Текст книги "Цветы барбариса (СИ)"
Автор книги: Стелла Майорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)
Эпизод 35.И мой ад замолчал
Рома
Она лежала подо мной, раскинувшись на капоте, горячая, вспотевшая, задохнувшаяся. Волосы прилипли к вискам, губы были приоткрыты, грудь ходила ходуном. А я был как бешеный. Заведенный. Сердце будто закоротило.
Я так по ней скучал эти дни.
Провел ладонью по ее бедру, медленно, с нажимом, чтобы не забыть, как она дрожит от моих прикосновений.
– Не замерзла? – выдохнул в самое ухо, все еще в ней, все еще нависая, будто прикован. Голос был севшим. Хриплым. Прожженным ей.
Она повернула голову. Посмотрела на меня снизу вверх, так, как никто и никогда. За эти глаза я, мать их, сдохнуть был готов.
– Это ведь Андрей сделал?
Я вспомнил, как в тот вечер стоял у окна ее квартиры и наблюдал, как холеный ублюдок садится в свою дорогущую тачку.
Не уезжал.
Я знал, почему.
Нет уж, мразь, в этот раз не выйдет так легко.
Не тронешь ее. Никто больше не тронет.
Я выскочил из подъезда на взводе. Рванул к черной машине.
– Выйди, блядь, – рявкнул на подходе, не сбавляя шаг. Дверь медленно открылась, знакомый уже ферзь вальяжно вышагнул на грязный снег блестящими туфлями. Важный такой. С кровавыми соплями под носом. – Отъебись от нее. Дружок твой все равно сдох, конец истории, забудь.
Он смотрел на меня свысока, как на кусок дерьма.
– Будь мужиком, не возись с девчонкой. Хочешь выместить обиженку – наваляй мне, и разойдемся с богом. А про нее забудешь. Идет?
– Идет, – подмигнул.
Я даже не успел среагировать. Удар в бок, под ребра, с хрустом. Второй в лицо, как кувалдой. Меня отшвырнуло на припорошенный капот.
Один пнул ногой в живот. Воздух вышибло. Я сложился пополам, но удержался на своих двух.
Ферзь довольно наблюдал, как его двое из ларца, одинаковых с лица, браво машут кулаками, отстаивая его честь.
Сука, что ты за мужик?
Удар сзади по затылку. Голова взорвалась. Я упал в сугроб, и снег впитал кровь, наверное, из носа.
Ноги скользили. Они били куда придется: в живот, по спине, по почкам. Я харкал кровью. Уже не мог подняться. Глаза залило.
Они сели в машину и уехали.
Я остался. На снегу. Лицом вниз. Снег приятно холодил ссадины.
Валялся пару минут с гулом в ушах. С дыханием, которое уже не слушалось.
Я не вернулся к ней тогда, как собирался. Ей не надо такое видеть. Ненормальная, еще полезет разбираться к этому уроду.
Ночь после драки я провел на холодном полу мастерской. Спина горела, голова раскалывалась. Кровь засохла на губах и под носом, на руках дрожали стесанные костяшки. Я смотрел в потолок и сглатывал кровавые комки слизи в носоглотке.
Поднялся утром полный решимости плестись к ней. Потому что без нее этот мир не держит меня на ногах.
Хромой, с синяками, с осколками злости внутри. Но нужно было вернуться, пока есть куда. С ней всегда надо спешить, ее слишком страшно потерять из виду.
А потом увидел себя в треснутом зеркале на двери бокса и охренел. Я был похож на отбитый кусок мяса. Таким к ней нельзя было соваться. Решил ждать, пока подзаживет.
– Да не, уроды какие-то, – погладил ее по волосам.
– Почему ты ушел? – ее ресницы дрожали. Блядь, я был так занят ее ферзем, что даже толком не слушал, что она несла. Вот осел. Накрутила же себя стопудово.
– Я просто хотел подышать, а тут на тебе, – я прикрыл вранье улыбкой.
– Не уходи больше, – прошептала. – Пожалуйста.
У меня в груди все сжалось. Как будто сердце кто-то сдавил гаечным ключом да не отпустил.
– Не отворачивайся от меня.
Я склонился к ней, уткнулся носом в шею, вдохнул ее запах, ее сладкий пот. Голова тут же отъехала.
– Барбариска, ну ты чего? Да хоть тысяча таких кусков дерьма будет орать, что ты тварь, плевать я хотел, каждому глотку заткну!
Я прикусил ее плечо. Она выгнулась, как под током. А я продолжал, шепча с ненавистью ко всему миру, кроме нее одной:
– Ты – моя. Вот такая. Дикая, сломанная, настоящая. Резкая, колючая и смешная. Все руки о тебя ободрал, черт тебя дери, а мне все мало.
Ее губы подернулись в ухмылке.
– Гребаный болт, Варька… Я ж с ума схожу по тебе.
Я поднял ее, прижал к себе, будто мы снова не успеем вернуться друг к другу. Будто нас разорвут. Будто это в последний раз.
– Не иди к ней сегодня. – Она обняла мое мокрое лицо теплой ладошкой. – Пойдем… домой? – поглаживала. – Я хочу… проснуться с тобой в одной постели, можно? Хотя бы раз.
Мотор ухнул в брюшную полость.
Блядь, как будто я не пойду, если она позовет. Да я на шаг от нее не отойду, если позволит.
– К черту всех, – я кивал как осел. Я так этого хотел. Просто рядом с ней остаться. Не двигаться. – Слышишь?
Она обвила меня ногами, и я снова вжался в нее, будто весь мир рухнул, а мы остались одни в этом остывшем боксе, на капоте, на обломках жизни. Она укрылась моим телом, словно это было единственное место, где можно выжить. Как будто я – безопасность. Пусть так и будет.
Господи, поддомкрать меня… Я и не знал, что так можно любить. Без тормозов, без мозгов, без желания сопротивляться…
Мы ехали молча. В машине было жарко. А внутри полный капец. Я держал руль одной рукой, а вторую она сжимала на коленях. Молча. Пальцы тряслись чутка. Она всегда дрожала после… меня.
На светофоре она вскинула глаза – и все. Я пропал. Гаечный ключ мне в глотку. Я чуть не заглох. Пялился на нее, чуть слюни не пустил по подбородку. Просрал зеленый. Выжимал педаль под ее снисходительную улыбку и гневные сигналы водителей за нами.
У нее дома мы весь вечер провалялись на диване, как беззаботные дети. Она принесла плед. Укрыла нас. Засунула мне под нос тарелку макарон и кивнула:
– Ешь, давай, это карбонара.
Я ел. Послушно. Был голоден. И до ненормального рад быть с ней.
– Включим что-нибудь? – спросила она, нежно прилиная к моей груди. Я поплыл и не сразу ответил.
– Только если не какое-то сопливое дерьмо, – пробурчал я, – вот не сейчас. Иначе твой телек улетит в окно.
Она засмеялась. Чмокнула меня в плечо. Поставила какую-то фигню про рыжего пса.
Мы лежали в обнимку. Она в моих руках. Я в ее тишине. В ее запахе. Уткнулся носом в затылок, водил пальцами по ключице.
– Если бы кто-то сейчас вломился с автоматом, – сказал я, – я бы не дернулся. Слишком кайфово.
– С пледом и дурацким сериалом? – подняла лицо по моей груди и улыбнулась, шельма.
– С тобой.
Она вытянулась по моему телу и прижалась губами к моей щеке.
Сука, от нежности щекотало за грудиной.
Я смотрел, как у нее дрожали губы, когда зевала. Как куталась в одеяло до самого носа. Как клала ладонь мне на грудь, не задумываясь, не спрашивая, будто я был здесь всегда.
Ночью она заснула у меня подмышкой, а я лежал. Не дышал. Просто смотрел на нее, не отрываясь.
«Ты победил, Рома, – подумал я. – Или проиграл одной сумасшедшей девчонке».
Да мне было плевать.
Потому что она дышала рядом. И я знал: черт подери, это и есть счастье. Дурацкое. Самое настоящее.
Я проснулся не от будильника. От нее. Она дышала мне в ключицу, сопела тихо, как котенок, запутавшийся в моих ребрах. Волосы лезли мне в рот, в глаза, расползались на груди, да черт с ними. Лежал и не шевелился. Боялся. Сдвинусь – и она испарится.
Она закинула на меня ногу. Смешная.
Я сжал ее запястье. Провел пальцем по коже. Она только глубже вдохнула и ближе прижалась. Тепло от нее било, как от гребаной печки.
И мой ад замолчал.
Мы проснулись к обеду. Она лениво выползла из постели и направилась на кухню. В моей футболке. Без трусов. Елки-клапаны, как меня шестеренило от этого зрелища.
– Ты всегда с голой задницей яйца жаришь? – гаркнул я из спальни.
– Это мое хобби, Ромашка, – хихикнула в ответ. Я откинулся в постель и рассмеялся.
Она вернулась с кофе и бутербродами.
– Ты ненормальная, ей-богу, – я уставился на селедку на черном хлебе.
– Мне больше достанется, – она обиженно отодвинула от меня тарелку.
– Да щас, – я схватил один. Она шутливо хлопнула меня по руке.
Мы ели в кровати. Я нападал на бутерброд в ее руке и кусал. Она щелкала меня по носу, отбивалась, хихикала. Я шутливо рычал, как зверь.
Потом она отряхнула пальцы, залезла на меня, уселась сверху, как божество на алтаре, и уставилась в мои глаза, сдувая сбившиеся пряди с щеки.
– Привет, – промурлыкала и медленно стянула с себя футболку.
– Ну привет.
И все. Больше ничего не надо.
Просто вот мы.
– Сдурел я по тебе совсем, Варька, – я откинулся на спину и укрыл ее одеялом, притянув к своему боку.
– Жаль тебя, дурачок, – ответила она, издав смешок.
Я щекотал ее, голую и горячую, выманивая звонкий смех. Она жмурилась и запрокидывала голову, бойко пинаясь. Мы так и провалялись в кровати весь день.
Стемнело быстро.
Она свернулась рядом, как звереныш. Теплая, теплее всего, что я знал.
Я не удержался: уткнулся носом в изгиб ее шеи, вдохнул запах кожи, волос… гребаной любви.
Я не хотел думать про завтра. Когда надо будет что-то решать. Исправлять. Хотел оставить все как есть.
Она сжала мою руку.
И я понял: боится. До сих пор боится. Меня. Себя. Нас. Завтра.
Я тоже. До усрачки.
Притянул ее ближе. Накрыл собой. Целовал лоб, щеки, ресницы.
Не трахал – любил. Пока дрожала. Пока царапалась. Пока срывалась на крик.
Твою мать, как же я ее любил.
Она лежала на моей груди и водила пальцами по ребру, по отвратному свежему синяку.
Вздохнула. Зарылась в меня, будто я последняя нора в этом мире.
Я знал – это слишком хорошо, чтобы длиться долго. Но пока она дышала рядом, я притворялся, что мы в укрытии, что этот хрупкий кусок счастья переживет любую бурю.
Прижал ее крепче, как в последний раз. Слушал, как бьется ее сердце, под ребрами, в шее, в запястье.
Мелкая. Живая. Моя.
Она улыбнулась и поцеловала меня в грудь.
А я гладил ее волосы, пока не уснула.
И лежал так, не дыша, не моргая.
Чтобы длилось подольше…
Эпизод 36.Хотелось нахрен выйти в окно
Рома
Я выпал из жизни на несколько дней.
Не появлялся дома, не вышел на работу, телефон вырубил, как подросток, сбежавший после ссоры с родителями.
Я увяз в ее постели. В ее запахе, в ее теле. Как мальчишка. Не мог отлипнуть от нее. С ее появлением моя жизнь покрылась отборным дерьмом и набухла от приторного счастья. Меня то шестеренило в эйфории, то роняло на землю осознанием, что просрал все. И без нее у меня не останется ничего.
Так что я вгрызусь в нее зубами поглубже, мертвой хваткой, и не выпущу.
Чтобы быть с ней, я сам стал куском дерьма. И не жалел. Я дрался за нее. За нее убивал.
Осталось только за нее сдохнуть. Я бы и на это согласился, если надо. Но я еще не был сыт ей, не. Мне было мало. Этот голод заставлял держаться. Чтобы идти к ней.
Порой хотелось сожрать ее. Ну или хотя бы облизать всю. Это ненормально.
Я сжимал ее в руках отчаянно, дико, страстно. Всегда. Никак иначе.
– Ромашка, я задыхаюсь, – она хныкала сквозь сон.
Я впился в ее шею: так ждал, чтобы она уже проснулась.
– Ты кусаешься! – она хихикала и ерзала в моих руках. Мне нравилось, когда она превращалась в капризного ребенка. Я закинул на нее ногу и навалился всем телом. Жадно. Хищно. Упрямо. Она пищала и смеялась.
Я нырнул под одеяло и схватил ее зубами за зад.
– Рома! – она взвизгнула сквозь смех. Я потянул ее к себе, засунув голову под ее футболку и целуя в живот. Она игриво упиралась и толкала меня в плечи.
Когда спустился ниже между ее бедер, шумно выдохнула и притихла. Нежная горячая кожа под губами. Я хватал ее ртом. Я ласкал ее, а она вздрагивала от движений моего языка. Мать твою, как это заводит…
Громкий звук заставил меня остановиться. Я не сразу узнал дверной звонок.
Варя сорвалась с кровати. Бросилась к двери. Босые ступни тут же прошлепали обратно.
– Рома, – она была вся красная. – Одевайся, давай! – она судорожно собирала мои вещи с пола.
– Кто там? – я сжимал одежду, пока она тащила меня за руку по коридору.
– Побудь здесь, – она затолкнула меня в небольшую комнату с одеждой. – Потом уходи сразу, ладно?
Ее губы тряслись.
– Опять этот длинный? Жизнь ничему не учит? – я выглянул к двери.
– Это Макс, наверное, звонил, а я не слышала, – запустила руки в волосы. Ого, вот так паника.
– Ну так выпроводи его, – я загремел.
Она мотала головой.
– Не выходи, пожалуйста.
– Зачем он пришел?
Она сглотнула и уставилась на меня. Мне не нравился ее взгляд. И эти красные щеки.
– Что бы ни было, не выходи, – прикусила губу.
– Варя, блядь…
И она захлопнула дверь.
Сказать, что я охренел – ничего не сказать. На автомате натянул одежду и рассеянно прислушался.
Хлопок. Раздались голоса.
Я приоткрыл дверь.
Кучерявый уже прилип к ней.
Сука.
Пятерня скользнула с ее поясницы ниже. Его рот на ее шее.
Не-не-не, я на такое не подписывался. Мотор в грудаке пинался. Сильно. Протестовал.
Я зажмурился.
Закрой сраную дверь. Просто закрой.
Но я не мог. Застрял. Тонул в болючем ревностном кипятке. Будто если буду смотреть, смогу контролировать.
Но я только переставал контролировать самого себя. Он залез ей под футболку.
Бля, лучше пусть вышвырнет его, иначе я его задавлю.
Меня потряхивало.
Щель между дверью и косяком была чуть шире мизинца. Но этого хватило.
Хватило, чтоб убиться.
Они пошли на диван.
Он расстегивал рубашку, ремень… Меня скрутило, дыхание превратилось в рваный пар.
Скрип кожаной обивки вонзался в мозг.
Во рту стало горько. Гребаный болт. Сердце сорвалось, как при заносе на трассе.
Я видел, как подрагивают ее волосы от его толчков.
И ничего не сделал.
Сука, я даже моргнуть не мог.
Картинка плыла: слезы повалили в глаза. Настоящие. Грязные. Пекучие. Текли. Я не вытирал.
Он наваливался на нее всем телом. Вгрызался в грудь. Я видел его белую рыхлую задницу на ней. Я буду до конца жизни ее видеть.
Не. Не, сука, не.
Тесно. Душно. Воняло болью.
Она не издавала ни звука.
Я знал, почему.
Тело мое сжалось, как трос на морозе. Как будто меня трахали вместо нее.
В какой-то момент мне показалось, что у меня рассудок отъехал.
Я любил ее. Любил так, что резало внутри.
Я хотел, чтобы он перестал. Чтобы он сдох прямо на ней. Меня потряхивало от омерзения и ярости, такой сильной, что темнело в глазах. Стоило просто выскочить и сбросить его с нее. Лупить его, пока не вырубится в луже собственной крови. И утащить ее в зубах, как зверь.
Но я просто стоял. Смотрел, как он трахает ее. Тело будто не слушалось.
Внутри было месиво.
В висках грохотало, сердце билось, как мотор в заклинившем кузове. В животе сжалось. Хотелось блевать. Хотелось вырвать себя из этой клетки. Хотелось просто выйти в окно.
Я пришел в себя только на лестнице. Последнее, что помнил, как мое имя ее шепотом протискивалось к перепонкам сквозь шум в ушах.
Еще мерзкий запах чужого одеколона на ее ладонях.
И адское желание свалить подальше.
После – тьма. Красные круги перед глазами и жгучая ярость.
Меня скрутило. Я согнулся, вцепился в колени. Воздух не шел в легкие, дыхание рвалось на куски. Желудок сжался, и меня вывернуло прямо на бетон.
Я сидел рядом с этой жижей, трясущийся, униженный, и думал, что даже рвота честнее, чем я.
А внутри выл голос: «Я ее люблю. Блядь, я же ее, сука, так люблю».
Но ненависть рвала так же сильно.
Я встал.
И пошел.
С каждым шагом тяжелее, чем с простреленным коленом.
И не обернулся больше.
Улица хрустела под ногами. Снег был с ледяной коркой, скрипучий, злой. Резал подошвы. Воздух жал легкие. Я брел, не разбирая дороги, не чувствуя пальцев. Ни на ногах, ни на руках.
Ничего не чувствовал.
Только то, что моей Вари у меня больше нет…
Я шел как подбитый. Как будто меня вышвырнули из собственной жизни.
Да пошло оно все.
Пошла она.
Свернул в подворотню. Сел на бордюр. Уткнулся лбом в колени. Дышал как после драки. Плечи дергало. То ли от холода. То ли от того, что внутри все трещало. Мне казалось, сердце пиналось сильнее обычного. Внутри уже все сдохло.
Я просто сидел и молчал.
Как будто, если замереть, время вернется.
А внутри мерзко звенело:
«А она вообще была твоей, Ромашка?»
Я закрыл глаза.
И улыбнулся.
Горько.
Медленно.
Я не хотел идти домой. Я хотел забиться в щель, как таракан. Спрятаться. Словно ребенок, я нуждался в убежище.
Дверь захлопнулась за спиной, как крышка гроба. Я еле попал ключом в замок: руки тряслись. Все дрожало, как будто мотор заклинило, и вибрация шла по костям.
В прихожей было темно.
Запах жареного и стирального порошка. Дом.
– Рома?.. – мамин голос из кухни.
Я не успел ответить.
Она вышла в халате, в глазах паника, как будто увидела не сына, а чудовище.
– Господи, ты где был?! Я думала… Я уже… – голос сорвался.
Я припал плечом к стене. Устало. Обреченно. И смотрел мимо нее.
Не мог выдавить ни слова. Ни звука. Ни выдоха.
Она подбежала. Потрогала лицо, погладила плечи.
– Мальчик мой, что с тобой?! Тебя били?! Ты… ты пьян? Ромочка, скажи хоть что-нибудь…
Я не сказал.
Прошел мимо нее, как глухонемой.
В комнату.
На диван.
Свалился боком, свернулся в комок, сжав кулаки, будто пытался удержать что-то внутри, чтобы не разлетелось к хренам собачьим.
Мама зашла тихо. Не говорила больше.
Села рядом. Запахло ее духами.
Секунда – и моя голова оказалась у нее на коленях. Как в детстве, когда мир рушился от двойки по математике.
Но сейчас рухнул не мир. А я.
Нахрен весь.
Вдребезги.
С лязгом.
На металлолом, который она тщетно пытается склеить своими ладонями.
Но я лежал, взрослый мужик, в синяках, с раскуроченным нутром, и думал: не заслуживаю ее рук. Не сегодня.
Я просрал все, что можно было просрать. Свою жизнь. Женщину, которую люблю. Женщину, которая любила меня с детства. Самого себя.
А она все равно гладила меня. Мягко. Осторожно. Словно я снова был ребенком, у которого разбитые коленки, а не сердце.
Ее пальцы дрожали, но не отпускали. И это было единственное, что держало меня, чтобы не провалиться в полную темноту.
И я заплакал.
Молча.
Без звука.
Слезы текли по носу.
– Все хорошо, сыночек, – шептала она. – Все хорошо…
Но я знал – не хорошо.
Никогда уже не будет хорошо.
Я был по уши в дерьме.
Эпизод 37. Я не останусь со шлюхой
Варя
Он сидел на полу, у стены, сгорбился, сжался в комок. Вдавливал ладони в виски так, будто хотел проломить череп.
Тело его мелко трясло, из горла вырывался странный, рваный стон: не крик, не всхлип, а животный звук, будто зверь застрял в капкане и ломает себе лапы, лишь бы выбраться.
Я будто увидела не человека, а остатки. Серая, обугленная тень.
Он даже не посмотрел. Только раскачивался взад-вперед, будто застрял в каком-то сломанном ритме компульсии.
И мне стало страшно.
По-настоящему страшно.
– Рома… – выдохнула я, и имя дрогнуло в воздухе, ломкое, беспомощное. – Ромочка, пожалуйста…
Я опустилась рядом, на корточки, трясущиеся колени хрустнули от напряжения.
Потянулась к нему, будто могла схватить руками его боль, вытянуть из него этот хрип.
– Прости меня, прости, прости…
Он медленно поднял голову.
И я увидела глаза.
Господи.
Эти глаза.
Не его глаза.
Как будто внутри него больше не было никого.
– Нет-нет-нет, Рома, – прошептала я, но слова гасли, как искры на снегу.
Он поднялся. Шатко, будто ноги не слушались. И прошел мимо.
Мимо меня, будто я была мебелью, мусором, чужой.
– Подожди, стой! – я бросилась к нему, встала у двери. Сердце дергалось. – Не смей!
Он попытался обойти.
Я хватала его за руки, за свитер на груди, за плечи, рукава – хоть за что-нибудь, лишь бы уцепиться.
Он даже рук не поднял.
– Уйди, – голос был сиплый. Ломкий. Не его. Говорил куда-то в пространство.
– Не уйду.
– Я сказал – уйди!
– Нет!
Он не просил. Не орал. Он просто взял и оттолкнул меня.
Я отлетела, но быстро вернулась к нему. Уперлась руками в его грудь. Он сдернул мои руки и попытался отшвырнуть снова.
– Я не выпущу тебя! – выдохнула я, захлебываясь словами, воздухом, слезами. – Если надо – подеремся!
Он отодвинул меня, шагнул к двери. Я рванула к нему, повисла на нем, как собака, вцепившись в рукав, – и нас обоих снесло к стене.
Мы не удержались и рухнули на пол.
Он задыхался. У него глаза были как у загнанного пса: бездомные, дикие, опасные. Мы катались по полу, он пытался оторвать меня от себя, а я рыдала, визжала, ногтями раздирала ткань, кожу. Я не отпущу его, ни за что!
Он стряхнул меня грубо, без слов. Поднялся. Я снова бросилась к нему, как безумная, стала хвататься за одежду, царапать сквозь рыдания, как животное.
– Пожалуйста, – вопила я, хрипя, – пожалуйста, не уходи! Даже если ты теперь меня ненавидишь! Только не уходи!
Он мотал головой, как сумасшедший. Кулаки дрожали. Он отторгал меня.
Он уже все решил.
Я стояла на коленях, обнимая его ноги, прилипая к нему всей собой, словно если держать крепче, останется.
Руки тряслись. Мокрое лицо упиралось в грубую джинсу.
А он все стоял.
Стоял как вкопанный. Пульсировал яростью.
– Хочешь ударить? Ударь, – я подняла лицо.
– Уйди, сказал.
– Я тебя умоляю! Не уходи!
Он вдруг наклонился, резко, почти упал рядом, схватил меня за затылок, прижал лоб к моему виску.
Горячее дыхание обжигало ухо.
– Я… не знаю, как тебя любить… – прошептал он так, будто рвал себе глотку. Пальцы цепляли волосы, собирая в тугой кулак. – Не знаю…
– Останься… – я беззвучно умоляла одними губами.
Он схватил меня за челюсть. Его пальцы впились в кожу так, что стало больно, но страшнее было другое – взгляд. Чужой. Дикий. Глаза воспаленные, губы подрагивали, будто внутри него кто-то бился, не давая вырваться словам.
– Ромашка… – я только выдохнула, чувствуя, как он содрогается всем телом. Внутри шла кровопролитная борьба за меня. Он пытался избавиться. Он пытался меня уничтожить. – Не надо, не надо…
Он качнул головой, будто пытался стряхнуть с себя что-то, сжал мое лицо сильнее, зубы скрипнули, и голос, низкий, хриплый, чужой, прорезал воздух надо мной, как гром:
– Я… не останусь… со шлюхой.
Фраза ударила сильнее, чем если бы он размахнулся и врезал мне кулаком.
На миг его взгляд дрогнул, что-то родное мелькнуло в глазах, будто он сам услышал сказанное и испугался.
Но уже было поздно.
Он резко отпустил меня, опрокинув на пол, словно боялся, что если будет касаться дольше, рухнет рядом.
Он стоял надо мной тяжело дыша.
Молча.
Судя по глазам, его уже не было. Он ушел еще до того, как произнес это.
Сделал шаг к двери. Пошатнулся.
На мгновение остановился, ладонь коснулась дверного косяка, плечи дернулись, будто он собирался обернуться.
Но он не обернулся.
Просто выдохнул с каким-то звериным стоном и вышел.
Дверь захлопнулась. Глухо.
Эхо прокатилось по квартире и стихло, как будто вместе с ним ушел воздух.
А я осталась на полу.
Пустая, как вывернутый наизнанку карман.
Выпотрошенная.
Не знаю, сколько я просидела так.
Меня не раз называли шлюхой.
Но впервые меня это задело. Его голосом. Из его рта. Приправленное презрением в его глазах.
Я. Его. Потеряла.
Конец.
Я не должна была допустить такого. Но не смогла предотвратить катастрофу.
Он прав, что ушел. Прав, что не стерпел мою грязь. Так мне и надо.
Я стояла перед ним на коленях. Я умоляла. Унижалась.
Но это было ничем в сравнении с болью, что он мне оставил.
Я медленно повернулась на бок. Ладони дрожали, пальцы не слушались. Я поднялась на колени. Сил не было встать. Я просто поползла, не думая куда, лишь бы уйти с этого места, где еще пахло им.
Я не помню, как добралась до кровати.
Наверное, ползком.
Наверное, на саднящих коленях.
Наверное, с дурацкой мыслью, что он еще вернется, схватит меня за волосы, притянет обратно и скажет, что «все херня». Что не сможет без меня.
Я провалилась в матрас, как в бездну. Одеяло не спасало от холода: он сидел глубже, в костях. Одежда прилипла к телу. Грудь разрывалась от рыданий, но слез уже не было, глаза будто выжгло изнутри. Дыхание сбивалось, тело сжималось судорогой, словно меня выворачивали наизнанку.
Никто не слышал, как я задыхалась. Никто не пришел. И вдруг стало по-настоящему страшно: больше и не придет. Я останусь здесь, расползусь по мятым простыням, как растаявший лед, пока солнце не испарит меня.
Я смотрела в потолок и думала, как странно: все кончено, а он все еще внутри меня, жестокий, резкий, любимый до обморока. Постель пахла им. Я тоже. И хотелось выцарапать себя изнутри, чтобы перестать это чувствовать.
Пошла в ванную. Села на пол в душе. Включила воду погорячее.
Обняла себя за плечи и раскачивалась, как ребенок.
Его последний презрительный жесткий взгляд стоял перед глазами.
Я пыталась вспоминать хорошее.
Как мы дурачились, как дети. Как он вжимал меня в себя. Как ворчал, когда я оставляла его одного в постели. Как напевал что-то себе под нос. Но даже эти воспоминания оборачивались против меня, болели. Я задыхалась от них. Как от дыма.
Я вышла, побрела в спальню, оставляя мокрые следы на полу. Легла обратно в постель. А потом…
Все-таки наступило утро.
Без него.
Я долго смотрела на экран телефона.
«Мама».
Номер, который не набирала целую вечность.
Пальцы дрожали.
Сердце стучало аж в горле.
Я не знала, зачем звоню. Просто… не могла больше одна. Хотела хоть кого-то. Кого-то еще кроме меня самой. Я так устала от себя. До тошноты.
Гудки. Один. Два. На третьем щелчок.
– Алло? – знакомый голос.
Тот самый. Сухой. Всегда немного уставший. Всегда будто в спешке.
Я зажмурилась. Тело вздрогнуло от того, что этот звук все еще значил для меня.
Я молчала.
Потом, почти шепотом:
– Это я.
– О, – пауза, – Варюш, привет. Давно не звонила.
На заднем фоне детский визг. Смех. Кто-то что-то уронил.
– Тим, не трогай это, я сказала! – мама отдернула брата и снова вернулась к трубке: – Прости, у нас тут… ты понимаешь. Дурдом.
– Я… просто… – я сглотнула. – Просто хотела поговорить. Есть минутка?
– Да-да, говори, я слушаю, – быстро, будто торопилась, будто мне дали шестьдесят секунд на исповедь. – Как ты там?
– Не знаю. – Слезы подступали к горлу. – Я просто… я устала. Очень. Хотела тебя услышать.
Тишина длилась секунду, может две.
– Ты у меня сильная, со всем справишься.
– Мам… – сорвалось у меня, как крик изнутри, но вслух вышло шепотом.
Снова на фоне раздался плач. Топот.
– Даня, да не трогай брата, ты слышишь? Варюшка, прости. Им что-то вечно надо.
– Ничего, – я пробормотала, но уже все чувствовала. – Слушай…
Меня перебили:
– Как твой цветочный магазин?
Я сглотнула.
– Да, нормально, – протянула рассеянно свою привычную ложь.
– Умница, – коротко ответила она, будто похвалила чужого ребенка. – Ты у меня девчонка пробивная, смышленая. Я всегда знала: ты уж точно не пропадешь.
Больно кольнуло в грудь. Тишина. Я ждала. Хотя бы еще один вопрос. Но ее голос все больше уходил в фон, к чужим детским голосам, к чужой жизни.
Я прошептала:
– Мам…
– Слушай, давай я тебе потом перезвоню? Дома безумие, честно. Близнецы на больничном, с ума сходят сегодня. Даниил! Да положи ты эту вилку!
– Я просто…
– Я правда рада, что ты позвонила, ты молодец. Держись там, Варюш, звони почаще! Обнимаю.
Щелчок.
Гудки.
И тишина.
Я смотрела на экран, и горло сжало так, что не вдохнуть. Она сказала «обнимаю», но в этой дежурной фразе не было ни капли тепла для меня. Словно я позвонила чужой женщине.
Стыд накрыл меня горячей волной, за то, что позволила себе слабость и позвонила, за то, что нуждалась снова, хотя зареклась, за то, что у нее теперь другая жизнь, где нет места моей боли.
Я будто подглядывала в чужое окно, потому что думала, что оно мое…
Я шла по знакомой дороге в знакомый двор.
Дом из детства. Лифт с облупленной кнопкой. Коридор, пахнущий нагаром и хлоркой. Все было привычно до рвоты.
Я не звонила, просто открыла ключом, который почему-то все еще у меня был.
Тошнотворный запах ударил в лицо.
Сырая вонь перегара, мусора, плесени и чего-то тухлого. Пахло разложением, не тел, но жизни.
Старый диван промят. Под ним пустые бутылки, пакеты, окурки, обертки.
Он спал на животе, вперившись лицом в заляпанную подушку.
А я видела другого: того, кто когда-то носил меня на плечах. Я цеплялась за его воротник, а он пах бензином и мятными сигаретами, не кисло-гнилым перегаром. Мы бежали по этим же дворам, он смеялся и подбрасывал меня к небу. Так высоко, что казалось, я лечу. Ветер свистел в ушах, а папины руки всегда ловили, крепко, надежно.
У меня не стало этих рук уже давно. Остались только чужие, дрожащие, грязные пальцы, свисающие с края дивана.
Я открыла окна. Стала убираться, как сумасшедшая. Нервно, лихорадочно.
Это не помогало. Ни этой уничтоженной квартире, ни моей менталке.
Он все еще спал.
Я ушла в ближайший магазин. Купила продукты.
Вернулась и приготовила суп.
Села рядом с тарелкой.
– Пап, вставай. Тебе нужно поесть.
Он мычал. Зашевелился. Потом сел. Помятое, перекошенное лицо. Глаза как у мертвеца, в тумане. Чужие совсем, надо же.
– Чего приперлась? – пробормотал он, тяжело дыша.
– Ты опять за старое? – я поморщилась. – Так нельзя жить…
Он усмехнулся криво. Та же усмешка, что когда-то подбадривала меня перед первым школьным концертом.
Только теперь в ней не осталось ничего теплого и родного.
– Деньги есть? – гаркнул хрипло.
– Давай ты поешь сначала…
– Деньги, сука, есть или нет?! – резко вскочил, опрокинув тарелку. Схватил с кресла мою сумку. Я подорвалась и пыталась ее вырвать.
– Что ты делаешь?!
– Ты такая же, как твоя мать, – зашипел он. – Вечно со своей жалостью! Подачки, да?! Принесла мне крошки, чтобы совесть у тебя чистая была? Сами в шоколаде, пока я в дерьме! Да пошла ты!
Он рванул сумку.
Мы сцепились. Он толкнул меня плечом – я отлетела к стене и не удержалась на ногах. Сползла на пол. На секунду мир поплыл, и вдруг мне снова девять: я сидела в углу этой же комнаты, в обнимку с потрепанным зайцем, слушала, как мама с папой ругались. Потом – хлопок двери, мамин крик. Я побежала в прихожую и увидела папу, уходящего в зимнюю ночь без шапки.
Я кричала, плакала, тащила его за рукав: «Папочка, не уходи».
А он тогда наклонился, поцеловал меня в макушку и пообещал: «Скоро вернусь, солнышко, только ты не плачь».
И я не плакала. Часами сидела у окна, дожидалась силуэта на улице, но он так и не вернулся в тот вечер. Больше никогда не вернулся.
А я больше никого никогда не ждала.
Он распахнул дверь, даже не обернулся. Пнул пакет с фруктами на ходу.
– Тварь, – бросил он напоследок и ушел.
Я осталась на полу. Руки дрожали. И я вдруг поняла: я все еще была той девочкой у окна. Только теперь знала точно: никто не возвращается.
Я шла обратно будто в тумане.
Ноги ватные, лицо опухло от слез, я даже не помнила, когда они начались. Дворы были пусты. Ветер шевелил волосы, как чужие руки, и я вздрагивала.
Опустилась на холодную железную скамейку в сквере, кутаясь в шарф. Воздух был резкий, кусал за щеки, ветер гонял сухой снег вдоль тротуара. Я не чувствовала пальцев в тонких перчатках, но сидела неподвижно, втянув плечи: усталость придавила.
– Девушка… – рядом остановилась женщина с коляской, в очках, запотевших от мороза. Щеки у нее были красные. – Присмотрите минутку? В аптеке ступеньки, не подняться с малышом.
