной.
И тут меня совсем размотало.
Твою мать, это даже лучше. Она будто… моя.
Сука.
Ее грудь была у моего лица. Мать твою. Я почти захлебнулся слюной. Бред.
Шея жглась. Рот пересох.
А потом я сделал то, о чем долго жалел после.
Я скользнул по ней губами. Если бы не сделал, меня бы разорвало к хренам. Так что я просто пытался выжить.
Тело само так решило. Импульс. Плечи грелись. Спина гудела.
В животе не бабочки, хер с ними. Там тяжесть. Конкретная, грузило размером с колодку.
Пальцы стали чужими, чесались, тянулись к ней. Не потрогать, вцепиться.
Да что уж там, все тело рвалось к ней, свербело, мышцы сводило, глотка спазмировала, пульс в штанах стал болью. Напряжение было невыносимым.
Я хотел вдавиться в нее всем телом, вжаться, трогать всей кожей, я хотел ворваться в нее и оставаться до сладких громких конвульсий. Чтобы она оглушала меня собой. Блядь, это было бы так хорошо…
Грудак сдавило, будто кто-то встал ботинком. Я как шланг, в который подали воду, а открыть забыли. Сердце работало на износ, как топливный насос, когда бак на нуле: всасывает, стучит, орет, а толку никакого.
Я застыл у ее груди. Боялся шевельнуться. Потому что если тронешь, или все рухнет, или не смогу отпустить ее.
Разомкнул губы. В ней было что-то, что цепляло. Будто крюк вошел под кожу и держал.
И самое поганое – это влечение нестерпимое. Она будто прокляла меня там, в боксе. Я не мог отделаться от фантазий с ее откровенным участием.
Меня выворачивало наизнанку от нее. Опаляло жаром. И колотило, как в ознобе.
Я коснулся ее языком. Черт, мне необходимо было попробовать ее на вкус. И мне просто снесло башню от возбуждения. Я мог поклясться, что если ее сосок задержится у меня во рту хоть на секунду, я позорно кончу, как малолетка, даже не сняв штаны.
Я подорвался с дивана с бешеным пульсом. Темные круги пошли перед глазами. Я немо беспомощно ругался матом, водя рукой по волосам от макушки к затылку и обратно.
Сука. Сука. Сука.
Бросился к дивану, чтобы натянуть на нее чистую футболку. Чтобы покончить уже со всем. Она не проснулась. Я накинул на нее одеяло и рванул в душ, пока это напряжение меня не прикончило.
