Текст книги "Девушка кормившая чаек (СИ)"
Автор книги: Соро Кет
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)
***
Одевшись, я застаю их с Ральфом на капитанском мостике. Они о чем-то горячо спорят, жестикулируя, словно два мима. Ульрике, в одиночестве оседлав шезлонг на нижней палубе, пьет из баночки «Севен Ап». При виде меня она недвусмысленно давится им.
Ральф попросил Фила привезти мне что-нибудь из одежды Джесс, и тот, – то ли пошутил, то ли издевается – привез винно-красный брючный комбинезон. С бирочкой "Элли Сааб".
Ульрике может и вложила все деньги в парикмахера, но бренды узнает по пошиву. А это не подделка. Это настоящий кто-то там, как его?.. Я никогда не была сильна в моде.
– Как тебя зовут, ты сказала? – спрашивает Ульрике, сканируя меня взглядом.
На кухне я быстро потеряла товарный вид.
– Меня не зовут. Меня пока не прогнали.
– Смешно, – она поднимается со стула и тащится к грилю, со своим «Севен Апом» в руке. Интересно, это – благородный напиток, или она решила снизойти до простых. – Это Элли Сааб?
До меня не сразу доходит, что она имеет в виду и Ульрике, заметив это, меняет тему.
– У тебя очень красивое тело. Но если не носить бюстгальтер, то вскоре отвиснет грудь.
– Тогда я сразу же позвоню тебе и спрошу, к кому обратиться.
Она начинает нервничать, кольца громко стучат о банку. Но ей нужна информация и Ульрике делает над собой усилие. Хмыкает, недовольная, но тут же пытается обойти с другой стороны.
– По-моему, я тебе не нравлюсь, – заключает она с таким видом, словно совершила невесть какое открытие.
– Ты хотела бы мне нравиться? – спрашиваю я, закусывая губу, как рекомендует Лонина книга.
Ульрике пытается нахмурить лоб, но ботокс не оставляет морщинам не единого шанса. Она обнимает себя руками и задумчиво произносит:
– Почему – нет?
– Хочу быть уверена, что ты не решишь предложить ему мама-дочка номер.
Она чуть заметно кривится. Не знаю, чего я к ней прицепилась? С Адиной у нас хотя бы были какие-то счеты. А Ульрике лишь пытается удобнее устроиться в жизни, прицепившись к толстой мужской мошне. Может быть, я просто не люблю других женщин и за уши притягиваю причины, чтобы обосновать неприязнь?
Ульрике тоже задумчиво рассматривает меня и решается положить карты на стол.
– Зачем он тебе? Тебе недостаточно денег брата?
У меня вырывается полуистерический смех: при чем тут деньги?
– Он классно трахается и, к тому же, красив.
Ульрике ласково улыбается. Какое-то время, словно залюбовавшись, глядит на закат. Закат и в самом деле прекрасен: багряно-красный и пылающий, словно грех, но вряд ли он так сильно ей нравится. Просто на фоне этого заката продолжают беседовать у приборной панели яхты Ральф и Филипп и она явно не хочет, чтобы кто-то из них услышал ее.
– Филипп – гей, детка. Это все знают.
– Может быть, – улыбаюсь я, – он просто не захотел тебя?
Глава 3.
«ЛЮК, Я – ТВОЙ ОТЕЦ!»
Нас ждут, как и обещал Филипп.
И я понимаю вдруг, зачем он привез Ульрике. Чтобы у них свидетельница была – подтвердить, что все было так пристойно, а сам он – гей.
Среди незнакомых лиц, я вижу Бауэра. Он снял фуражку и капитанский блейзер и теперь выглядит, как полагается адвокату. Стерильно, элегантно и дорого.
– Фрау Дитрих? Меня нанял ваш дядя.
Его глазки лишь на миг ныряют в глубокий вырез комбинезона, но тут же устремляются мне в глаза. Линза слетела, что ли? Я машинально вскидываю руку, но тут же опускаю ее.
– Фридрих Бауэр, – сообщает Фуражка, протягивая ладонь. – Вам больше не о чем волноваться.
Машинально пожав ее, я с удивлением отмечаю, что Бауэр указывает мне место. Рядом с каким-то мужчиной. Он потрепанный, невзирая на чистую, выглаженную рубашку; по лицу заметно, что пьет. От парня за километр разит отчаянием. И тем не менее, он пытается меня обнадежить:
– Виви, привет. Я твой дядя! – он поднимается, явно собираясь меня обнять. По-семейному, от переизбытка чувств прослезившись. Я отшатываюсь. Мне кажется, что если я прикоснусь к нему, его тоска просочится сквозь поры.
– Ральф! – слетает с губ имя. Писк. Только я и слышу, да еще Бауэр.
Ошалевшим взглядом оборачиваюсь на Ральфа с Филиппом, но те стоят к нам спиной. О чем-то совещаются с адвокатами. «Дядя» кладет дадонь мне на спину и я возмущенно вскрикиваю. Отец Хадиб в светло-сером мирском костюме, поднимает глаза.
– Не прикасайтесь к ней, пожалуйста, – произносит он.
– Ты еще кто такой? – вырывается у моего нового родственника.
– Независимый психиатр, – роняет тот.
– Что за херня? – спрашивает дядя Фуражку. – Он же поп, как и тот, второй.
– Что за херня? – спрашиваю я, обращаясь к Ральфу. – Я тебе утром рассказывала, что этот козел ко мне приставал! А этого я вообще не знаю! Откуда такие сведения, что он мой дядя?! Может, он извращенец, как тот второй?
Под взглядами с противоположной стороны, Бауэр натянуто улыбается. Делает в нашу с дядей сторону успокаивающие движения, словно дирижер. Мол, спокойнее, мои дорогие, сейчас все уладим.
– Фрау Дитрих, – позвольте мне начать еще раз. Итак, моя фамилия Бауэр, меня нанял ваш дядя. Учитывая ваше...ммм... не совсем стабильное состояние, он уговорил меня заявить в суд на вашего отчима и, – пауза, – на вашего, так называемого, брата...
На меня наваливает оцепенение. Как воздух перед грозой становится неподвижным и жарким, так и внутри меня застыло озеро лавы. Мысли плавают в нем, как дохлые саламандры. Фуражка рассказывает.
– ...как вы, конечно же знаете, граф фон Штрассенберг оформил опеку над вами, женившись на вашей матери. Вы никогда не жили с графом, но все решения, в том числе финансовые, принимал он...
Слово «граф» доставляет ему чуть ли не эротическое удовольствие. Наверное, это еще приятнее – размазать по полу графа. Я не могу оторвать глаз от профиля Ральфа. Словно все вокруг него смахалось, растворилось. Он чувствует мой вопящий взгляд; я вижу, как на щеках вздуваются желваки, но он упорно не оборачивается.
– ...следовательно... поэтому... преимущественно... – зудит адвокат.
С тем же успехом Бауэр мог бы греметь погремушкой. Слова превращаются в белый шум. Словно годы вернулись вспять, словно волной Вселенского океана, меня отбросило в прошлое. И снова суд. Снова какие-то люди хотят отобрать меня. Увезти от Ральфа.
– Дело в том, моя дорогая, Верена... Могу я называть вас «Верена»?.. Все дело в том, что их состояние построено на ваших деньгах! Когда в две тысячи восьмом году ваш отец умер, то...
Две тысячи восьмой год! Мне приходится сжать столешницу, чтобы не упасть.
Год, когда мне исполнилось восемь. Вот почему она так рвалась увезти меня к папочке. Вот почему Ральф так стремился меня оставить. Вот почему Филипп женился на Джессике!
– Три миллиона евро, фрау Дитрих.
Комната плывет перед глазами. Решив, что мне стало плохо от мысли о деньгах, адвокат усмехается.
– Разумеется, что семья пыталась претендовать на выигрыш, но закон в таких случаях суров: у вашего отца не было ни жены, ни других детей. Вы – единственная наследница... Вы, а не ваша мать! Ваш отчим не имел права распоряжаться вашими деньгами. Как и ваш, так называемый, брат...
У судьбы занятное чувство юмора. Еще утром я смеялась над Лоной. Назидательным тоном советовала быть осторожной с наследством. Могло ли мне прийти в голову, что Ральф воспользуется моим?
Фуражка все еще говорит, а я как сквозь сон вспоминаю дождь, идущий стеной. Воспоминание всплывает из ниоткуда. Как рекламный блок в черном мареве забытых воспоминаний. Никто не знает, где я была. Никто не знает, что со мной было. Джессика тогда «потеряла» меня. А я потеряла память. Кусок из памяти...
...Мир расплывается за оконными стеклами. Двое ругаются. Мужчина и моя мать. Она визжит, что он должен ей, он резко бьет ее по лицу. Она набрасывается на него с кулаками. Машина виляет по автобану. Врезается в бетонный блок между разделительными полосами. Я вижу, как женщина ударяется головой о панель. Мужчина оборачивается, с дикими глазами.
Кажется, молчание длится вечно. Он трясет ее. Она лежит, словно сломанная кукла. Я выскакиваю из машины, когда он пытается схватить меня за руку. Выскакиваю под дождь. Бегу в своем белом, как ком сахарной ваты платье, слыша, как он несется за мной.
Из моего укрытия видно, как он вытаскивает женщину из машины и бросает на лавке. Мне все равно. Женщина не любит меня. И я ее не люблю.
Ненависть отдаленной вспышкой прокатывается по венам, как глухой удар грома. Психотерапевт говорила мне, что память может вернуться, а может и не вернуться. Может быть, я решу, что вспомнила, поместив туда какие-то собственные фантазии, основанные на рассказах Ральфа.
Быть может, я просто фантазирую, решив, что помню, будто бы те двое говорили о лотерее. Будто бы женщина возмущалась тем, что позволила ему вытворять «все эти мерзости», чтобы он бросил ее, случайно разбогатев. Ее и эту «бесполезную маленькую дрянь».
Отчаяние пронизывает насквозь. То, старое, напугавшее меня до обморока. Словно сейчас меня вновь схватят незнакомые руки.
– Ральф! – визжу я, забывшись и папка сама собой взлетает, оторвавшись от моей ладони, летит. – Ральф!
Он поднимает голову, словно почувствовав на себе мой вгляд. Выражение на лице меняется. Они с Хадибом обмениваются взглядами, полными паники. Похоже, что я вновь все испортила, но мне уже не взять себя в руки.
Адвокат, наконец прерывает свой спич. То ли до него дошло, что его наследница слегка не в себе. То ли его убедила папка, попавшая в грудь. Комната темнеет и пол ускользает вдруг из-под ног. Меня подхватывают знакомые руки.
– Вив, – испуганно шепчет Ральф и его лицо плавает, как в тумане. – Вив, смотри на меня. Все хорошо, слышишь? Он ничего не может без твоего согласия. Посмотри на меня!..
А потом все погружается в темноту.
***
Мне плохо, комната кружится перед глазами. Руки и ноги дрожат и кто-то из адвокатов, слава богу, догадывается открыть дверь. Фуражка орет, размахивая руками. Филипп стоит перед ним, как скала и наслаждается каждым беспомощным обвинением. У него даже спина выглядит довольной. Если предположить, будто бы такое возможно.
– Точно все хорошо? – спрашивает Хадиб.
Я киваю. Он улыбается, потрепав меня по макушке.
– Сделай свидетельство, – роняет через плечо Филипп. – Как бедная девочка перепугалась до обморока и как вцепилась в своего, «так называемого брата». И еще, я был бы рад получить какие-то документальные подтверждения родства.
– Фрау фон Штрассенберг узнала моего клиента!
– Фрау фон Штрассенберг – ненормальная, – обрезает Филипп.
– Вы упекли ее в лечебницу силой!
– Осторожнее, Бауэр. Я попрошу ответа за каждое обвинение.
– Когда я с вами покончу, у вас не останется денег адвокатов.
– Продолжим, – перебивает Филипп, делая знак рукой.
И в бой бросается команда его адвокатов.
...Они трясли бумагами и уверяли, что я не только получила свои миллионы назад, и даже в двойном размере. Что с того, что я понятия о том не имела? Кто дает такие понятия семнадцатилетней?! Разумеется, только лучше для всех, что деньгами распоряжается отец Дитрих. Вы же видите, как фрау Дитрих к нему привязана?..
Фуражка топал ногами и стучал по столу: вся их империя построена на моих деньгах, пусть делятся и по-честному. Рядом сидел и кивал мой дядя. Он, по словам Фуражки, все это время пытался найти себя на Майорке, но не нашел и вернулся в Германию, чтобы найти родственников, у которых может пожить, «пока не поднимется на ноги». Здесь ему сопутствовала удача.
Он отыскал сначала Джессику, подругу его покойного брата, затем – меня, его дочь.
Разумеется, когда он все выяснил, его первой мыслью было вырвать меня из лап негодяев. Желательно, со всеми деньгами, которые они на мне заработали. Признавая их личную деловую сметку, дядя согласен на половину. Он отнюдь не корыстолюбив. Все, что ему нужно —стать бедной девочке настоящей семьей. Поэтому, он немедленно нанял господина Бауэра.
На все готов, лишь бы мне отдали то, что причитается мне по праву!..
Его чуть-чуть раздосадовало известие то, что мне почти восемнадцать, но дядя сориентировался:
– Ты будешь учиться! Закончишь школу. Поступишь в университет! Пока ты не работаешь... – в воздухе повисло «пока ты не работаешь, я могу жить за твой счет».
Ральф рассмеялся. Я промолчала, еще сильнее подперев ладонями лоб. Почему я не утопилась, пока был шанс?
– Ты слышишь, Вивиен? – спросил дядя. – Тебе больше не придется работать!
В тишине отчетливо звучало: «МНЕ – ТОЖЕ!»
– Ее зовут Верена, – устало вставил Хадиб. – Верена, не Вивиен. Фрау фон Штрассенберг не всегда это помнит...
Ральф промолчал, рассматривая ладони.
Похоже, теперь до него дошло, что я не врала, но он понятия не имел, что с этим знанием делать. Филипп тоже молчал, но его взгляд, которым он рассматривал дядю, говорил громче слов. Я ошиблась, решив, что он не умеет так унижать, как Ральф. У аристократов, должно быть, это врожденное.
Дядя потел, заикался и злился под этим взглядом. И в то же время, слегка заискивал перед ним.
Фуражка негодовал. Он рассчитывал, что я немедленно захочу свою долю и благодарно упаду на его тощую грудь. Дядя потел и требовал объяснений: «Вы спали с собственной падчерицей? С этим невинным ребенком?!» Я молчала: одного вида человека, который решительно хотел меня опекать, было достаточно, чтобы я отказалась от денег и пошла вдоль променада со шляпой в руке.
Адвокаты второй стороны, на ходу меняли стратегию:
– Фрау Дитрих через неделю исполнится восемнадцать лет!.. Кроме того, вы не можете утверждать, что между ними что-либо было. Вы видели их на причале, все остальное – домыслы. Как можно доверить зрелую и привлекательную молодую женщину – незнакомцу. Хотя бы экспертизу сделать. На ДНК. Но аже это ничего не доказывает. Сколько близких родственников, включая отцов, насилует собтсвенных дочерей?
Я вздрогнула, внутренне сжавшись. Но на меня никто не смотрел.
– Мы должны поверить, что взрослый зрелый мужчина, – начал было Фуражка, – все то время, что они провели вдвоем, ничего не делал? Просто сидел и смотрел ей в глаза?
– Не судите всех по себе, Бауэр, – вставил старший из команды Филиппа. – Мы все тут знаем, что вы питаете слабость, скажем так, к персоналу... И в частности, вы пытались соблазнить присутствующую здесь...
– Это не имеет отношения к делу!
– Как и то, как именно граф и его падчерица проводят свободное время.
– А мне, напротив, очень интересно! – вмешался дядя, не в силах оторваться от созерцания моего декольте. – Что вы делали с моей племянницей?
– Я тут, наверху, козел озабоченный, – парировала я, показав свое воспитание. – Лучше спроси, что пытался сделать твой адвокат и прекрати смотреть на мои сиськи.
Дядя захлопнулся. Адвокаты Филиппа ринулись в бой.
– Вы умышленно ввели нас в заблуждение, по поводу фрау Дитрих. Она вас не нанимала. Это доказывает... бла-бла-бла-бла... и потому... бла-бла-бла-бла... ее мать... бла-бла-бла-бла... и святой отец... бла-бла-бла-бла...
Утопая в словесном поносе и непонятных терминах, я по инерции подняла взгляд на Ральфа. И он впервые не отвел свой. «Прости меня!» – едва заметно дрогнули его губы. И чуть не расплакавшись при виде его лица, я яростно закивала в ответ.
***
Погода изменилась неуловимо, бесповоротно. Еще вчера светило яркое солце, а ветер гнал по небу кудрявые облачка, а к ночи все небо заволокло густыми черными тучами. Грохочет гром, небо рассекают молнии, а рассвирепевший ветер пригоршнями швыряет по стеклам дождь.
Лежа на диване, я никак не могу уснуть. Днем выспалась. Филипп тоже не спит. Я слышу, как в спальне тарахтит телевизор. Ральф требовал, чтобы в спальне осталась я, боялся, что в ночи проснусь и сбегу, но Филипп покрутил у виска и встал на мою сторону. Он с самого начала не хотел идти на диван.
Поворочавшись еще минут пять, я беру под мышку подушку и тихонечко стучусь в закрытую дверь спальни. Телевизор умолкает.
– В чем дело?
Я толкаю дверь и просовываю нос в комнату.
– Можно к тебе? – спрашиваю я, переминаясь с ноги на ногу.
Филипп приподнимается на локте и простыня сползает, обнажая его по пояс. Экран работающего телевизора отбрасывает разноцветные блики на его кожу.
– Вот поэтому, – сообщает он мрачно, – я никогда не хотел детей.
Часы над его головой показывают полночь. Я молча хлопаю дверью. За большими панорамными стеклами, по терассе, грохочет вода. Прижавшись лбом к ледяному стеклу, я мрачно рассматриваю мраморный пол. Дождь хлещет по стекляной столешнице и неубранным стульям. Молния то и дело выхватывает из темноты декоративные пальмы, стоящие у самых перил. Их мокрые, длинные, словно лакированные листья, трепещут под ветром.
И вновь, как всегда в грозу накатывает тоска и безудержное желание покончить с собой.
Ральф ясно выразился на яхте. Филипп – в «люксе». Так что изменится, если я открою стеклянную дверь, пересеку веранду и без лишних истерик пересеку черту? Будет ли «дзинь» об устеленную серо-черными плитами мостовую, или я шмякнусь в песок, как тряпичная кукла? Дверь спальни приоткрывается. Может, Хадиб намекнул Филиппу, что я склонна к мелодраматике и он решил поступиться своими принципами; не наживать проблем? Кто ему поверит, что я выбросилась с балкона из-за того, что он не позволил мне смотреть телевизор?
– Вив? – Филипп встает в проеме. – Хватит. Мы все знаем, что у тебя кишка тонка это сделать. Так что хватит ломать трагедию. Ложись спать.
– Я боюсь грозы, – отвечаю я, еле слышно. – Просто боюсь грозы...
Он вздыхает, маясь, как слон на отдыхе.
– Ты вернулась к Ральфу!
– Потому что ты меня выставил.
Глава 3
«ЗАВТРАК НА ТРОИХ»
Лифт носится взад-вперед, словно одержим дьяволом и у меня нет ни малейшего желания его дожидаться. Поплотнее укутавшись в кардиган, я спускаюсь по лестнице в ресторан. Филипп уже ушел. Вскочил и умчался в темно-серый рассвет.
Понятия не имею, где он, да и не особенно хочу знать.
– Привет! – говорит Адина.
Таким тоном, словно мой приход сделал ее счастливой. Но не успеваю я спросить, не вреден ли Адине кухонный чад при закрытых окнах, как она хватает меня под локоть
– Пойдем! Я провожу тебя к столику!
Адина тащит меня через весь зал, который непривычно полон. Из-за непогоды на веранду сегодня не выйти, все в зале. И все же, она находит мне столик. Прямо напротив буфета с закусками и улыбается: разрыдайся, сука. Возле буфета с холодными закусками стоит Филипп и что-то выговаривает Марии, указывая в сторону красной рыбы, щедро припудренной мелко нарезанным укропом.
– И? – спрашиваю я и фыркнув со смеху, но тут же закрываю ладошкой рот, пока смысл моего веселья не дошел до остальных гостей. – Ты хочешь сказать, что я так ему надоела, что он решил покончить с собой?
– Ты что, не врубаешься? – вопит Адина яростным шепотом. – Да посмотри ты внимательно!
Я смотрю, хотя и не понимаю зачем. Я знаю, что это за рыба и почему ее так обильно маскируют под специями, но Адина беснуется, дергая меня за рукав: и лишь тогда я вижу в двух шагах от Филиппа женщину. Ульрике.
– О, господи, – говорю я, оценив идею. – Я должна его к ней приревновать?
Она поджимает губы. Всем видом дает понять, что я – скотина неблагодарная.
– Дело не в ревности, – отвечает Адина, притормаживая на миг, чтобы взять со стола кофейник. – Эта рухлядь клеится к твоему мужику. Ты – одна из нас. По крайней мере, была. Я хочу сказать, что мы все на твоей стороне. Даже я.
– Спасибо! – говорю я, не зная, с чего они вообще решили, будто бы их поддержка что-то изменит. – Мне сразу стало намного легче. Прям не знаю, как не расплакаться.
– Ты, сука, Дитрих! – сообщает Адина. – Но знаешь в чем прикол? Тебе все вернется.
– Погоди, – говорю я, усовестившись. – Извини. Можно кое-что у тебя спросить?
Подумав, Адина кивает.
– Какое у вас было стоп-слово? – спрашиваю я.
Он так смотрит, словно я спросила, не планировали ли они с Филиппом детей.
– Что?
– Забудь, – я вздыхаю и поворачиваюсь к буфету. – Спасибо за столик.
Ничего не подозревающая Ульрике, тем временем не сводит глаз с Марии и что-то по мере возможности вставляет в беседу, пока Филипп довольно резким жестом не велит ей умолкнуть и отойти. Что-то сказав Марии на ухо, он ободряюще похлопывает ее по плечу. Затем обращается ко второй своей даме. Судя по выражению на его лице, ничего хорошего это обращение в себе не содержит. Ульрике пытается оскорбиться, но ботокс не оставляет ей ни единого шанса. Кукольное личико такое же гладкое, как всегда.
– Хм!.. – неопределенно бурчит Адина, но больше она не говорит ничего, ибо по сигналу Марии с низкого старта устремляется к буфету с холодными закусками.
Я провожаю ее рассеянным взглядом. Адина в мгновение ока изымает из обращения злополучное блюдо и скрывается с ним на кухне. Ульрике что-то говорит Филиппу, касаясь его плеча унизанной перстнями рукой и ее браслеты скатываются к локтю.
Но вместо того, чтобы расстаять и стечь к ее ногам одним большим пульсирующим озером, Филипп довольно резко прикладывает пальцы к виску и разводит руками в стороны. Улыбка Ульрике лопается, как мыльный пузырь.
– Что ты встала, как жена Лота? – шипит Лона, бесшумно возникув из толпы за моей синой. – Иди и убей ее!
Я развожу руки в стороны, молча спрашивая ее: как именно? Адина уже унесла ту рыбу.
Лона отвечает столь выразительной мимикой, словно поставила на нас с Филиппом кучу денег.
– Включи мозги, – подбадривающе шепчет она. – Помнишь, как Анастейша разобралась с Еленой?
– Верена! – отвернувшись от Марии, Филипп замечает меня и Лона тут же уходит, ободрив меня выразительным взглядом.
– Доброе утро! – произносит Ульрике, но в глазах у нее затаилось что-то недоброе. – Позавтракать пришла?
– А зачем, по-твоему, еще ходят в ресторан?
– Не знаю. Может быть, приступить к работе?
Филипп, хмурый как небо за широким панорамным окном, одаривает ее нехорошим взглядом. Невинно ухмыльнувшись, Ульрике распахивает глаза. Быть может, в далекой юности за этот взгляд ей в школе не ставили двоек? Я морщусь.
То ли вчера природа бы была добра к ней, то ли сегодня ночью от нее убежала девочка с волшебными волосами. В резком белом свете люминесцентных ламп сразу ясно: ей не просто не двадцать пять. Ей даже явно не тридцать пять. Заполненные морщины, когда Ульрике пытается придать лицу какое-то выражение, вздуваются под кожей, как черви.
– Господи, – говорит Филипп с отвращением. – Тот человек, что тебе лицо делал... Он кто по профессии?
Ульрике, качнувшись на каблуках, смотрит на него, словно пытается осознать: не почудилось ли ей это. А Филипп вдруг мягко и почти нежно спрашивает меня:
– Как обычно, малышка? Омлет, свежие помидоры и цельнозерновой тост? – он с улыбкой протягивает руку и заводит мне за ухо прядь волос.
Ветер, яростно взвизгнув, обрушивает на окна невидимый кнут, отчего в зале вздрагивают все стекла разом. Дождь изо всех сил барабанит по ним, словно выбивает торжественную дробь к поднятию военного флага.
Со всех сторон на меня смотрят мои бывшие подруги. Смотрят, словно подбадривают. Даже Янек смотрит. Ждет, что Филипп обратится в вервольфа и откусит мне голову.
– Да, – отвечаю я, улыбаясь Филиппу так нежно, как только смогу и привстав на цыпочки касаюсь его губ своими. Наташа за спиной Филиппа тотчас вскидывает большой палец в одобрительном жесте. – Ты уже определился, с кем сядешь?
Улыбаясь, он проводит рукой по моей щеке и небрежно, не глядя, приказывает Ульрике:
– Покажи ей где мы сидим.
Пока Филипп, как простой человек стоит в очереди, набирает омлет с большого чугунного поддона и делегировав Лоне поджарить мне тост, возвращается, Ульрике успевает высказать все.
Припав к столу грудью, которая даже больше, чем у меня, – только не изменяет форму, соприкасаясь с твердой поверхностью, – она выплевывает ругательства. Не отрываясь взглядом от широкой спины Филиппа, шипит:
– Катись отсюда!
– А как же наша любовь?
У Сондры, пробегающей мимо, вздрагивают уголки губ и она так стремительно несется на кухню, что даже Ульрике в ее состоянии, догадывается, что здесь произошло. Она одним глотком допивает кофе. Спрашивает высокомерно и холодно:
– Думаешь, я шутки с тобой шучу? Я все выяснила. Кто ты, что ты и откуда ты. Никакая ты не сестра. Подстилка. Официантка. Позавчера ты разносила тарелки.
– И еще – кофейники. Кофейник, знаешь ли, денег стоит. Его кому попало не выдадут.
– Чего не выдадут? – спрашивает Филипп, возникая у меня за спиной и садится рядом.
Ульрике раздраженно, двумя руками берет кофейную чашечку. Она пустая, но дама настолько зла, что какое-то время попивает из нее воздух, даже этого не заметив.
– Кофейник.
– А-а, – коротко отвечает он, кладя руку на спинку моего стула. – Работать так унизительно... Кстати, Ули, а чем ты занимаешься. Ты так и не рассказала.
Заметив, наконец, что чашка пуста, Ульрике долгое время собирается с духом, глядя на ее донышко. Потом неопределенно пожимает плечами.
– По большей части, я занимаюсь благотворительностью.
Видимо, так на языке высшего общества, в котором они оба вращаются, называется «безработная».
– Ты ей что, тоже не заплатил?
Филипп кусает согнутый указательный палец и шепелявит:
– Это была чистая любовь!
– Да ты просто жадный!.. – говорю я, придвигая к себе тарелку.
– Я не могу тратить твои деньги на других баб.
– В апреле, – перехватывает инициативу Ульрике, – я снималась для журнала «Плейбой». Я говорила, помнишь?
– Ах, да, – говорит Филипп, убирая руку с моего плеча и наклоняясь над столиком. – Вчера. Было интересно!
Его взгляд и в самом деле становится заинтересованным и я начинаю понимать, что все, о чем мне рассказывал Ральф, действительно правда. Все эти перепады настроения, которые я приписывала дурному характеру избалованного женским вниманием богача, на самом деле – отрепетированная до блеска игра.
Ульрике вскидывается, словно побитая собака, которую вдруг ласково окликнули. Несмело пока еще, но с такой надеждой в глазах, что я чувствую, как к горлу подкатывает комок тошноты. Мне хочется схватить ее за руку, потрясти за плечи. Прокричать в лицо: «Ты что же, слепая?!» Но по ее торжествующему взгляду, я вижу, что могу кричать, что угодно. Она не поверит ни единому слову.
Бросив на меня торжествующий взгляд, Ульрике, вибрируя восторгом как голограмма, начинает так подробно рассказывать о себе. Вдоль позвоночника бежит холодок. Как естественно и непринужденно он расспрашивает ее. Как элегантно и просто запутывает, заставляет выдавать те вещи, которые она хотела бы скрыть. Но стоит Ульрике сболтнуть что-то лишнее и слегка покраснеть под слоем тонального крема, как Филипп успокаивающе улыбается и ободрительно похлопывает ее по руке. Это поощряет ее к еще большему полету тупости. За пять минут мы узнаем о неудачном разводе, поисках мужа и третьей подтяжке лица.
– Слава богу, ты не из этих самодостаточных и богатых баб. Не хотел бы, чтобы моя вторая жена считала, будто бы имеет те же права, что я, – подыгрывает Филипп. – Зачем мне в спальне еще один кошелек?
Он откидывается на спинку стула, улыбаясь ей одними глазами, как улыбался мне, когда мы были на яхте.
– Я за патриархальный строй, – сообщает он пылко прищелкнув пальцами. Это придает его словам некий лихорадочный отзвук, словно в стуке кастаньет под бешенный ритм фламенко вспыхивает вокруг нас круг пламени. – Моя жена должна уметь только две вещи: быть красивой и слушаться. Зарабатывать деньги и принимать решения буду я.
Я рада, что этих слов не слышала Лона. У нее бы окончательно съехала крыша. Да что там Лона? Ульрике – эта, казалось бы, прожженная насквозь, опытная бабенка, с легким стоном подается к нему. В ее широко раскрытых глазах горит вера. Она произносит хрипло:
– О, Фил... Я даже не представляла.
Он смотрит на нее в упор, чуть приоткрыв губы, словно хочет поцеловать, но как только ее глаза увлажняются от ответного обожания, внезапно меняет позу и выражение лица. Отстраняется, словно закрывшись ледяной броней, прищелкивает в мою сторону пальцами.
– Эй, Сахарочек. Где твой преподобный брат?
– Молится, – мой голос звучит враждебно и я ничего не в силах с этим поделать. Ненавижу, когда меня называют так. – Возносит хвалы за все, чем господь в своей бескрайней милости одарил его.
Ульрике прячет торжествующую улыбку за чашку с кофе. Решила, что я ревную. Филипп реагирует на ее усмешку мгновенно. Заговорщицки улыбается, словно призывая быть внимательной к тому, что он сейчас скажет.
– Я уверен, что невзирая на все эти милости, он опускается на колени реже, чем Ули...
Она издает горлом звук, похожий на тот, что издает засоренная раковина, всасывающая в себя остатки воды. По лицу разливается смертельная бледность, а в широко раскрытых глазах застыло выражение, как у застреленного животного. Все это жутко смотрится в сочетании с еще растянутыми в улыбке губами.
Филипп делает глоток кофе:
– В чем дело? Я что-то не то сказал?
К Ульрике возвращается способность дышать и разморозив свою улыбку, она закрывает рот. Уголки губ все еще подрагивают, в глазах стоят слезы, но она продолжает сидеть.
– Ты ведешь себя непорядочно.
– А ты чего ожидала? – спрашивает он. – Что я от счастья умру, если ты ухватишься зубами за мой неокрепший член?
Она молчит, вытаращив глаза. Я – тоже. Стыдливо молчу. В ту ночь, когда я, наконец, соблазнила Ральфа, мне тоже казалось, что он от счастья с ума сойдет. Неужели, Фил и со мною говорил также, но я не заметила, как не замечает его тона Ульрике?
Это вновь возвращает меня к началу начал. Я начинаю мысленно анализировать поведение Филиппа и пропускаю ответную реплику. Он же фыркает, словно этот диалог начинает доставлять ему удовольствие.
– Естественно она гораздо больше мне нравится. Зачем мне брать на содержание старую девочку, у которой ничего нет, если я могу иметь молодую?
– Затем, чтобы с нею можно было поговорить! – Ульрике, похоже, на самом деле так думает.
– Разговаривать я предпочитаю с мужчинами.
Он проводит языком по губам, словно это последнее сорвалось с них помимо воли, устремляет на меня вопросительный взгляд.
– Ты спишь со мной из-за денег?
– Естественно. А ты со мной?
– Разумеется нет! Мне нравятся твои сиськи.
– Не идиотничай, Филипп, тебе это не идет, – говорит Ульрике.
– Ты доела? – спрашивает он меня.
– Да.
– Тогда попрощайся с Ули. Нам надо идти.
– Куда?
Притянув мою руку, Филипп кладет ее на свой пах. Этого достаточно, чтобы у меня взорвался предохранитель. Мозг отключается. Губы пересыхают. Дыхание на миг прерывается и пальцы сами собой сжимают его пенис под джинсами.
Больше слов не требуется.
– О! – говорю я тихо. – До свидания, Ули.
В зале не развернуться, у лифта уже строится в очередь небольшая толпа.
Филипп оглядывается по сторонам, охваченный каким-то нервическим возбуждением. Словно Ретт Батлер, спасающий Скарлетт из горящей Атланты, он тащит меня за собой, в подвал. Туда, где находятся спортзал, бассейн и три сауны. Почти все гости на завтраке, лишь кто-то немилосердно топает, грохоча беговой дорожкой.
