Текст книги "Девушка кормившая чаек (СИ)"
Автор книги: Соро Кет
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)
Лизель была права: правда ранит, но не смертельно. Значит, он все еще справляет свою нужду в Джессику. А еще говорят, что на свете, будто бы, нет любви!
– Он – мужчина! – бросается на его защиту тетушка. – То, что ему простительно, не простительно тебе! Девушка должна заботиться о своем целомудрии! Не мужчина, – отрубает тетя. Это Эльке не имеет права иметь потребности. Ральф, по умолчанию, имеет право на все.
– Ральф – священник, помнишь? Обет целомудрия, безбрачие, целибат?
– Пережитки прошлого! Ральф – хороший священник. Прихожане его любили. Он очень много делал для общины.
– В прошлом.
– Что ты снова хочешь этим сказать?!
– Он – второй секретарь епископа! Держу пари, он никаких прихожан в глаза не видит. Только и делает, что заседает на встречах, зарабатывая для епископа бабки.
– Епископ – родственник Филиппа. Это естественно, что он вкладывает деньги в их бизнес...
Я лишь глаза закатываю.
Все мы прекрасно знаем, почему епископ вкладывается в этот бизнес. Он во что угодно вложится, потому что в Ватикане не любят, когда священники считают целибат пережитком прошлого. Особенно, епископы. Да и родственник у него есть поближе.
Сын.
– Не смей повторять подобные мерзости! – шипит тетя. – Ты слышишь меня? Не смей!
Мимо нашего дома, ревя мотором, проезжает мощный автомобиль и мы с тетей, вздрогнув, оборачиваемся к окну. Но джип не сбавляя хода уносится и с трудом стряхнув оцепенение, мы разочарованно выдыхаем.
– И не смей приставать с этими своими догадками к мальчику.
– Он не мальчик, тетя, – говорю я. – Уж мне ли не знать, в чем разница...
Тетя хмыкает, готовая выплеснуть на меня ушат, что заготовлен для Ральфа, но... За окном, почти что беззвучно проплывает лакированный черный бок. Отбрасив вязание, тетя отталкивает меня с дороги и мчится к двери.
Глава 2
«ДОСТОЙНЫЙ АНТОН»
Пока тетя хлопочет, накрывая на стол, я помогаю Ральфу занести вещи.
Мы оба держимся немного натянуто. Достаточно было переброситься взглядами и теперь, оба раненые знанием, мы не смеем посмотреть друг другу в глаза.
Я молчу, искоса наблюдая за тем, как его джинсы обтягивают задницу, пока Ральф идет по лестнице. В обычной одежде он словно теряет крылья. Становится таким же, как все. Лизель была права: в разлуке многое сглаживается. Да, он красивый, очень. Но какой-то... обычный. Ничего демонического в нем нет.
Сложно быть демоном, когда ты одет в футболку. Словно прочитав мои мысли, Ральф скидывает ее. И я едва не роняю коробку.
– Я в душ. Разберешь мои вещи? Я кое-что привез тете.
– А мне?
– Тебе мои подарки не нравятся.
Если вдуматься, отличная экономия. Я швыряю сумку на коврик возле кровати.
– Разбирать твои шмотки – тоже!
Он перегораживает мне путь, вздыхает, сует руку в задний карман и вытащив свой бамажник, отсчитывает несколько сотенных:
– С днем встречи, Верена! Держи! Я сам выбирал!
– Спасибо! – я беру деньги и улыбаюсь. – Меня всегда восхищали твой тонкий вкус и прекрасное знание женщин!
Он тоже улыбается и откинув голову назад, разминает шею. Там что-то хрустит, но не так приятно, как новенькие банкноты. Проигнорировав немое приглашение сделать массаж, я говорю:
– Не томи. Джессика? Филипп?
– Оба! – отвечает Ральф тем кислым тоном, каким обычно приветствует мои шутки. Хотя прекрасно знает: я не шучу. – Почему ты не подходишь к телефону, когда я звоню?
– Угадай! С одного надкушенного яблока.
Он лишь глаза закатывает.
Фрау Вальденбергер всегда говорит: если мужчина не выполняет твоих желаний, заставь его за это страдать.
– Это бред – покупать телефон за такие деньги, зная, что через год они выпустят новую версию и старая потеряет смысл!
Я выразительно выглядываю в окно – показать сквозь стекло на сверкающий лаком «порше-макан», маленького брата «кайена». Когда прихожане видят «макан», то сразу же понимают: падре блюдет обет бедности.
В сутане, сшитой на заказ и туфлях за четыре тысячи евро.
– У тебя есть деньги. Много денег. До фига денег!
– Я их у тебя украл?
Припертая к стенке, я срочно меняю тактику.
– Ты прав. Это твои деньги. Найми на них кого-нибудь, кто заставит меня подходить к телефону.
Ральф не успевает ответить – внизу звонит наши домашний и тетя со всех ног несется к нему. Добро всегда должно быть на связи. Мы слышим, как она прикрывает дверь в кухню. Не хочет, чтобы мы слышали.
Опустив жалюзи, Ральф встает за моей спиной, засунув руки в карманы.
– У тебя новый парфюм, – говорит он, принюхавшись.
Я почти ощущаю тепло, исходящее от напряженного тела.
– Старый выдохся. А у тебя все тот же?
– Зачем всякий раз хвататься за новое, если все еще устраивает привычное?
– Мало ли? Может быть, его просто нет под рукой, всякий раз когда тебе хочется...надушиться.
От его короткого поцелуя в макушку, у меня подкашиваются ноги. Поцелуй – чисто братский, как в детстве. Он и не смеет быть другим: сейчас я в таком состоянии, что готова Ральфу лицо разодрать.
– Только поэтому? Это бы просто секс?
Я коротко оборачиваюсь, убедиться, что слух не лжет. Но Ральф на самом деле выглядит так, словно испытал облегчение.
– Я – девушка. Для нас секс никогда не бывает «просто»...
Ральф смотрит на меня сверху вниз. Делает шаг вперед, не вынимая рук из карманов. Меня накрывает волной идущего от него тепла.
Что второму любовнику нельзя изменять, фрау Вальденбергер ничего мне не говорила.
Мы садимся за стол: тетя – во главе, Ральф по правую ее руку, а я по левую. На то место, где раньше сидела Джессика. Это тоже принципиально. Во всяком случае, для меня. Как раньше, мы вслед за тетей Агатой, читаем молитву и принимаемся за еду. Напряжение между нами исчезло.
Ральф выиграл и доволен. Я – проиграла и примирилась с этим.
– Мясо не слишком сухое? – спрашивает тетя.
– Нет, – отвечает он, едва сдерживая улыбку. – Такое еще жарить и жарить...
– Привез какие-нибудь новые рецепты? – спрашиваю я.
– Тебе больше не нравятся мои старые?
Мы хихикаем, обмениваясь взглядами. Тетушка тотчас вмешивается:
– Ты слышал об Эльке Энгель?..
Я закатываю глаза.
Тетя говорит горячо и долго. Про Эльке, утратившую чувство меры и всякий стыд. Про нового пастора – Маркуса Ласло, который никому не нравится и, – о, ужас! – кажется выпивает. Про отца Хофлера, который пьет вместе с ним.
О том, что Ральф должен на них повлиять.
– На обоих сразу или на каждого в отдельности! – добавляю я, подняв палец. – Порази их мощью собственной веры.
– Прекрати, дорогая! Не надо так говорить.
– Оставь, тетя, – Ральф уже убедился, что смеяться вместе со мной – дешевле для психики, – пускай болтает. Какие еще новости?
– Ну, что значит «оставь», дорогой!.. Ты слишком ей потакаешь... Да, кстати! Ты не поверишь! Фрау Вальденберг завещала Верене дом!
– Серьезно? – присвистывает Ральф, оживляясь. – Я думал, ее сын и невестка хотели продать его.
Тетя улыбается – коварно и обещающе.
– Теперь тебе не придется его покупать, дорогой. Все началось с того, что сын и невестка пытались упрятать Лизель в психушку. К слову, давно пора: она пытается снова лечь на подтяжку кожи. В ее-то возрасте!.. Разумеется, Кристоф был в шоке. Они с Маритой пытались убедить мать подумать о них! В какое положение она их поставит. Затем попытались упечь в больницу. И тогда она сделала ход конем. Предложила позвать адвоката и оформить официальное расторжение родства. Ты представляешь? Это бы Кристоф, еще пережил бы. Ты же знаешь, он не родной ее сын. Но когда выяснилось, что она завещала все свои оставшиеся средства и дом Верене, этого он уже не смог так легко принять. Да что он? Мы все были в шоке!..
– Особенно я. Что скажешь, как спец по перепродаже домов почивших старушек?
– Умолкни! – сухо роняет он, сверкнув на меня глазами.
Похоже, обиделся... Но дом фрау Вальденбергер – слишком лакомый кусок. Там одна земля чего стоит! Так, во всяком случае, она мне сказала. И Ральф запивает свою обиду водой.
– И ты ничего не знала?
– Нет! – это – правда. – Она ничего мне не говорила. Даже не намекала. Мне даже совестно было...
– Тебе?! – перебивает Ральф. – Совестно? Какое диковиное слово ты выучила.
– Ха-ха! – говорю я, чуть сморщив нос.
Мне действительно было совестно. Я даже сказала соседке, что не могу этого принять. Что, мол, хожу к ней не из-за дома, а потому, что она – единственная женщина в городе, у которой мозги работают.
Соседка рассмеялась и сообщила:
– А я это делаю для собственного удовольствия. Хочу, чтобы пасынок и его жена по-настоящему горевали, когда я умру! Но хватит об этом... Если бы я хотела, чтобы ты благодарила меня, то сказала бы прямо!
Я обняла ее.
Она похлопала меня по спине.
– Я все равно собиралась завещать его твоему Ральфу. Но пусть теперь попотеет!
...Я пристально всматриваюсь в Ральфа.
Его губа на самом деле покрылась испариной. Спорить готова, что курс моих акций в его глазах, растет быстрее, чем курс «Амазон». Позабыв обо всем на свете, он наклоняется и под столом сжимает мне ляжку, не сводя восхищенных глаз.
– Вот это – моя девочка! – шепчет он и в порыве чувств, горячо целует.
– ...скандал был страшный, – продолжает тетя Агата, возбужденно жестикулируя и делая вид, что не замечает того, что с моего стула капает. – Кристоф сказал, что не выпустит ее из дома, пока мать не перепишет этот дом на него. Она сказала, что ммм... не перепишет.
– Она сказала, – перебиваю я, зная, что Ральф оценит, – что была в Берлине, когда в него вошла Красная Армия и под кроватью не пряталась. Так что переживет, мол, окупацию пузана, которому вытирала попку.
– Ты тоже там была?
Ральф заинтересованно откладывает вилку, чтобы не пропустить ни слова и тогда тетя вбивает ему в голову заготовленный гвоздь.
– Естественно! Они с Антоном опять торчали у нас и когда послышались вопли...
Я снова ее недооценила. Ральф выпрямляется. Слишком бледный и чересчур спокойный. Его взгляд на меня подобен осиновому колу. Кровь в висках грохочет так яростно, что
– ...были конечно, отвратительные разборки. Кристоф угрожал, что, – тут тетя Агата пристыженно смолкает.
Выражаясь сухим языком полицейского протокола, Кристоф Вальденбергер угрожал убить меня «посредством множественных сексуальных проникновений сквозь все имеющиеся отверстия вплоть до наступления смерти».
– Будет драть меня во все дыры, – говорю я, в надежде, что Ральф проникнется.
– Но Антон тотчас вызвал полицию, – пресекает попытку тетя. – Угрозы сексуального характера несовершеннолетней. Не умница ли? У него отец – адвокат.
– Почему ты не дала знать мне?
– Смысла не было. Ты ведь знаешь его отца? Штефан Мюллер – лучший в округе по таким делам. Он еще представлял твоего... фон Штрассенберга в суде, когда тот требовал принудительного лечения Джессики. Кстати, чего я не одобряю...
Тетя болтает, словно не заметив как глаза Ральфа сузились; как сжались губы в тонкую линию.
– Погоди-ка... Антон? Антон Мюллер? – переспрашивает он спокойно, но глаза злые и неподвижные, как у мертвой акулы. – Репетитор по геометрии?
Я опускаю глаза: я проиграла.
– Ты издеваешься надо мной?! – спрашивает Ральф. – Он тебя за мои деньги трахает?!
Шах. Мат.
– Как ты можешь так говорить?! – всплескивает ручками тетушка. – Антон – очень достойный молодой человек. Мы с его матерью даже поговариваем о свадьбе. Знаешь, у Мюллеров денег – немеренно, но мальчик все равно с самого детства зарабатывает кое-что сам. Он после школы помогает отцу в конторе... Будь с ним вежливее, ладно? Мы все надеемся, что Антон ей предложение сделает.
Мне хочется придушить ее.
– Что с тобой, Виви? – спрашивает тетя Агата, непонимающе хлопая глазками.
– А как ты думаешь?! – огрызаюсь я.
Она прижимает ладошки к щекам. Виноватый вид делает.
– Вы, девушки, считаете, будто бы кроме вас, на свете еще никто никогда никого не любил. Ральф мог бы вас обвенчать. Правда, Ральф?
– ПРАВДА, – слово отражается от ушей, как эхо от стен гробницы.
Он улыбается, но от этой улыбки в мою сторону веет могильным холодом.
– Ты себе самой не противна?
– Он денег давно не берет, это раз, – вскидываюсь я. – А куда они деваются, спроси свою тетю! Это она тут развела благотворительность и целыми днями водит хороводы вокруг беженцев.
Ральф, если и слышал, то слишком взбешен, чтобы накинуться еще и на тетю. Но та прижимает уши. Начинает убирать со стола.
Сам он своего, как обычно не упустил. Государство платит по тридцать евро за беженца, а так же возмещает раходы владельцам квартир, в которых те проживают. Ральф с Филиппом уже прикупили многоквартирных домов по стране и распихивают... НЕТ! Поселяют там людей, которым необходима поддержка.
Но весть, что на эти деньги тетя поддерживает беженцев, выбивает его из седла. Это еще ужаснее, чем секс с репетитором. Намного ужаснее.
– Тетя! – взвесив, Ральф выбирает ее. – Что я тебе говорил по этому поводу? Я говорил тебе, чтобы ты близко не подходила к этим людям?
– Ты говорил, чтобы я их домой не водила, – обиженно отвечает тетя. – Все боишься, что они набросятся на Верену! Можно подумать, на нее надо набрасываться! Сама кого хочешь...
– Если бы они приехали лишь за этим, Верена бы из приютов не вылезала. Да, детка? – вилка летит на стол. – Только если Верена распоряжается своей кхм... ненасытной плотью, то ты швыряешься моими деньгами! Да еще смеешь врать мне в лицо! После обеда, я бы с радостью взгляну на твои счета! И на те, что ты, якобы, ведешь от имени Джессики.
Тетины глаза опасно сверкают.
– Кстати! – вдруг вспоминает она и, вытянувшись на стуле, всем корпусом оборачивается к Ральфу. – Чуть не забыла! Джессика звонила из клиники, пока вы были наверху... Ее теперь отпускают на выходные и она хотела бы провести их с нами. Как в старые времена.
Мы умолкаем. Часы громко тикают. Над гостиной, как туча, набухает мрачная тишина.
– И давно она здесь? – спрашиваю я.
– Две недели, – радостно объявляет тетя.
– Ах, вот как, – я с грохотом отодвинув стул, беру обеими руками тарелку. – Теперь понятно, почему все здоровы и ты явился нас навестить. А я еще оправдываюсь, как дура! Иди ты в задницу!
– Я приехал, как только смог! – Ральф поднимается вслед за мной и, собрав приборы, швыряет в тарелку. – И не смей сейчас обвинять меня!..
– Как ты можешь так относиться к Джессике? Бедняжка столько перенесла, – вмешивается тетя.
– Еще бы!
Я почти вижу, Джессику много лет назад.
Голый зад Ральфа между ее раскинутых ног. Ее крепко стиснутые зубы. Выражение лица, будто ей кишечник промывают пожарным шлангом.
– Хоть бы ей ребенка сделал – для папочки.
Ральф кидает в мою сторону взгляд, подобный булыжнику.
– Было бы неплохо, чтобы ты с ней поговорил! – намекает тетя.
Тот кивает в сторону кухни.
– Поговорим?
– Не хочу.
– Она не хочет.
Тетя вздыхает.
– С Джессикой! Ей бы так помогло духовное руководство.
– А этим не может заняться нынешний приходской священник?
– Мог бы, но, – тетя Агата деликатно прокашливается. – Разве вы не были друзьями?..
– Мы трахались, тетя.
– Дорогой! Здесь Верена!..
– Верена в курсе! – он коротко оглядывается, шагая к кухонной двери. – Она за нами подглядывала.
– Слышать не желаю подобные мерзости!
– Ты бы это видела, – невинно вставляю я, настигая его у раковины.
– Если так мерзко было, чего ты смотрела? – парирует Ральф.
– Чтобы больше знать о грехе.
– А что, есть то, чего ты пока не знаешь?
Я швыряю тарелку в мойку, надеясь ее разбить. Но тарелки бьются только тогда, когда этого не хочешь. Ральф ногой захлопывает кухонную дверь. Ту, что ведет из гостиной.
– Прекрати это! Я приехал, не из-за Джессики. Я приехал из-за тебя. Это лишь совпадение.
– А я не понимаю в геометрии вовсе не для того, чтобы репетиторов трахать! Просто... мне одиноко!
– Как дела в Гамбурге, Ральф? – спрашивает тетя, беззастенчиво проникая в кухню из коридора.
У него такие глаза в этот миг, что еще мгновение и он сядет.
За нанесение увечий пожилой женщине. Поджав губы, тетя принимается обиженно загружать посудомоечную машину.
– Какие чашки для кофе ставить? – сжав напряженный бицепс звереющего Ральфа, я против воли пытаюсь спасти ее. – Розовые или те новые, с ландышами?
– С ландышами, конечно! – машинально отвечает тетя Агата. – Послушай, дорогой...
– А ты купила тот бисквитный рулет?.. С лимонным кремом. Коричневый.
Тетушка замирает, позабыв обо всем. Можно спокойно доводить Ральфа намеками, стравливать с любовницами и добивать беседами не о чем. Но купить не тот бисквитный рулет?!
Всему на свете должны быть свои пределы!
– Нет, – стонет она. Таким тоном, словно совершила Непоправимое. – С лимонным не было!
Одна только мысль, что ее обожаемый мальчик вместо своего любимого лимонного крема, станет давиться малиновым, приводит тетю в отчаяние. Она замирает на месте, прижимая руки к груди. Смотрит на меня вытаращенными глазами. И лишь потом осмеливается обратиться к Ральфу.
– Я совсем забыла тебе сказать, дорогой!.. Я купила другой рулет.
– Ну, вот! – отвечаю я инквизиторским тоном. – Говорила тебе: его быстрей всего разбирают. Но как ты могла поехать в кондитерскую, когда в городе тихо спали люди, еще не отраханные в мозг?
– Я просто хотела быть уверена, что дамы справятся без меня...
– Куда уж им. Пойду пирог принесу. Поможете, падре?
– Лучше ты убирай посуду, – начинает смутно догадываться тетя, – а я принесу пирог.
– Не говори глупостей! – зло обрываю я. – Ральф, скажи ей! Даже я по этой лестнице не рискую ходить, если заняты две руки сразу. А ей – плевать. Прыгает так, словно шейки ее бедер бессмертны.
***
Опираясь рукой о стену, я первая спускаюсь в пахнущую мхом и мокрым камнем прохладу. Лестница настолько крутая, что стоит посмотреть вниз и голова кружится. По коже бегут мурашки. Наш подвал представляет собой анфиладу прохладных маленьких переходящих друг в друга комнаток, в которых мы храним продукты, напитки и посуду и спортивные тренажеры. В них легко заблудиться, если точно не знать, куда направляешься.
Бывший хозяин, как рассказала мне однажды фрау Вальденбергер, в войну потерял родителей при налете американцев. Поэтому, строя дом он сделал подвальное помещение похожим на катакомбы. В них можно было спрятаться, потеряться, застать незванных гостей врасплох.
Тетя в кухне все еще спорит с Ральфом. Сама мысль о том, что он что-то сделает, пока она будет праздно сидеть наверху, повергает ее в пучины отчаяния. Выразив все возможные сомнения по поводу того, сумеет ли он отыскать ту комнатку, в которой она оставила пироги, тетя позволяет ему спуститься.
Словно Ариадна, провожающая Тезея.
– Нашел? – кукует она с вершины лестницы, бессмысленно вглядывается в темный узкий провал.
– Иди на мой голос и постарайся не разбудить Минотавра, – вставляю я, стоя на цыпочках у стола, который сослан в подвал потому, что Ральф купил тете Агате новую кухню не дождавшись морального разложения старой. Из стенного шкафчика, оказавшегося здесь по той же причине, я аккуратно достаю большую коробку. Там, обернутые папиросной бумагой, лежат тончайшие фарфоровые чашечки на которых нарисованы ландыши.
Тетина особая гордость. Сервиз для особых случаев.
Проходя мимо, Ральф проводит ладонью по моей талии. Словно бы невзначай, но его касание обжигает кожу сквозь платье и коробка чуть не валится у меня из рук.
– Нашел, – кричит Ральф, подхватив ее и осторожно опускает на пол.
Если на кухне он и собирался поговорить, то теперь ему не до разговоров. Глаза как-то странно светятся в полумраке и до меня не сразу доходит, что в них всего лишь отражается свет. Обычный свет дня, проникающий в подвал сквозь оконце. Ральф закрывает его.
– Хорошо, – отвечает тетя, не подозревая в какой опасности побывал ее любимый сервиз.
Ральф, не ответив, притягивает меня к себе. Глаза у него совершенно дикие. Я могу только выдохнуть:
– Мы не договорили.
– Потом, – руки Ральфа скользят по моей талии вниз, уверенно задирают юбку.
Подхватив под бедра, он приподнимает меня над полом и как тесто шлепает задницей на прохладный стол. По коже снова бегут мурашки. Я вздрагиваю, всем телом подавшись вперед. Наши губы с влажным звуком сливаются. Слова становятся не нужны. Ральф хватает меня за грудь, я ломаю ногти о молнию его джинсов.
– Я пойду! – сообщает тетя и мы слышим, как она бредет на кухню.
Наконец-то!
Коротко взглянув на потолок, словно способен разглядеть сквозь него, где именно она в этот миг находится, Ральф еще крепче прижимается губами к моим губам. Мой мозг плавится. Ощущение его плеч, губ, тела. Почему нельзя так же страстно, до одури хотеть тех, кто доступен? Кто мог бы стать твоим?
Почему я не могу так же сильно хотеть Антона? Можно иметь сотни любовников, как уверяет наша соседка, но даже среди них всегда выделяется тот, кого по-настоящему любишь. «Обычно, это тот, – всегда добавляет она, – который лучше всех трахается!»
Увы, но тот, кто умеет трахаться, учился этому не по книгам.
– Погоди, – шепчу я, доставая из бюстгальтера теплый квадратный пакетик. – Погоди... Надень, хорошо?..
Мы привычно и быстро приводим себя в порядок.
– Ты спишь с этим сопляком? – спрашивает Ральф, застегивая ширинку.
– Пирог возьми.
Одернув подол, я беру коробку с чашками и иду к лестнице.
Ральф загораживает дорогу.
– Я задал тебе вопрос.
– А я не хочу на него отвечать.
– Значит, спишь.
– Ты тоже явно не в руку кончал. Я знаю: если у парня долго нет нормального секса, он не может так сразу, сходу...
– Больше ты ничего не знаешь?
– Знаю, что тебя шесть месяцев не было.
– Я – священник, – рычит Ральф, теряя терпение. – Я не принадлежу себе!
Я молча смотрю на него в упор:
– В таком случае, я тебе – тоже.
– Ошибаешься! Ты мне принадлежишь! Я тебя просил по-хорошему, пока было время. Но ты настаивала. Теперь ты – моя. И мне плевать, что ты об этом думаешь. Я не отдам тебе какому-то сопляку.
– У него отец – адвокат.
– А у меня – десять адвокатов! И я могу всех их на него натравить.
Ральф выдыхается, развернув меня, отбирает коробку и прижимает меня к себе. Щетина на его подбородке царапает по виску.
– Вив, – его ладонь вжимается в мою спину и мне приходится самой прижаться к нему. – Ты – единственная женщина, которую я вообще любил. Почему ты – единственная, кто в это не верит?
– Если так, возьми меня в Гамбург!
Я почти слышу грохот: это разбилось его терпение. Ральф отстраняется.
– И как я объясню это епископу? «Ваше Преосвященство, ничего если это милое дитя поживет немножечко в моей келье?» А он, такой сразу: «Какая замечательная идея! Я и сам всегда считал целибат идиотством!»
– Ты не с епископом живешь, а с Филиппом! С Филиппом и Джессикой.
– Фил с Джессикой давно не живет. А я не живу с Филиппом. Мы просто друзья.
Я брезгливо отбрасываю эту, чрезвычайно важную, информацию. Взмахом руки даю понять, что ни единому слову его не верю. И отворачиваюсь, чтобы он не видел злых слез.
– Не с ним, так с Джессикой. Или еще с кем-нибудь.
Я все же всхлипываю, не выдержав. Тихонько, но подвал усиливает звук. Тяжело вздохнув, Ральф подходит и кладет ладони мне на плечи.
– Ох, детка, ну сколько раз тебе объяснять? Джессика ничего для меня не значит... Я работал, как проклятый, чтобы вырваться сюда. К тебе. А ты прямо с порога выносишь мне мозг.
– Это ты мне его выносишь, – от одной его видимой близости у меня до боли напрягаются мышцы пресса. Не получившее разрядку во время короткого секса тело, требует продолжения. – Я – живая, я не могу выключать и включать себя, согласно твоему графику.
– Ты нашла, где подзарядиться. Пусть будет так. Просто... Сделай так, чтобы я его не видел, пока я здесь.
– Серьезно?! Это все, что ты мне можешь сказать?..
– Ну, где вы? – не найдя покоя на кухне, тетя вновь нависает над лестницей.
Мы с Ральфом вскидываем головы и одновременно рявкаем:
– Подожди секунду!
– Что вы там делаете? – тетина нога начинает нащупывать в темноте ступеньку. – Так и знала, что вы не найдете.
– Поговорим сегодня вечером, хорошо? – выдыхает Ральф, не сводя с меня глаз. – Я могу... прийти к тебе ночью?
– Можешь.
Глава 3.
«ОШИБКА ДОСТУПА»
Сидя за столом в гостиной тети Агаты, мы с Антоном занимаемся геометрией. Точнее, занимается он, а я просто тупо переписываю решение. Первое время Антон еще пытался что-то мне объяснить, но потом смирился.
Обычно наши занятия проходят примерно так: Антон пытается сосредоточиться на предмете, а я – отвлечь его внимание на себя. Потом он проверяет ошибки, ворча, что я даже списать не могу. Потом, если тети нет дома, мы трахаемся. Если есть – сидим в гостиной, обнявшись и смотрим фильм.
Сегодня все по-другому.
Антона, как подменили! Куда только подевалось вечное: «Перестань! Я всего себя посвящаю спорту!» Он ведет себя, как положено вести себя молодому парню. Словно в крови бурлят гормоны, а не стероиды.
То ли почуял, что на его территорию вернулся прежний владелец, то ли его заводит мое желание поскорее отправить его домой. Вытащив его вспотевшую ладонь из-под юбки, я прямо спрашиваю:
– Ты охренел?! Мой брат может вернуться в любой момент.
Гений гребанной геометрии, он не в силах просто напросто сложить два и два: его действия плюс возможная реакция на них Ральфа.
– Забыл, что он с Андреасом сделал?!
– Мы быстро, – шепчет Антон. – Чак-чак...
Словно когда-то ты дольше мог, кролик!
Будь Антон моим первым парнем, я пополнила бы армию фригидных, разочарованных баб, которые заедают стресс шоколадом и думают, что секс нужен лишь для того, чтобы муж не бросал.
В следующий раз куплю себе огурцов по акции. Они тоже понятия не имеют, как и что делать, но, хотя бы, не сдуваются раньше времени. И не слюнявят девушку двадцать минут подряд, прежде, чем перейти к делу.
Тут его либидо его предает. Антон кончает.
Ах, Антон, почему именно ты такой идиот?
Он, как все пловцы преотлично сложен и член у него хорош. Хвати у Антона воображения полежать спокойно, дав мне возможность все сделать самой, он бы сошел за суперлюбовника. Но, увы, полежать спокойно, Антон не в силах.
Он пытается меня удовлетворить!
У него есть целый свод неписанных правил «Мужчина должен...» и он пытается соблюсти их все. В частности заласкать меня до смерти, не заметив, что я остыла еще час назад.
И как назло, именно сегодня, когда я вся в ожижании возвращения Ральфа, этот придурок так разошелся, что его пыл начинает заводить и меня. Ральф взбесится, если это заметит. Он и так вчера оставил мне засос на груди...
Я отталкиваю Антона и поднимаюсь.
– Все, хватит. Я сегодня не в духе.
Антон замирает с открытым ртом.
Надо было соврать про месячные. То, что девушка может быть «не в духе», никогда не приходило ему и в голову. С таким, как он девушки всегда «в духе». Потому что Антон – красивый и из хорошей семьи. Его карьера практически обеспечена: все знают, отец возьмет его младшим партнером, едва Антон закончит университет. Он уже сейчас, после школы, помогает с делами попроще. Учится...
Наши семьи, пока что в шутку, но уже откровенно обсуждают наш брак.
Чего еще может жаждать девушка?
Обычная девушка, – нормальная, – наверное, ничего.
Большинство моих одноклассниц об оргазмах только читало. Секс для них – первый шаг в бездну, имя которой: «Оргазмов не существует». Девчонки любят часами целоваться, а то, что парни спускают через пару минут, их не тревожит. Даже хорошо. Неудивительно, что бедолага считает себя хорошим любовником.
– Что, голова разболелась?! – спрашивает он ядовито.
– Я говорю тебе: скоро Ральф придет.
– Такое чувство, что мы уже женаты, – не веря ни единому слову, ворчит Антон. – Я херачу, забатывая отметки для нас двоих, а ты выносишь мне мозг и не хочешь трахаться. И что, если он придет? Что?! Мы с тобой встречаемся. У тебя появился кто-то другой?
– Я просто устала.
– Дети плохо себя вели?
– У нас нет детей.
– Такое чувство, что трое... Хотя, скорее всего, ты просто тупо фригидна.
Еще один камешек размером с кирпич.
Я закатываю глаза.
Как же они это любят – неумелые мальчики. Швыряться словами, значения которых им до конца не понять. Обвинять нас в том, что не способны высечь искру из усыхающей плоти. Сколько таких мальчиков умирает, так и не догадавшись, что дело было лишь в них? Сколько девочек становятся старыми, так и не узнав, что не были виноваты?
– Пока еще нет, но такое чувство, что стану!..
– Погоди еще, давай хоть поженимся.
Я закатываю глаза: что за придурок?! Секс для него, как для меня геометрия. Он ни черта в нем не смыслит и не желает даже попробовать что-то изучить. Зато, он знает, как бить словами в ответ.
– Я не собираюсь за тебя замуж, окей? Мы просто встречаемся.
Я могла бы сказать ему, что прибыла с Юпитера, Антон и глазом бы не повел. Но мысль, что я не хочу за него замуж...
– Что-о? – переспрашивает он. – Ты? За меня?
– Может быть, я и не совсем... обычная, но я красивая. Не хуже тебя!
– «Не совсем обычная!» – он хмыкает. Так презрительно, что я готова дать ему по башке учебником. – Теперь это так называется?
– Если не так, то назови ЭТО по имени и подумай о том, какие у нас будут дети.
– Современные методы позволяют делать диагностику на ранних стадиях. Ну, в крайнем случае, мы можем найти сурогатную яйцеклетку.
– Сразу оплодотворенную, – покладисто соглашаюсь я, вытаскивая его руку из-под футболки. – Мой брат тебе расскажет о способах, отрывая яйца.
– Твой брат не хотел, чтобы ты залетела от идиота, – объясняет Антон.
– С чего ты взял, что ты – умнее Андреаса? Ты просто богаче его. И все, что тебя во мне привлекает – деньги. Ты сам меня с радостью забрюхатил бы. Что, не так?
– Нет!
– Да!
– У тебя нет своих денег, Вив. Хочешь начистоту? Ты – вообще никто. Ты – это пара сисек. И вряд ли ты сумеешь пристроить их лучше, чем став моей женой.
– Другими словами, моя любовь тебя тоже не интересует.
– Меня интересует твоя любовь, но какой в ней прок, если ты никогда не желаешь трахаться?
У него даже губы подрагивают. Словно, он мне сейчас что-то новое рассказал. Америку открыл. Велосипед изобрел. Сварил кофе.
– Желаю. Мне просто не нравится то, как трахаешься ты.
Антон таращит глаза. Сам он считает себя сокровищем, не понимая, что в команде по плаванию двадцать человек и все они сложены словно боги.
– Ты мне раньше не говорила, – мычит он неуверенно.
– Теперь говорю. Я люблю быстрый секс. Когда ты в последний раз гладил мне сиськи, не осмеливаясь их сжать, мне хотелось врезать тебе с локтя и сказать: «Оттрахай меня, как сучку!»
Чем крыть, он не знает. Он поражен. Я даже складываю на груди руки, готовая принять прощальные оскорбления, но в этот миг в замочной скважине проворачивается ключ.
– Фу, – говорит Антон, простив меня. – Он что, телепортировался?
– Дом звукоизолирован.
Ральф входит в дом, нарочито громко хлопая дверью.
– Детки, одевайтесь, я дома!
