Текст книги "Девушка кормившая чаек (СИ)"
Автор книги: Соро Кет
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
– В чем дело? – спрашиваю я в пустоту. – Он больше ее не хочет?
Кто-то ухмыляется, кто-то смеется. Адина подозрительно быстро прекращает рыдать. Я похлопываю ее по худенькому плечику:
– Знаешь что? Если он снова тебя потребует, я вызовусь добровольцем. Как Китнес в «Голодных играх».
– Ты не в его вкусе, – говорит Лона, подпирая руками грудь. – Ты не похожа на мальчика.
В ответ следует драматический залп литовских ругательств и экспрессивный американский жест. И все ржут в голос, кроме меня и Адины. Опомнившись, я тоже, без всякого веселья, смеюсь.
– Хватит, – обрезает Мария. – Работать, девочки, а ты, Сахарок, держись от него подальше.
То же самое говорил и Ральф. И я подозрительно смотрю на Марию. До меня даже не сразу доходит, что она называла меня «сахарок».
– Идем! – шепчет Лона и в зале, пока мы с ней в четыре руки меняем скатерти на освободившемся столике, рассказывает, глотая слова. – В прошлом году, когда он вот так неожиданно объявился, уволили половину смены. Знаешь за что? Ему, видишь ли, не понравилось, что об него «обтирались, – цитирую, – потными, пропахшими дешевой синтетикой сиськами». Кому он нужен, чтобы об него обтираться?..
– Мне.
– Ты просто молодая еще! Ты знаешь, как я люблю жесткий секс? – Лона делает паузу, выпятив грудь, лежащую на круглом пузике.
Готова поспорить, она на самом деле так думает. Но еще больше я бы поставила бы на то, что Лона еще ни разу не занималась сексом. Вообще. Никаким. Единственным обнаженным мужчиной, которого она видела, был труп торговца наркотиками. Его выбросило на берег в прошлом году.
– ...так вот, даже я тебе говорю: фон Штрассенберг – болен. Он знаешь как занимается сексом? Ждет, пока у него встанет, затем швыряет женщину на кровать и насилует. Его до сих пор не посадили за изнасилование лишь потому, что женщины предпочитают брать деньги.
– Ты его ругаешь, или рекламируешь? – уточняю я, внезапно охрипнув.
В памяти оживают могучие бицепсы, стальные ядра груди и теплая сухая ладонь, когда Филипп вдруг вспомнил о том, что его учили манерам и помог мне взобраться на валуны. Если бы он бросил меня на песок, я отдалась бы, крича, как чайка.
– Что он сделал Адине?
– Ха! – хмыкает Лона, зыркая по сторонам. – Он ее чуть надвое не порвал своим членом. Потом дал пятьсот евро и сказал, что если ему захочется трахать труп, он свою жену откопает.
Проходившая мимо Наташа фыркает, безошибочно уловив о чем речь.
– Сама же искала садиста и доминанта. Вот, нашла.
– Что бы ты понимала?! – вскидывается Лона. – Она нормальных отношений искала, а не вот это вот!
– Нормальные отношения бывают с нормальными. Скажите спасибо, что не убил и не искалечил. Жену его видели? Бегает тут, в ночнушке... Папочку кличет.
Я краснею, мучительно, до ушей. Но девчонки целиком поглощены разговором.
– Если мужчина влюбится, то ему неважно, что девушка – бедная. Главное – любовь. Вот Кристиан...
– Да, конечно! Ты бы меньше читала эту сопливую хрень... Господи-боже! Толстые тетки вообще не имеют права писать о сексе! Они в нем не смыслят.
– Наташа! – ядовито окликает Мария. – Ты бы не могла заняться своими прямыми обязанностями, вместо того, чтобы критиковать богатых успешных теток?.. Спасибо!
Наташа делает реверанс и удаляется, улыбаясь. Если она решит написать о сексе, это будет пособие для девушек: «Как выжать парня досуха и опять возбудить».
– Она с его другом спит, – просвещает Лона.
– С каким?– в моем голосе начинает крошиться лед. – С Дитрихом?
– Лона! Вив! – рявкает Мария.
Мы бросаемся в стороны, словно мыши. Лона – в зал, я – загружать посудомоечную машину.
– Бенни, ты еще помнишь, как варить этот кофе в турке? – Мария, не ведающая покоя, идет за мною, продолжая руководить.
– Да, – отвечает Бенни, срывая турку с гвоздя. Она с грохотом летит на пол и там вращается, как волчок, медленно замедляя движение. Адина продолжает показательно биться в истерике. Марии приходится дать ей «время прийти в себя».
По мне, так ей не мешало бы дать по морде, чтобы не хвасталась.
– Давно он здесь? – спрашивает кто-то из старожилов.
– Уже нашел к чему прикопаться? – спрашивает кто-то еще.
– Опять будет проверять у всех маникюр?..
Мария неопределенно пожимает плечами. Она выглядет побледневшей. Черты лица – более резкими.
– Я ничего не знаю, – произносит Мария. – Девчонки с регистрации маякнули, он взял ключи от «люкса»... Но пока что у управляющего. Если кто-нибудь не в порядке, бегом идите переодеваться! Предупреждаю, если Филипп сделает хоть одно замечание, я с вас головы поснимаю!..
На кухне начинается суета. Народ ведет себя, как семейство Скарлетт, узнавшее, что на Тару надвигаются янки! Но невзирая на общее волнение, которое передается и мне, я не могу удержаться от смеха. Все головы поворачиваются ко мне. Даже Адина перестает картинно размазывать сопли.
– Верена, тебе смешно? – спрашивает Мария.
Я киваю.
– Сорри, но вам самим не смешно? Он – всего лишь большой мужик, а не Годзилла, прущий на Токио. Хотя, конечно, Годзилла гораздо лучше воспитан.
– Ты с ним знакома? – ревниво спрашивает Адина.
Так и хочется рассказать ей все, но пока что не время.
– Случайно повстречались на берегу.
– Наконец-то, – шипит она, безошибочным женским чутьем почуяв во мне соперницу, – четыре месяца упорных забегов вознаградились. Ты познакомилась с Принцем. Теперь понятно...
– Филипп – не принц. Технически, пока жив его папа, он даже не граф.
– Ты-то откуда знаешь?
– Я знаю откуда, а ты – напрягись догадками.
Она действительно напрягается. Мысль, что у меня с Филиппом что-то да выйдет, заставляет ее забыть о том, какой он мудак.
– А он что там делал в такую рань? Бегал, что ли?.. – спрашивает Наташа.
И обменявшись с ней взглядами, я понимаю, что она – точно знает, кто я такая. Неужели, Ральф спит с ней? Голова уже кружится от скачков адреналина. Еще немного и я сама начну голосить. Адина подбирается, будто для прыжка, пыжась вернуть себе ускользающее внимание.
– Он, наверное, пытал маленьких котят, чтобы поднять аппетит.
Наташа закатывает глаза.
– Это были ласковые щенятки, Ад, – парирую я. – Ты ни черта не знаешь о его вкусах.
Адина, сжав кулаки, сопит.
– Побольше, чем ты!
– Но меньше, чем отец Дитрих, – вставляет Янек и смешно шевелит бровями.
Для остальных смешно; меня буквально подкидывает. Да как он смеет?! Наташа хватает меня за локоть и разворачивает к себе.
– Помоги с тарелками.
– Знаете, как опознать Дитриха, среди остальных священников? – не унимается Янек. – Когда все садятся, он продолжает стоять.
– Ты... – пальцы Наташи впиваются в локоть и я вскрикиваю от боли, не договорив до конца.
– Янек! – рявкает Мария так, что все умолкают. – Заткнись! – шипит она в зазвеневшей вокруг нас тишине. – Он все еще – твой босс. Они оба.
Меня трясет, но Мария твердо сует мне в руки поднос.
– Отнеси Филу кофе, – велит она.
Постучавшись, я открываю дверь, прохожу мимо управляющего отелем и подхожу к столу за которым сидит фон Штрассенберг. Корень всех кухонных потрясений спокойно просматривает бумаги и не ведает, что его имя творит на кухне. На нем светло-голубая рубашка с подвернутыми до локтей рукавами, красиво подчеркивающая загар и ширину плеч. В глазах полная, стопроцентная концентрация на предмете.
– Доброе утро!
Хофман вежливо улыбается. Филипп, рассеянно, слегка поднимает голову. Ровно настолько, насколько это необходимо, чтобы убедиться, что я держу в руках поднос с чашкой кофе. Если он и удивлен моим появлением, то не настолько, чтобы свалиться в обморок.
– Поставь сюда, – Филипп коротко кивает на место рядом с собой и немного отодвигается.
Я молча, не дрогнув ни единым мускулом на лице, ставлю на указанное место чашку. Сколько раз так же, с чистым невинным взором, я открывала рот, чтобы Ральф положил в него гостию.
Никому даже в голову не пришло, сколько раз я вот так же открывала рот, опускаясь перед ним на колени. И это в деревне! С населением в семь тысяч человек!.. Где даже крысы не могут сношаться втайне от всевидящего ока соседей.
Филипп демонстрирует ту же выдержку. Видно: он не стыдится за свою нелепую ложь. Он – выше этого, как и подобает аристократу.
– Как погода в Гамбурге? – спрашиваю я, опуская поднос.
И тут господин граф неожиданно вздрагивает. Чуть слышно вздыхает, словно его ударили под солнечное сплетение. Вскинув голову, он широко распахивает глаза.
– Ты!
И я понимаю, что в первый миг, когда я только вошла, Филипп попросту не узнал меня! Мы виделись в предрассветном мраке, да и не так уж пристально он смотрел на мое лицо. Вот и сейчас его взгляд сам собой погружается в вырез блузки.
– У тебя яйца кирпичные! – говорит он чуть ли не с восхищением, наконец взглянув мне в глаза.
– Я девушка, – сообщаю я заговорщицки. – У нас яиц вообще нет.
Хофман, подлая лысеющая рыжая крыса, решает выслужиться.
– Я вижу, вы двое знакомы...
Я встаю лицом к нему и хозяйски обнимаю Филиппа за плечи.
– Он – мой жених.
– Кажется, тебе надоело работать здесь, – произносит тот.
– До чертиков! – я плюхаюсь к Филиппу на колени и обхватив за шею, шепчу в приоткрывшийся от изумления рот. – Уволь меня.
Уже ясно, что завтра, когда здесь объявится Ральф, я буду уволена. Может статься, что если меня уволит Филипп, сегодня, – и к лучшему. Тогда я буду невинной жертвой. Ральф может быть, расчувствуется, поднимет меня с пола и заберет к себе.
Целибат не отменят; Ральф никогда не женится; рассвет меня не убьет... И до скончания века я смогу спать на бархатной подушечке у его дверей.
– Я тебе уже говорила, как мне нравятся большие и грубые парни, вроде тебя? – уточняю я у Филиппа.
Хофман хлопает глазами.
– Э-э, – говорит он, не зная, что еще говорить. – Э-э-э...
Филипп улыбается, словно тигр, который когтем пытается выковырять больной зуб.
– Уволить, – говорит он, снимая мою руку с плеча и довольно грубо спихивает меня со своих колен. Но его рука на миг дольше необходимого задерживается на моем бедре. – На хер!..
– Отшлепаешь?
Его улыбка медленно переходит в оскал. На этот раз он действительно в бешенстве и уже не может этого скрыть.
– Э-э-э, – блеет Хофман, краснея и заикаясь. Рискуя жизнью, оттаскивает меня в сторону, чтобы Филипп, если решит мне врезать, не сразу достал, – Филипп, Ральф дал конкретные инструкции по ее поводу.
Краем глаза я вижу, как в зрачках Филипп взрывается мозг. А может быть, это мой собственный мозг взрывается и я лишь отражение вижу в его глазах? Шутки кончились. Я стою, готовая рухнуть в обморок.
– Как же он задолбал!.. – говорит Филипп.
Глава 3
«БРАЧНЫЕ ИГРИЩА ЛЮДОЕДОВ»
Филипп торчит там уже минут десять, кого-то ждет.
– Что он там делает? – спрашивает Лона, рассчесывая мокрые волосы, пока я сушу свои.
Собираемся лечь поспать до вечерней смены. Мы тут все живем, как врачи «скорой помощи». Спим, когда удается. А если не удается, то вообще не спим.
Час дня. Парапет. Все точно. Неужели, он правда думает, я буду там? Может, правда, сходить?
– Ждет меня, чтобы подарить Макбук. Или сначала, он должен объяснить мне, что он убийца и мы не должны быть вместе?..
– Чег-о-о?!
– В сентябре у людоедов начинаются брачные игры... Самец начинает ритуал, уволив приглянувшуюся самку. Если в бой не вступает другой самец, то самка пожирается сразу после сношения. А если вступает, самка может позволить себе легкий незатейливый выпендреж...
Я откидываю простыню и забираюсь в постель. Завожу будильник на пять часов. Лона косится на мой будильник, словно на драконье яйцо.
– Если ты в самом деле сестра Дитриха, то почему у тебя даже мобилки нет?
– Я не его сестра. Я его жена. Бывшая.
– Ха-ха, – передразнивает Лона. – Дитрих – священник!
– Тебя не обманешь. Мы жили во грехе...
– Серьезно!
Я знаю, что Лона все равно не отстанет. В Инквизиции ей бы не было равных. Поэтому, поковырявшись в уме, пытаюсь обойтись малой кровью.
– Ладно... Только не говори никому.
Радостно прижав ушки к черепу, Лона кивает. Так искренне, словно на самом деле ни слова не передаст. Даже пальцами проводит вдоль губ, словно застегивая рот на замок.
– Он на двенадцать лет старше и прессует меня по полной. Ну, ты знаешь, какой он...
Она кивает, покрутив пальцем у виска и подносит его ко рту, изображая рвоту. Я вспоминаю, что у Ральфа здесь совсем не та репутация, что в Гео. Там готовы были памятную плиту установить в его честь. Здесь, в Гремице, готовы скинуться на могильную. Положа руку на сердце, я не могу сказать, что не стану скидываться.
Как только этот ублюдок разблокирует мои карты!
От одной мысли, что он все знал, у меня опять взрываются нервные клетки. А я-то думала, что именно у себя под носом, он ни за что не станет меня искать! Так, по крайней мере, уверяла Лизель.
Надо было послушаться ее в мае и дать ему время остыть. Или, по крайней мере, не полагаться так слепо на электронные платежи и на всякий случай иметь в кошельке наличные.
– Ну, в общем, он со мной тоже – ТАКОЙ, – я дергаю плечом. – Когда я попросила купить мне айфон, знаешь что он купил? Какую-то херню с кнопками за сто евро и, – я приподнимаю палец, – ты не поверишь! Акции Apple.
У Лоны вытягивается лицо. Если бы Ральф насиловал пасхальных ягнят, она вознегодовала бы меньше.
– Охренеть!.. – пауза. – Ну, ладно. Он – больной, это все знают. Но почему ты сама себе телефон не купишь?
И тут я совершаю глупейшую ошибку: желая излить свою скорбь, забываю про осторожность.
– Да с хера ли я сама себе буду покупать телефон? Пусть мне на акции звонит!
Лона хлопает глазами, пытаясь переварить. Ни одна, даже самая преданная девочка, не покупает телефон для того, чтобы быть на связи со старшим братом. А я только что рассказала, что мы с этим братом, как бы мягче выразиться, не ладили.
На мое счастье, Филипп купил айфон и в этот самый миг достает его из кармана. Надкушенное яблоко сверкает на солнце, как капля ртути. Лона мгновенно теряет ко мне интерес.
– Ой, смотри-смотри! – вопит она так восторженно, словно Филипп – дрессированная горила и все его человекоподобные действия должны встречаться аплодисментами. – Он кому-то звонит!..
– Ой-ой, – передразниваю я, отворачиваясь к стене и натянув на глаза маску, всем видом показываю, будто бы мне – плевать. – Какой способный молодой человек.
Если он звонит, то ждет не меня. Адина!
Боль, принятие... Молчание. Шорох простыней.
На тумбочке требовательно улюлюкает телефон. Стационарный. Сдвинув маску на лоб, я устало снимаю трубку. Мужской голос вкрадчиво спрашивает:
– Ну, где же ты, любимая?!
Расстерявшись, я какое-то время рассматриваю идущий от аппарата к трубке спиральный шнур. Как это – где?
– Э-э. Здесь.
Лона слетает с подоконника, пригнувшись словно от пуль и жестами показывает на окно. Словно Филипп обернулся летучей мышью и вот-вот распластается на стекле.
– Он смотрит! – шепчет она, выпучив глаза и только не крестится от испуга. – Смотрит!
Я привстаю, чтобы в этом убедиться и Филипп машет рукой.
– Я так волновался. Три галстука сменил. А ты не пришла, – он чешет шею сквозь распахнутый воротник.
– Я передумала: ты меня не заводишь.
– Я жду тебя на веранде, – вместо этого произносит он в трубку. – Иначе я сам приду и тебя это заведет еще меньше.
Что-то в его тоне подсказывает: Филипп не в духе. Зябко поежившись, я потираю челюсть. Если он любимой женщине Ральфа челюсть сломал, что он сделает с нелюбимой?.. Но настроение все равно улучшается. Он ждал меня, не Адину! Значит, я все-таки смогла зацепить его.
– У меня будет секс!
Я знаю, что будет. Я встаю под пристальным взглядом Лоны. Она считает, что раз у меня нет сотового, я понятия не имею, как общаются те, у кого он есть: строчит, не стесняясь, всему отелю.
– Что, лифчик не наденешь? – уточняет она и тут же регистрирует мой ответ в ВоттсАпе. – Ну, ты ваще!.. Ты точно – девственница?
– С чего ты взяла, что я – девственница? – я бросаю взгляд в зеркало.
Майка плотная, в обтяжку, словно вторая кожа. Ральф с ума сходил, когда я так одевалась.
– Янек сказал...
– А-а. Янек никак не может взять в толк: он мне не нравится.
– Стой-ка, – она делает снимок и ухмыляется. – Вдруг твой брат захочет, узнать, как ты выглядела при жизни.
Я показываю ей палец и на ходу собирая волосы в хвост, иду на веранду, стараясь не слишком высоко при этом подпрыгивать.
Филипп ждет – в ослепительно белой от солнца рубашке из хлопка и таких же белых парусиновых брюках. Третий раз за день меняет наряд!.. Он точно гей. Даже если притворяется натуралом.
Я сажусь на любезно отодвинутый ногой стул. Встать Филипп не потрудился.
– Прекрасный денек, не правда ли? – спрашивает он, запрокинув назад лицо.
Денек и правда прекрасный. Конец августа выбался таким жарким, что даже Остсее, восточное море, превратилось в филиал Средиземного. Лазурное небо над головой и яркое, как в Испании солнце. Видимо, Филипп с самого утра гулял под ним без панамки. Других объяснений у меня нет.
– Я думала, ты в Гамбург уехал.
– Я передумал.
– По-немецки это произносится «я спи..ел».
Он вдруг придвигается, сбросив маску и сдергивает пепельные солнцезащитные очки-капли. На меня в упор глядят холодные акульи глаза.
– Хорошо. Хочешь правду? Я сказал про Гамбург, в надежде, что ты перестанешь выпендриваться и быстрее раздвинешь ноги. Мне не хотелось тратить на тебя целый день.
У меня развигаются челюсти. Нижняя падает. Дома я всегда негодовала по поводу вежливости, как против одной из форм лжи. Теперь идея не кажется мне такой уж неправильной. Даже мысль проскакивает: он бы не сдох, если бы держался повежливее.
Филипп улыбается, наслаждаясь эффектом.
– Почему Ральф устроил тебя сюда?
– Спросил бы у Хофмана.
– Я предпочел бы узнать ответ у тебя.
– Я с ним спала, – отвечаю я.
Он кивком выражает согласие. Допивает кофе и поставив чашку на стол, щелчком по ручке заставляет ее крутиться, словно волчок.
– Он тебя бросил?
– А ты не знал?
– Я вообще не знал, что он интересуется женщинами.
– У меня для тебя новость. Плохая. Интересуется.
Филипп смеется.
– Быть любовницей священника – бесперспективно в принципе, понимаешь? А быть любовницей Ральфа – бесперспективно вдвойне. Ральф любит лишь одного человека – себя. Все остальные могут катиться до края, ему плевать.
Такое чувство, что кое-кто уже докатился и поучает с обрыва.
– На твою жену – не плевать, – говорю я упрямо.
– Серьезно? В ней килограммов тридцать и ее приходится кормить внутривенно. Это по-немецки называется «не плевать»? Даже врачи не могут понять, каким образом, она до сих пор жива.
По мне, так Джессика до сих пор жива по одной причине: Филипп хреново бегает. Но я не решаюсь сказать ему об этом в лицо. Боюсь получить по морде.
В голове проносится призрачное видение. Наш дом в Герольцхофене. Ярко горит камин. Перед ним, держа у бедра пакет с физраствором, сидит в кресле Ральф. У его ног, на диванной подушке – высохшее до костей тело. Рука в руке. Игла в вене. Тонкая прозрачная трубка, по которой в ее вены стекает жизнь. И свет в запавших глазах. Удивительный яркий свет.
Филипп раскручивает пустую чашку. На ее призывное дребезжание, несется Малика. Соседка Адины по комнате. Ее форменная блузка распахнута чуть ли не до пупа и она всеми силами пытается заманить в разрез взгляд Филиппа.
Он смотрит. И лицо делается таким, словно между ее грудей расплющило крысу. Я не могу удержаться от смеха. Съешь, сучка! Не все официантки одинаково привлекательны.
– Я не понял, – вполголоса рявкает он. – Мы перешли на формат стрипклуба?! Нет? Тогда застегнитесь!
Она буквально белеет от ненависти. Но не к нему, ко мне. Начинает застегиваться, не сводя с меня пылающих глаз. Я молча пью принесенную из номера минералку. Да и почему я должна что-то говорить? Малика сама нарушила негласный женский закон: пытается оторвать кусок от моей добычи. Так поступают чайки. И как чайка она должна быть готова получить по голове острым клювом.
– Не здесь! – рычит он. – На кухне!
Проводив Малику ненавидящим взглядом, он вонзает его в меня.
– Тебя это тоже касается! – видимо, одной жертвы Филиппу мало. – Еще раз увижу в таком виде, как утром – уволю.
– Ты меня еще утром уволил, – напоминаю я.
– Я просто пошутил. Хотел показать тебе, каким могу быть... грубым.
Он усмехается, прижав подбородок к груди.
– Сколько тебе платил Ральф?
Где-то по краю сознания, вновь шатается мысль: а ведь он понятия не имеет, кто я такая. Но за ней табунами идут другие: сколько всего любовниц у Ральфа, если Филипп не может сложить два и два. Какой же дурою я была, считая себя второй!..
– Я с ним спала по любви.
Филипп в упор рассматривает меня. Как на невольничьем рынке.
– Так понимаю, меня ты уже полюбить не сможешь... Грудь своя?
– Нет, – говорю я с вызовом, но эмоций – ноль.
– Шрамы большие?
– Нет.
– Сколько тебе лет?
– Двадцать пять.
Невозмутимо кивнув в ответ, Филипп роняет:
– Я думал – старше.
Нечеловеческим усилием воли, я разжимаю пальцы, стиснувшие бутылку. Отстраненно спрашиваю себя: почему я все еще здесь сижу?! Ответ мне совсем не нравится. Я здесь, потому что меня все это заводит. То, как он обращается со мной. И еще – мысли о том, как он насиловал Джессику. И то, что он там сделал с Адиной... И о том, чем они там занимались в семинарии с Ральфом.
Интересно, есть ли у него хлысты и наручники?..
– Ладно, я дам тебе восемьсот. Это месячная зарплата, если не ошибаюсь. Будешь стараться, докину до тысячи, – в его глазах сверкают золотистые искорки.
Я улыбаюсь в ответ.
– Господин граф так щедр. Хотите меня прямо здесь, или сперва – еще кофе?
– Сейчас, но не здесь, – отвечает он. – У меня на яхте. Согласна?
– Ты это серьезно?
Стол протестующе вздрагивает от громкого дребезжания телефона. На экране возникает любимое лицо в какой-то непонятной гримасе. До меня даже не сразу доходит, что это – улыбка. Обычная, человеческая улыбка. Так люди улыбаются друзьям, а может, любимым... Мне Ральф никогда так не улыбался.
Вообще никогда.
Я тянусь к аппарату всем своим существом; как осиротевшая, соскочившая с орбиты Земля, стремилась бы к Солнцу. Но потом сквозь отупевшее сознание пробивается мысль: они с Филиппом друзья. Быть может, до сих пор любовники. И звонит он сейчас Филиппу. Не мне.
Просто совпадение.
Внутренности сжимаются в ком. Филипп глядит на меня, не делая даже попытки ответить. А телефон все вибрирует, вибрирурет... Пока не переключается на автоответчик. Потом опять начинает звонить.
– Полторы, – бросает Филипп, выключив вибрацию и перевернув телефон, бросает его экраном вниз. – Мое последнее предложение.
Это яблоко на задней панели решает все.
– Хорошо, – отвечаю я. – Идем.
Глава 4
«МИРАБЕЛЛА»
– Привет, «Мирабелла», – я рассматриваю яхту, которую мне показывал в окно коротышка-сноб. Ту самую, над которой метались чайки.
– Уже была на ней? С Ральфом, я имею в виду?
– Нет, просто видела, – пораскинув умишком, я решаю, что Филиппу необязательно знать о том, что случилось утром в пентхаусе.
Но мысль о том, как лживы бывают мужчины, буром вворачивается в мозг. Пытался соблазнить меня чужой яхтой! Хорошо еще, что утром я не была в отчаянии!
С пристани «Мирабелла», выглядит еще более впечатляюще. Белоснежная, с обитыми бежевой кожей сиденьями и желтыми латунными поручнями, она словно парит над водой, касаясь ее нижней задней палубой, с которой должно быть, удобно прыгать в морские волны.
Совсем, как мне рассказывал этот хер в халате... Совсем, как тот, что рассказывает что-то семье из четырех человек. Я дважды моргаю, но видение не исчезает: лишь расплывается на миг, но тут же вновь становится четким.
– Что за нах?..
Он стоит на причале, аккурат напротив яхты – уже в другом пиджаке, цвета морской волны и белоснежных брюках. На голове у него капитанская фуражка и очки-капли. Элегантно облокотившись о массивный каменный с металлической крышкой столб, к которому крепятся привязные канаты, он снисходительно что-то объясняет своим слушателям. Те выстроилась перед ним, словно для семейного фото: муж и жена, плечом к плечу обнимают за плечи детей – мальчика лет семи, в красной футболке «Баварии» с номером Бастиана Швайнштайгера и девочку, которая на пару лет младше. Все они – типичная немецкая семья из среднего класса. Лишь подойдя ближе, до меня доходит, отчего все четверо так сильно напряжены: это не они его слушают, это он ведет монолог, не позволяя слушателям уйти.
– ... как видишь, чтобы иметь такую игрушку, придется продать не только квартиру, но взять кредит. Теперь тебе понятно, малыш, почему твой папа не может купить тебе яхту?
Глава семейства сдержанно кивает. Мальчик, еще не обученный скрывать свои чувства, смотрит на словоохотливого болвана чуть ли не с ненавистью. Жена смотрит в пустоту, на лице словно восковая маска, словно она сидит на празднике в гостях у родни супруга. Девочка откровенно зевает.
– Здрасьте! – вмешивается Филипп, – Вы продаете яхту?
Он снимает руку с моего плеча и крупными шагами устремляется вперед, словно идет на ринг. В ожидании пикантной развязки, я чуть ли не в припрыжку бросаюсь за ним, чтобы не пропустить ни секунды. Все оборачиваются. На лице у мальчика ненависть сменяется любопытством. Видимо, он тоже почувствовал запах жаренного.
– Э, привет! – говорит Фил его родителям. – Привет! – он протягивает мальчику кулак и тот робко касается его своим кулачком, явно польщенный вниманием взрослого. Фил садится на корточки и говорит ему:
– Что, Басти, хочешь такую яхту, так?
Мальчик хохочет, оглянувшись за спину, словно проверить – там ли заветный номер и робко кивает.
– Яхта не продается, – отвечает Фуражка надменно.
Его взгляд скользит по моим соскам и чтобы рассмотреть их получше, он приспускает очки. В лицо он вряд ли утром особо всматривался. Да и теперь не смотрит.
– Я как раз объяснял ребенку...
– Я слышал, – перебивает Филипп, поднимаясь в рост. Таким тоном, словно они с Фуражкой – друзья, но Фуражка немного выше по званию. – Я просто хотел спросить...
Родители переглядываются с одинаково кислыми минами: еще один, – словно говорят их взгляды, но как истинные немцы они остаются тихи и вежливы. Даже в ущерб себе.
Филипп чешет крыло носа и как-то смущенно хихикает. Фуражка придвигается к нему; просто крошечный на фоне исполинской фигуры и в моей голове проносится мысль. Не отец ли Филиппу графский конюх?
– Я это... Мне интересно... Ты какого хера ребенку мозги е...ь?
У мамы мальчика быстро дергается лицо. Она почти открывает рот – хочет сделать Филиппу замечание, но муж останавливает ее повелительным жестом. Я чуть ли не аплодирую.
– Я вас не понимаю.
– Наверное, это все из-за моего немецкого акцента, – понимающе поддакивает Филипп. Он чешет в затылке и тыча рукой себе в грудь говорит. – Я – хозяин. Яхта – моя.
Он смеривает обалдевшего и очень смущенного «капитана» тяжелым взглядом, словно предлагая это оспорить. Но тот молчит, как-то по-крабьи, боком, пытаясь отойти в сторону. Фил продолжает стоять неподвижно, как столб и обойти его довольно непросто.
Рискуя свалиться в черную от мазута воду, адвокат проскакивает справа от Фила, чуть при этом не сбросив в воду меня; пробегает по мостику между яхтами поменьше и моторными лодками. Перепрыгнув через низкую калиточку с надписью «Частная собственность», выбегает на променад и исчезает в толпе.
Яхта тяжело, всей грудью ложится на вздыбившуюся волну. Филипп колдует с приборами, сверяясь с направлением между двумя каменными валами – воротами в бухту.
– Он остановился в пентхаузе, – говорю я, вдыхая топливные пары. Мне с детства нравится этот запах. Густой, волнующий, терпкий. Возбуждающий; как и мысль о том, что этот тип рядом – не просто богатый мужик. Он – муж Джессики и друг Ральфа. А значит, в какой-то степени – мой.
Даже если он об этом не знает.
–...каждое утро заказывает в номер шампанское и читает один и тот же текст. Про то, что выиграл крупное дело, про то, что он – крутой адвокат по разводам. Про то, что недавно яхту купил.
Филипп косится в мою сторону.
– И все, разумеется, гордо плюют ему в рожу и говорят «нет».
Вспомнив, зачем я здесь, я убираю локоть с его плеча.
– Не у всех есть напор. Надо же как-то зарабатывать деньги.
– Ты с ним спала?
Вспыхнув, я отвечаю зло:
– А чего ты ждал от шлюхи?
Он делает непонятное движение головой. Я бы лучше легла под поезд, чем под Фуражку, но что-то внутри говорит мне: он не поверит. Даже мысль приходит, что я очень зря все это затеяла. Что Филипп выпотрошит меня, как рыбу и бросит чайкам.
Я ведь не проститутка и понятия не имею, как это происходит с парнем, который платит за секс. Тем более, за такой, который ему по нраву. Даже Ральф говорил, что Филипп – животное. Адина, что он едва ее не убил. Джессика после сеанса любви попала в больницу...
Взгляд блуждает по палубе. Перила, диваны, гладкий светдый дубовый пол. На нем какие-то вмятины, словно какой-то псих колотил по палубе палками для скандинавской ходьбы. Я вспоминаю утро. Яхту в тумане. Чаек, истошно голосящий над ней.
– Моя жена, – видимо он понял, что я рассматриваю покрытие палубы. – Раскидала рыбу по палубе... С-сука!
Он сплевывает за борт. Я молча глажу пальцами ноги вмятины, оставленные птичьими клювами.
– Что, даже не спросишь – зачем она это сделала?
– Она ведь сумасшедшая, так?
Филипп отвечает еще одним плевком – ругательств. Видимо, утреннее происшествие задело его куда сильнее, чем я решила. А может быть, он всегда такой. Меня поражает другое: Джессика не случайно была сегодня утром на яхте.
– У меня лично такое ощущение, что все это ваших рук дело.
Меня в пот бросает. Несмотря на то, что в лицо, обволакивая кожу микроскопическими солеными брызгами, с силой струится ветер.
– Джессика с рыбой, ты с сиськами и Ральф – как обычно, не при делах.
– Чаек кормить запрещено, – отвечаю я. – На берегу таблички.
– Я видел. Ты предлагаешь мне поставить табличку на борт?
–Может быть, она хотела, чтобы ты решил, будто бы твою яхту уделала я и надавал мне по шее? Я бы на ее месте именно так и сделала. Мне нравится кормить чаек, когда я бегаю по утрам...
Он смотрит на меня. Очень долго смотрит.
– Он вас уже берет чокнутыми, или вы сходите с ума, побыв с ним?
– Кого – НАС? – спрашиваю я.
– Чем, ради всего святого, это может нравиться? Кормить этих тварей? Они же огромные!.. Одна случайно заденет клювом, другая почует кровь и они набросятся стаей. Ты видишь, что они сделали с досками. Представляешь, что они с тобой сделают?
Я молчу.
Не говорить же ему, что начитавшись табличек с запретами, я взбунтовалась против Системы. Не говорить же, что мне до одури надоело бегать с подносами. Что мне хотелось хоть как-то привлечь внимание «папочки». Чтобы он приехал, чтобы забрал меня. Отчитал, поставил в угол, отшлепал.
