Текст книги "Девушка кормившая чаек (СИ)"
Автор книги: Соро Кет
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
Моя имя.
Я слышу грохот шагов за спиной.
– Верена!
Сама не понимая, что делаю, я спускаюсь на кухню. И... вдруг понимаю, отчего у Ральфа отшибло память. За столом сидит Джессика. Сука драная! Графиня фон Штрассенберг.
Без гипса.
– Сюрприз! – говорит она.
– Ах, ты!..
– Верена, – начинает было тетя Агата. – Что ты собираешься...
Она догадывается.
Еще до того, как закончит фразу. Пытается встать с дивана, чтобы загородить Джессику собой, но я быстрее. Поднырнув под ее распахнутую руку, как Нео в «Матрице», – спасибо за уроки, святой отец! – я выпрямляюсь и сильно, с локтя бью Джессику по лицу.
Добро пожаловать в Баварию, сука!
...Расхаживая по комнате, я рассматриваю сбитые в кровь костяшки.
Не знаю, сколько времени прошло, прежде, чем Ральф сумел со мной справиться. Но готова поклясться, секса у него в ближайшее время, тоже не будет. Во-всяком случае, с Джессикой. Филипп, слабак несчастный! Только орать умеет.
Теперь понятно, что он хотел сказать.
Даже челюсть не может бабе сломать! Жалкий неудачник!.. Стоит вспомнить, как Джессика повалилась на пол, даже не пытаясь сопротивляться, меня опять накрывает ярость. Схватив с кровати подушку, я кричу в нее диким безумным криком оборотня, у которого отобрали жертву. Я ненавижу ее. Ненавижу так, что плавятся вены. По комнате летят подушки, книги, настольная лампа... Все, что попадает мне под руку. Беспомощная истерика уязвленного самолюбия.
Мольба о помощи. Неуслышанная мольба.
Ральф занят: орет на тетю Агату:
– ...чтобы духу ее больше не было в моем доме!
Тетя что-то умоляюще бормочет в ответ.
– Если ты еще хоть раз притащишь в дом хоть кого-то, кто ростом больше раненной уточки, ты проклянешь тот день, когда ты привела эту мразь!
Я дьявольски хохочу в подушку: вчера я не была для него мразью.
– Эта девчонка тебя погубит! Ты помешался на ней! Просто помешался!
С каких пор Джессика вдруг стала «девчонкой», она ведь ее любимица. «Девчонка», «чудовище», «выродок» – это обычно я. Но разве Ральф на мне помешался?.. Перестав рыдать, я прислушиваюсь.
– Ты избаловал ее. Она считает себя тебе равной...
– Чем именно я ее баловал? Я всего год, как вернулся!
– Ты с детства дал ей почувствовать, будто она – важна. Вместо того, чтобы вырастить ее с чувством благодарности...
– За что ей быть благодарной?!
Они начинают свой вечный спор.
С тех пор, как Ральф сделал в доме звукоизоляцию, они очень часто и очень подолгу спорят. Не то, что в те времена, когда у нас еще не было денег и ругаться приходилось выразительным шепотом.
Я прекращаю слушать.
Знаю этот бред наизусть. По тетиному мнению, Ральф излишне сильно меня балует. Позволяет не надевать власяницу под одежду и даже смотреть в окно. А по мнению Ральфа, тетя должна перестать извиняться перед всем миром за то, как я выгляжу. Что моей вины в этом нет.
На тумбочке все еще стоит полстакана воды и таблетка.
Я кладу ее в рот. Что еще остается делать? Бегать по стенам, как вурдалак и рвать свои волосы? Жаль, что таблетка всего одна. Я бы все выпила.
Я ложусь и достаю из-под подушки зачитанную до дыр «Русалочку». Девочки-уроды должны держаться друг друга...
Валиум действует почти сразу: после школы я даже не успела перекусить. Строки расплываются, я начинаю верить, что концовка Уолта Диснея гораздо реалистичнее, чем кажется без таблеток. Скинув туфли, я падаю на кровать и непослушной рукой, натягиваю на себя покрывало. Меня вырубает почти мгновенно. Снится теплая, блаженная пустота и объятия Ральфа.
И голос Ральфа:
– ...я что, по-твоему, педофил?! – спрашивает он.
– Нет, но... Она уже взрослая в некотором роде.
– Ты можешь наблюдать, если хочешь!.. – ругательство. – Иди, помоги мне! Чертовы джинсы, как она в них втискивается?.. Где ее ночная рубашка?
Тетя исчезает, как это часто бывает во сне. Я чувствую, как Ральф прижимает меня к себе. Как в детстве, когда испугавшись грозы, я забиралась к нему в постель.
На границе сна и бодрствования, я чувствую, как колотится его сердце. Чувствую капли слез на своем плече. Слышу горестный шепот:
– Девочка моя, что мне с тобой делать?.. – и потом – совсем уж невероятное. – Если бы ты знала, как я тебя люблю...
Видимо, очень сильно, раз плачет. Но... это всего лишь сон.
Глава 3
«ПРАВО НА ЛЮБОВЬ»
Суд был коротким и скучным.
Тетя Агата плакала. Я зевала. Джессику неохотно и вяло представлял ее адвокат. Судья прочла мне лекцию о том, что мы живем не в джунглях, а в цивилизованном обществе и назначила принудительный курс психотерапии.
И вот, лежа на диване, я скребу по ногтям, сдирая с них лак. Психолог – пышнотелая дама, страдающая отдышкой и страстью к бургерам, вызывает у меня почти физическое отвращение. Ее вид, ее запах. От нее «Макдональдсом» за версту несет. Или это – пот? Я тоже не нравлюсь ей и мы обе стараемся как можно скорее закончить курс.
Вся эта терапия сводится к тому, чтобы объяснить мне: нельзя быть Джессику, а если очень хочется и я решаю, что можно, то все равно нельзя. Мы уже третий месяц обсуждаем всякую хрень. Первый ушел на то, чтобы дама поверила: я не помню своих родителей, я не ассоциирую Ральфа с отцом, а Джессику – с матерью. Более того, будь у меня хотя бы мысль, что я – отродье чего-то, похожего на нее, я вскрыла бы себе вены. Зубами.
– Но должна же быть причина! – возражает дама-психолог.
Причина есть, но я не могу назвать его имя. Поэтому, мы начинаем сначала...
– Мне хочется секса, – бормочу я, почти надрывно. – Мой брат не понимает меня. Он считает, что я – ребенок. А я уже выросла... И это желание сводит меня с ума...
После сеанса она опять желает говорить с Ральфом. Я чувствую, как усиляется исходящая от нее, ядовито-мускусная вонь. Она, наверное, часами потом трусы отстирывает! Ральф кивает, обреченно идет за ней.
Когда он проходит мимо, от него ощутимо разит ментолово-эвкалиптовым маслом. Видимо, над верхней губой намазал, чувствительный мой. Как медсестры в госпиталях и сиделки в домах престарелых. Чтобы немного ослабить невыносимые запахи больных тел и продуктов их жизнедеятельности.
Ральфу очень часто приходится бывать в домах престарелых. Но я еще ни разу не видела, чтобы он выползал оттуда вот так – хватая ртом пропахший дымом морозный воздух. Прежде, чем сесть в машину, он какое-то время стоит, пытаясь отдышаться. Я его понимаю. Я этим смрадом по часу в неделю дышу. И еще ни разу не видела в ее приемной каких-нибудь пациентов. Видимо, добровольно к этой женщине никто не придет.
Я пристегиваю ремень. Поторапливаю Ральфа. Он сам во всем виноват: не стоило ему лишать меня парня. И врать, что он ничего не помнит, тоже. Так что нечего тут на двери висеть, словно мешок. За руль и вперед – домой. А что-то не нравится, пусть сдаст меня в цирк уродов.
– О чем вы с ней говорили?
– Она предлагает посадить тебя на успокоительное.
– Еще бы. Если бы я была одержима жратвой, она поняла бы лучше.
– Будет лучше, если ты помолчишь!.. Особенно, на сеансах. Тебе пятнадцать, Верена! Пятнадцать!
– Сколько было Джессике, когда она меня родила? А тебе?!
– Это – другое.
– Еще бы. Чужая боль всегда кажется высосанной из пальца.
– Я не могу с тобой спать. Это неправильно!
– Не хочешь. Так будет правильнее.
Тетя пересушила шнитцели и я намекаю ей, что если она так будет готовить, Ральфу вообще станет незачем жить.
–... ему и так пришлось отказаться от секса и алкоголя. Давай не будем усугублять!
Задохнувшись негодованием, тетя подскакивает на стуле и вместе с ним оборачивается к Ральфу. Тот сидит, опершись локтем о стол. Задумчиво постукивает вилкой по сухому, как коровья лепешка, шницелю. Мыслями он не здесь.
– Ральф! Ты слышишь это?!
Глубоко моргнув, он возвращается из эзотерических странствий. Если он и слышал что-либо, то явно не собирается возражать.
– Громко и довольно отчетливо.
– И ты ничего ей не скажешь?! – не унимается тетя, кипя от гнева.
Ральф вздыхает. Отодвинув тарелку, встает.
– Куда ты идешь?!
– Пойду, почитаю, если не возражаешь.
– Что-нибудь эротическое? – спрашиваю я. – Для одноруких утех?
Тетя начинает демонстративно всхлипывать. От взгляда Ральфа у меня должен вскипеть и взорваться кукурузным зернышком мозг.
– Заткнись!
– А то – что? Ты сокрушишь весь мой безрадостный одинокий мир?
– Отправлю полечиться в клинике с приветливым персоналом? Помнишь моего друга Хадиба? Он – спец в подобных вопросах. Ты попадешь туда только раз и больше никогда оттуда не выйдешь. Как Джессика.
Говорят, что если Печаль и Радость – два крайних полюса одной и той же прямой. Что если хочется плакать, нужно найти что-нибудь смешное. И смеяться, смеяться до слез, пока не выплеснешь боль до капли... Ну, или пока тебе не пропишут тебе какие-нибудь лекарства.
Но мне не до смеха.
– Ненавижу тебя! – кричу я ему в лицо и вся в слезах, взлетаю по лестнице. Перед тем, как захлопнуть дверь, я слышу:
– Я знаю, Виви... Ты не даешь мне об этом забыть.
Глава 4
«ПРАВО ВЕРНУТЬСЯ»
К Рождеству ситуация обостряется до предела.
В доме – тишина. Никто друг с другом не разговаривает. Ральф с тетей разругались по какому-то поводу. Трезвость действует на него примерно так же, как воздержание. А теперь, когда он повредил запястье, вымещая свою ярость на груше, к нему вообще без охраны лучше не подходить.
Тетя учла.
Никакого торжественного ужина, как обычно. Распустила слухи, будто бы это я не в себе. Что, ж, ладно. Не в первый раз. Если это поможет держать на расстоянии гарпий из церковного комитета, я готова изображать бесноватую. Могу даже левитировать, если придется.
В детстве я очень любила праздники. Мы пятеро, наша маленькая, пятнистая, как лоскутное одеяло семья собиралась в гостиной. Тетя играла на фортепиано, Ральф играл со мной, подкидывая в воздух, легко, как подушку. А Джессика улыбалась, наблюдая за нами большими пластмассовыми глазами. Она уже тогда здорово пила и злоупотребляла таблетками. Но еще не рассказывала о том, как вернет себе папочку, родив ему еще одну дочь.
Ральф говорил мне, что Джесси заколдовала Снежная королева, поэтому я и родилась такой – белой-белой, как сахарная кукла. Ральф много чего мне рассказывал. Он всегда был склонен сочинять сказки.
Теперь все иначе. Ральф сочиняет проповеди, Джессика открыто признана невменяемой, а тетя озабочена поиском тех, кому бы еще помочь. А я покрасила волосы, нанесла на кожу автозагар и купила цветные линзы.
В этом году мы впервые будем встречать Рождество не вместе.
Ральф и тетя будут есть утку с красной капустой и кноделями в церкви; я – бутерброды дома; Джессика – детское пюре в клинике. Я сломала ей ту же челюсть, которую, тремя месяцами ранее, сломал ее муж-аристократ.
Лежа на кровати, я рассматриваю висящий на стене календарь.
Еще целых два с половиной года. Это кажется мне несправедливым, словно тюремный срок. Даже Филиппу дали условно.
– Почему ты все еще не одета?! – возмущенная, тетя врывается в мою комнату, устав смиренно стучаться в дверь. – Мы опоздаем на мессу!
– Я не пойду. Решила стать сатанисткой.
– Плевать мне, что ты решила! – говорит тетя. – Главное, что люди подумают! Одевайся!
– Ты оскорбляешь мою религию! – отвечаю я.
В церкви я уже три месяца не была и в ближайшее время не собираюсь. Пусть что угодно соседи думают о священнике. Можно подумать, когда благочестивые горожанки пялятся на стоящего на кафедре Ральфа, у них есть время заметить мое отсутствие.
Все дело в том, что после мессы церковные матроны устраивают большой обед, на котором будет присутствовать епископ Баварский и пара приближенных к нему сановников. В прошлом году почти никто из прихожан не пришел и мест за длинными столами было полно. Поэтому тетя и бесится: каждый стул, прикрытый хоть чьей-то задницей, на счету.
– Хор мальчиков пригласите! – говорю я. – И команду по плаванию.
– Неблагодарная!..
Ворча, она натягивает пальто.
– ...исчадие ада, вот ты кто!..
– Не могла бы подтвердить это при моих новых друзьях? – спрашиваю я. – Сегодня в полночь, на старом еврейском кладбище. Мы собираемся принести в жертву девственницу. Будет пирог с младенцами и немного вина. Много мы достать не смогли: мы все – малолетки.
Но тетя не желает ничего подтверждать. Угрожая мне вновь поговорить с Ральфом, она выходит из комнаты, продолжая взывать к моей умершей совести. Очень в тетином духе: выкопать покойницу ради собственной выгоды.
И ради репутации Ральфа.
Дома он может быть сволочью. Но в церкви мы обязаны сделать все, чтобы люди продолжали считать его святым. По мне, так сам факт существования Ральфа, доказывает, что бога нет. Существуй Он – при приближении такого священника, должны бы взрываться бенгальскими огнями иконы. Но они не взрываются, значит бога – нет.
Есть лишь Ральф, – он для меня Конец и Начало.
– И не возвращайтесь без звонка: у меня сейчас будет оргия! – ору я в закрытую дверь и не услышав ответа, истерически колочу по матрасу пятками.
***
Входная дверь хлопает.
Сняв наушник, я напрягаюсь и выключаю порно. Грохот шагов по лестнице и в комнату врывается Ральф. Он почти разочарованно выдыхает, застав меня совершенно одну, но с характерно масляными глазами.
– Я вызывала инкубов, – говорю я, пока он обшаривает комнату. – Ты не можешь увидеть их.
Ральф захлопывает дверцу стенного шкафа, заглядывает под брошенное на стол покрывало и убедившись, что никого нет, спрашивает:
– Сколько еще это будет продолжаться?!
Я смотрю на календарь, но математика никогда не давалась мне. Эффектного ответа с месяцами и днями не получается. Я хмуро роняю:
– Пока мне восемнадцать не стукнет. То есть, до десятого сентябра 2017 года.
Мой день рождения, по крайней мере, он помнит.
– Тебе еще не надоело строить из себя оскорбленную?
– Тебе же не надоело изображать амнезию.
Обычно на этой реплике наш разговор обычно заканчивается, но не на этот раз.
– Я тебе подарок купил, – собщает Ральф таким тоном, каким террористы диктуют полиции свои требования.
Я только глаза закатываю.
Дарить подарки – это вообще не его. В детстве, когда мы жили довольно скромно и каждая шоколадка была мне в радость, у него получалось лучше. Верх его воображения – какие-то ненужные драгоценности, которые я не могу носить из-за их цены и аллергии на металл, либо еще более ненужные СПА-процедуры.
Кому в пятнадцать нужен дурацкий СПА со старухами?!
– Не хочу я ничего!
На самом деле, вранье. На самом деле, я много чего хочу. Но у Ральфа вряд ли хватит воображения купить мне лошадь, или полностью купированного добермана из Румынии привезти. На день рождения он подарил мне несколько акций Эйпл. Айфоны, сказал – для звезд, дебилов и беженцев.
Да, конечно, а акции – то, что каждый подросток мечтает иметь.
Вспомнив все это, я спокойно, без насилия над собой говорю:
– Засунь его к другим своим подаркам. Вот Филипп обрадуется, когда вы встретитесь...
Ральф садится на край кровати.
Пружины угрожающе скрипят под ним.
– Уйди, – говорю ему. – Я на тебя смотреть не могу!
– Тогда посмотри подарок.
– Убирайся!
Он уклоняется от пролетевшей в его сторону коробки с бантом. Коробка легкая. И сама мысль, что он опять собирался всучить мне какую-то ненужную хрень, наполняет обидой.
На ресницах вскипают слезы и громко шмыгнув, я вытираю их рукавом.
– Даже откупаешься очередной ненужной херней!
Ральф собирает себя в кучу, мрачно рассматривая лежащую на полу коробку. Испытав укол совести, я покрепче сжимаю зубы.
– Давай поговорим, – устало произносит святой отец. – О том, что произошло тогда.
– Забудь. А-а. Ты ведь уже забыл.
– Чего ты хочешь? – тоскливо спрашивает он.
– Не волнуйся, не твою сморщенную плоть.
Ральф вспыхивает.
Хочет ответить, но его ложь закрывает его же уста печатью. Он не может помнить, что вовсе не была его плоть сморщенной, а значит не может и возразить. Во-всяком случае, так я думаю и потому, зарвавшись, пропускаю ответный удар.
– Говорил же, что не хочу тебя.
Меня буквально над матрасом подкидывает! «Да ты чуть пол моей спиной не сломал!» – но я прикусываю дрожащие от ярости губы: я тоже себя связала. Словами. И не в силах с собой совладать, я переворачиваюсь и со всей силы его пинаю.
Ральфа выручает реакция бывшего бойца. Он успевает напрячь живот и перехватить мою щиколотку. Я бью другой ногой. В его глазах что-то взрывается, как канистра с бензином. С искаженным от ярости лицом, побледнев, он с силой дергает меня за ноги, переворачивает на живот, словно мешок с опилками и яростно, несколько раз бьет по заднице.
Ничего эротичного в этом нет. У меня чуть глаза не вылетают от боли! Мозг стукается о своды черепа, а кожа на заднице вспыхивает, словно обожженная пламенем. Оглушенная, я не сразу могу распознать знакомые звуки. Лишь оглянувшись и убедившись, что не ошиблась, начинаю верещать и вырываться из его рук, словно попавший в ловушку кролик.
Да как он смеет?!
– Ори сколько хочешь, – сообщает он, вытягивая ремень из брюк.
Я и на самом деле ору, ошалев от бессилия, злобы и унижения. Ору, пока он пытается стащить с меня брюки. Ору, пока не сумев, он просто рвет их по шву. И лишь когда Ральф втискивается между моих колен, до меня доходит: он вовсе не собирается меня бить!..
КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ
Часть вторая
Глава 1
«СУХОЕ МЯСО» И ДОСТОЙНЫЙ АНТОН
Полтора года спустя
– Клик-клик-клик-клик, – сосредоточенно звенят спицы тети Агаты.
Сидя у большого окна, в своем мягком кресле, она вяжет носки. Для бедных. Нашу деревню уже наводнили несчастные, не говорящие по-немецки, люди. Они в любую погоду носят резиновые шланцы на босу ногу и дорогущие телефоны в руках. Тетя верит, что помогает им, и очень собой гордится. Ведь на следующую зиму бедолаги могут надевать шланцы на теплые шерстяные носки!
...Одно время она всерьез пыталась накормить румынов, которые косили под беженцев и стучали в дома, уверяя хозяев, что страшно оголодали. Прямо сейчас съели бы пару евро... Еду? Нет, спасибо! Еды не надо! И тетя, уверовав, что поступает богоугодно, раздавала им просимые евро.
Пропажа кошелька и нескольких серебрянных безделушек с каминной полки, немного отрезвили ее. Но вскоре, тяга творить добро вернулась. Навязчивая идея кого-нибудь опекать, была неистребима, как крысы у помойного бака.
Настоящие беженцы, которых поселили в нашем школьном спортзале, стали для тети Агаты подарком Небес. Сразу столько страждущих в одном месте!.. Едва не лопнув от охватившей ее любви, тетя организовала добровольно-принудительный комитет помощи беженцам. И сама же его и возглавила.
Первое время, когда энтузиазм был свеж, а опыт общения мизерен, тетя и ее товарки были неуротимы. Они собирали у соседей ненужную им одежду, обувь и деньги. А заодно пытались внушить, что эти здоровенные мужики, что глаз не сводят с пухленьких школьниц – травматизированные дети и женщины. И больше всего им нужно только одно: поскорее интегрироваться в мирное немецкое общество.
Беженцев кормили; чуть ли не с ложечки. Одаривали кучей старых вещей, помогали оформлять документы и, даже, застилали за ними постель. Мол, культура у них такая: не принято мужикам заниматься домашним хозяйством.
Культура или же нет, но обращение с глупыми тетками было таким, что энтузиазм их быстро иссяк. Беженцы вовсе не были благодарны за старые вещи из чьих-то подвалов. Они брали их, морщились и требовали еще. Побольше, получше. Бесплатные обеды воспринимали, как само собой разумеющееся и фыркали. Кроме того, беженцы плевать хотели на нашу культуру и девушек без платков называли шлюхами.
Не сразу, но вскоре до тети и ее товарок дошло: их считают недалекой местной прислугой, напрочь лишенной чувства собственного достоинства. Они еще пытались сопротивляться здравому смыслу. Девочкам запрещалось носить в школу шорты и юбки, а мальчикам – ходить с ними за руку. Но успеха они добились примерно того же, что полтора года назад. с сочинениями про зрелость.
Последней каплей стало изнасилование и убийство школьницы. Не из нашей деревни, но настолько близко к нам расположенной, что самые толерантные родители взбунтовались. Теперь нас встречали и провожали из школы и в школу. Никто больше не желал видеть в бородатых парнях жертв войны. В них видели агрессоров.
И никакие усилия не могли подавить растущее недовольство.
Когда на футбольном поле кто-то выжег в ночи идеально ровный нацистский крест, стало ясно, что «цветным» наш городишко не станет. Чтобы избавиться от свастики, пришлось снять покрытие: на месте пересекающихся линий трава больше не росла. Пока комитет занимался сбором средств, сирийцы в спортзале что-то не поделили с албанцами.
Отмывая уделанные кровью полы, тетки поняли: игры кончились.
Реальность убила их.
Под разными предлогами, наши самаритянки перестали бегать в приют. Затем перестали пропагандировать. Затем – убирать. Возмущенные бунтом прислуги, беженцы начали бузить больше прежнего и после очередной потасовки со стульями и ножами, родительский комитет поставил вопрос ребром: либо эти травматизированные дети уедут сами. Либо они уедут отсюда на самом деле травматизированными.
Было тому причиной изнасилование и убийство девушки?.. Или же страх, что организация родительских и ночных патрулей перерастет в антибеженское восстание? Или же то, что теткам осточертело врать себе, будто их подопечные не уважают лишь своих женщин, но уважают их... Однажды это просто свершилось. С молчаливого попустительства Комитета помощи беженцам, беженцев вытурили из спортивного зала.
Тетя и Комитет делали вид, что ничего не случилось. Они так же усердно вязали носки, словно от этого зависело спасение чьей-то жизни. Так же много болтали о том, что помогать надо... но пусть этим занимается кто-нибудь другой. Они, мол, сделали все, что могли. И продолжают, да, Карл!
Они продолжают ДЕЛАТЬ!..
***
...Тетя откладывает вязание и с нетерпеливым вздохом косится на громко тикающие часы. Разминая уставшие пальцы, спрашивает, бросает сердитый взгляд:
– Ты уверена, что Ральф приедет к обеду?
– Так он сказал.
– Надеюсь, ничего там снова не сорвалось...
– Будь так, он дал бы нам знать! – не в силах иначе справиться с раздражением, я сильно пинаю пуфик.
– А, ну, прекрати, – ворчит тетя. – Я тоже боюсь, что он не приедет, но я же не порчу мебель.
Сердце замирает и гулко ухает в горле, словно сова. А вдруг, он и правда не сможет вырваться?
В прошлом месяце Ральфа вызвали с половины пути обратно. В позапрошлом – просто не отпустили. В поза-позапрошлом он заболел сам. И вот уже почти шесть месяцев промчалось с тех пор, как он приезжал к нам в последний раз.
Я была верна ему – полтора из них. Мысль пронзает насквозь. Как кусок зазубренного стекла. Хочется взять чертовы часы и проломить ими стену.
Надо было сказать ему.
– Надеюсь, что он успеет! Иначе бифштексы высохнут... Мальчик терпеть не может сухое мясо.
– Он сюда что, пожрать едет!? – вскидываюсь я.
Тетя яростно сжимает маленький рот.
Ограничившись молчаливым презрением, принимается вновь вязать. С таким видом словно спицы в ее руках превратились в орудия пыток; словно она вяжет не шерсть, а мои натянутые нервы.
Я стискиваю зубы.
Пока Ральфа не было, мы как-то сумели с нею сдружиться, притереться друг к другу, найти какие-то общие увлечения. Теперь перемирию наступил конец. Без объявления войны преступив границу, тетя с самого утра наносит удары по болевым точкам. Если Ральф опоздает, то не застанет ее в живых.
– Ты говорила ему про Антона? – осведомляюсь я, раскачиваясь с пятки на носок и обратно.
Тетя хмурится и ворчит.
Она-де, не одобряет, что я встречаюсь с Антоном. («встречаюсь = трахаюсь». Прим. переводчика). В ее времена-де, девушки хранили целомудрие «целомудрие» = «верность Ральфу»). Она свое целомудрие = «целомудрие») до пенсии сберегла (и продолжит беречь его).
Все равно ни одна скотина не покушается.
– Смените-ка тон, фройлян! Не можешь держать ноги вместе, нечего на меня кричать.
Я яростно умолкаю.
Слушая стук часов, я вспоминаю о том, как утратила свое целомудрие. Мембрану, пленку, которую еще называют плевой.
Плевое дело. Ральф даже значения не придал.
Я-то думала, что он отрекся от сказок. Нет, вовсе нет. Сочинил для меня еще одну. Что лишь обо мне и мечтал, и грезил, и видел сны. А потому, когда все случилось, он не понял, что все случилось на самом деле.
Контрольный в голову:
– Ты тоже не помнишь, как я пришел к тебе. В тот вечер, когда ты избила Джессику. Тебе это тоже казалось всего лишь сном...
И я поверила, как всегда ему верила. Хотя сама же рассказала про это сон рассказала.
С Антоном я сразу бы догадалась, что правда выглядит так:
«Вообще-то, я думал тебя послать, но ты сломала Джессике челюсть. Что мне еще оставалось делать? Непросто найти любовницу, когда ты – католический священник в деревне!..».
Антон.
Какая-то кармическая определенность. Маленький протест, жалкий манифест независимости. Попытка не выглядеть брошенной, хотя бы в своих глазах.
– А я вчера фрау Энгель видела, – говорю я резко меняя тему. – Она пила чай у фрау Вальденбергер и сияла от счастья. Говорит: один член хорошо, а два – еще лучше.
– Бесстыжая! – шипит тетя. – Как можно?! Как ты могла сидеть с этой старой шлюхой?..
Я мило улыбаюсь в ответ.
– На попке!
Тетя умолкает, осознав, что я заманила ее в ловушку.
Но ненадолго: праведный гнев пузырится в ней. Она не может молчать, когда речь заходит об Эльке Энгель. Той самой женщине, которая вместо того, чтобы стелить постели в приюте, застелила двумя сирийцами собственную постель.
– А что такого? Почему женщинам нельзя спать с беженцами?
Тетя не по-христиански выругалась и еще яростнее принялась вязать.
– Как можно? Ей почти шестьдесят! А они – еще дети!
Я согласно кивнула.
Двум смуглым юношам с газельими глазами, на двоих, едва исполнилось сорок. Эльке кормила, поила и одевала из и парни не возражали против разницы в возрасте. Возражали дамы из комитета.
Они всегда возражали, когда видели, что кто-то из ближних счастлив.
– Ты прекрасно знаешь, что она соблазнила их не своими молодежными шмотками, а деньгами. Не настолько они тупые, чтобы бесплатно старуху... кхм... любить!
– Это тебя Лизель просветила? – спрашивает тетя.
Фрау Вальденбергер она побаивалась и без нужды старалась не лезть. Тем не менее, не теряла надежды найти нужду... Какой-то очень весомый повод.
– Я и сама не дура.
– О чем вы говорили? – интересуется тетя. – Надеюсь, не о нацистах?
– Об Эльке, – уклончиво отвечаю я. – И еще она злится, что ее хирург не хочет класть ее на подтяжку лица.
Тетя верит и углубляется в пересчитывание петель. Я отворачиваюсь к окну.
***
– Должна признаться, я тоже в каком-то духе завидую этой дурочке.
Проводив взглядом ярко накрашенную Эльке, которая была похожа на торговавшего собой трансвестита, Лизель задумчиво уставилась на молодого садовника.
Она все еще была зла на идиота-хирурга, который считал, что жизнь важнее, чем красота. Но уже не так безрассудно, как прежде. Апрель выдался жарким и парень скинул футболку, отвлекая от грустных мыслей.
– Это дар, девочка моя: сохранить в себе способность быть дурой.
Я промолчала: если это – есть Дар, то я наделена им в избытке.
– У тебя есть любовник? – спросила соседка, не отрывая глаз от мускулистой спины, блестевшей на солнце.
– Естественно, – ответила я. – Антон Мюллер.
– Нормальный любовник, – она читала меня, как книгу.
– Нет.
– Плохо. Немного восторга во взгляде тебе бы не повредило. Хоть порно посмотри накануне. Чтобы придать улыбке естественность.
Я расмеялась. С фрау Вальденбергер всегда можно было говорить напрямик и я это ценила.
– Агата уже рассказала Ральфу?
– Вряд ли... Ждет завтра.
Соседка кивнула и затянулась:
– Какой смысл давить чьи-то яйца, когда не смотришь жертве в глаза?
Я нахмурилась, сожалея о том, что сделала.
– Все правильно! – резко сказала Лизель, сжав мою руку. – Мужчины лишь говорят, будто ценят верность. На самом деле, те из них, что чего-то стоят, рождены для борьбы. Если он не должен бороться за тебя, он начинает искать другую, за которую должен. А женщина, которая верно ждет, высыхает внешне и внутренне. Становится никому не нужна. Совсем никому.
Она закурила, задумчиво разглядывая меня.
– Я не порицаю тебя, вовсе нет. Но и его – тоже.
– Тоже?..
– Хочешь выстоять, моя девочка, смотри в глаза правде. Тогда ей уже не сбить тебя с ног. Расстояние притупляет все. Тоску, любовь, желание... Все парни устроены одинаково. Им плевать, пока мы сохнем по ним, но стоит лишь почуять на своей территории кого-то другого, у них немедля поднимается на загривке шерсть. Они трубят бой и летят тебя отвоевывать. Даже если почти решили с тобой порвать.
Она задумчиво помешала кофе.
– Ни в чем не оправдывайся, слышишь? Ральф оставил тебя, ведь так? Оставил, потому что ему так удобнее. Помни об этом, когда ты станешь с ним говорить. Ни на секунду не забывай: он выбрал свое удобство и ты имела полное право поступить, как удобнее для тебя!
– Да, но... Он стопроцентно бросит меня.
Лизель вздохнула и сочувственно глянула на меня.
– Его слишком долго не было, детка... Он уже тебя бросил. По крайней мере, в душе. Так что не жди, пока он начнет и выиграет. Бей первая и бей как можно сильнее!..
***
Я смотрю на свою глупую тетку.
Она так тщательно пересчитывает петли, что я начинаю сомневаться. А так ли она глупа? Знает ведь, нюхом чует, что я затеяла. И пытается всеми силами помешать.
– Джессика тоже приедет?
Тетя Агата хмурится, сурово препоясывая чресла. Она с утра преисполнена решимости побороть весь городской блуд разом. Уже поругалась с Эльке у булочной и науськала отца Хоффлера, требуя упомянуть о порочности подобных связей на проповеди.
– Скажи мне. Я должна знать.
Тетушка очень совестливая, она никак не может солгать.
Заводит речь о счастливой Эльке. Мол, как это отвратительно – заниматься сексом вне брака. Не материнства ради, – это тетя еще могла бы понять. Но удовольствие?
От ЭТОГО???
– Брось ты! – говорю я, складывая руки на животе. – Никто бы не занимался сексом, если бы он не приносил удовольствия.
– Тьфу! Даже думать противно.
– А может быть, у фрау Энгель любовь? – возмущаюсь я, чтобы ее позлить.
– С двумя сразу? – щурится из-под тетя очков.
– А что с того? Может быть, один не справляется. Не забывай, что эти ребята травматизированы.
Тетя не понимает сарказма, как фрау Вальденбергер. И я жалею, что потратила на нее такую хорошую шутку. Меняю тему.
– Помнишь, я в детстве мечтала, что выйду замуж за Филипапа и Ральфа? Кстати, как кты думаешь, Филипп...
– Я не хочу говорить о нем! Извращенец проклятый!.. Ральф снова с Дже... – тетя прикусывает язык, вспыхивая ярче, чем костер Инквизиции. – Я не то хотела сказать!
