Текст книги "Девушка кормившая чаек (СИ)"
Автор книги: Соро Кет
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
– Верена, если ты меня любишь... Если ты когда-то меня любила...
– Ральф, не надо, – ноги подгибаются и я отступаю к Филиппу. – Я ушла, не потому, что я не любила, а потому что ты никогда меня не любил. Не знаю, какое дело до меня твоему отцу, но мне все равно. Я уезжаю с Филиппом.
– Вив, детка, – он поднимает голову. Я вижу свои отражения в зеркале его глаз. – Епископ – не мой отец...
КОНЕЦ ШЕСТОЙ ЧАСТИ
Часть седьмая
ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ
«ДОРОГА ДОМОЙ».
Глава 1.
«НЕНАВИЖУ – НОВОЕ «ЛЮБЛЮ»
У него феррари. Белоснежная, удлиненная и слегка приплюснутая, как воздушный корабль. Если бы я могла заподозрить, что машины могут сношаться с яхтами, то решила бы, что «игрушки» Филиппа – родственники.
– Кто сказал, что мальчики любят сиськи?..
– Если не можешь иметь что-либо, не обязательно пытаться его презирать, – обрезает владелец.
Я показываю ему средний палец, Хоть и знаю, что могу получить перелом. Ненависть звенит в голове, как дверные китайские колокольчики. Машина – только предлог. К утру я успела начать презирать самого Филиппа. Немногим меньше, чем Ральфа. Я еще не успела его полюбить, чтобы так же страстно возненавидеть. И тем не менее... будь у меня в руках пистолет, я разрядила бы всю обойму ему в лицо!
– Ты прав, зачем презирать машину, если есть ты?
– Пристегнись.
Ральф стучит по стеклу. Мелкий дождь, как прозрачный бисер, осел на его плечах. Выжав улыбку, Ральф резким жестом раскрывает ладонь на прощание.
Дежа вю. Я уже видела нечто подобное, когда меня увозили опекуны. Только на этот, я все понимаю. Дело не в них. Все дело во мне.
– Я приеду, как только освобожусь, – произносит Ральф, когда выругавшись в мой адрес, его приятель сам приспускает стекло. Голос дрожит. Нелегко, наверное, зависеть от меня всеми миллионами.
Я поворачиваюсь к нему. Молча. Ральф тут же плотно сжимает губы. Прочитал все мысли в моих глазах. Он отшатывается, словно ненависть бьет по нему воздушной волной. Тотчас преодолев замешательство, Ральф поворачивается и не говоря ни слова, взбегает вверх по ступеням. Когда Филипп разворачивает машину, тот уже наверху. Стоит, распрямившись и сутана полощется вокруг широко расставленных ног. Лицо застыло в гримасе; это я тоже видела. У Христа на распятии. Страдание, смирение, скорбь.
«Прости меня, Сахарок, я променял твою нежную плоть на бабки!.. Я не хочу хвастаться, но это был лучший в моей жизни обмен!»
Пожалуй, если бы у меня на самом деле был пистолет, я приберегла бы пулю для Ральф.
– Пристегнись, – повторяет Филипп и на этот раз у меня не хватает духу ослушаться. – То, что я с тобой сплю не помешает мне тебе врезать.
Я присегиваюсь, мгновенно захлебнувшись слезами. Он отворачивается, яростно закусив губу и машина, визжа, срывается с места; словно коня на ее капоте, неожиданно огрели хлыстом.
– Пойми меня правильно, – говорит Филипп два часа спустя. Так и не решаясь притронуться к купленному на заправочной станции сэндвичу, он переводит взгляд с него на меня. – Ты мне нравишься... Но не настолько, чтобы сесть за тебя в тюрьму.
Полуразжеванный ком хлеба, сыра и ветчины, становится в горле, как комок пластилина. Проклятая жадность: снова откусила слишком большой кусок.
– Что, соврать было трудно?!
– Ненавижу врать. К тому же, у меня плохое воображение.
Я нежно смеюсь в ответ: тут уж он скромничает. В самом начале нашего веселого путешествия, Филипп неожиданно сообщил, что его заводит, когда я плачу. Он не может сосредоточиться на дороге. После чего он свернул в ближайшую лесополосу и насильно «утешил». Дважды.
– Тогда не пытайся представить, просто поверь: за изнасилование тоже посадить могут.
Филипп смеется. Самодовольно и громко, как может смеяться лишь уверенный в себе красивый мужчина.
– Мы живем в правовом государстве, – говорит он. – Есть по-настоящему серьезные преступления, вроде неуплаты налогов, сокрытия доходов и финансовых махинаций. Тут закон справедлив и суров. А есть – убийства и изнасилования... Пфф!.. У меня, может, своя культура! Я, может, прочел «Пятьдесят оттенков» и нахожусь в поисках скромной девственницы?..
– Что ты собираешься делать с девственницей?
Филипп со вкусом потягивается, разминая плечи. Вот уж кто подчиняется законам природы. После секса он всегда податлив и нежен. Словно оргазм изгоняет из него демонов, обнажая истинную суть.
– Мне нравится, – говорит он, когда ты злишься по-настоящему. Когда сопротивляешься, словно чокнутая. Нравится видеть в твоих глазах предчувствие того, что ты сдашься. Нравится, когда твое собственное тело тебя предает... Оно становится таким тугим и в то же время пластичным. Ты еще сопротивляешься, но уже из принципа... В этом весь смысл. Есть что-то первобыстно прекрасное в этом; настигнуть самку и покорив ее, погрузиться в трепещущую плоть, как в теплое масло.
Опомнившись, я сглатываю. Да он – поэт. Кто бы мог подумать.
– Я думаю, тебе просто нравится причинять людям боль.
Бегло просканировав собственную память, Филипп кивает: и это тоже.
– Но с другой стороны, никому не нравится кромсать сухую деревянную плоть. Что бы вы там обо мне не говорили на кухне.
Пока он трепался, я уже проглотила свой сэндвич и начинаю жадно поглядывать на его... Но кое-какие мысли все же прорываются сквозь алчущий зов желудка. Зря я вчера так упорно протестовала; голодовку вздумала объявить. Вот – результат. Готова сожрать что угодно, лишь бы там была ветчина.
– Не знаю, – говорю я, отводя взгляд в сторону, – что тебе нравится. Ральф говорит, что ты вообще не особенно расположен к женщинам. Мне без разницы: я завожусь в тот миг, когда тебя вижу. Но говорят, что женщинам «холодная рубка» нравится еще меньше.
– Тогда зачем они ложатся со мной в постель?
– В надежде. Когда мужчина так выглядит, многие надеются, что в постели он способен на чудеса.
– Ты поразительно однобокая, – говорит он. – Да большинство считает, что погрузиться в чью-то там девственную плоть – наивысшее счастье. Что парни все дураки и добравшись до чьей-то писечки, больше ни о чем другом размышлять не могут, кроме как о женитьбе. Так вот, я тебе скажу кое-что и передай подружкам: мужчины тоже хотят, чтобы их любили, чтобы от них балдели и сходили с ума при одном лишь виде. И когда мужик провожает взглядом твои выдающиеся «таланты», он думает не о том, как бы довести тебя до оргазма, а о том, как бы он хотел их помять, сунуть между ними член, сжать и кончить тебе в подбородок. Никто не хочет никого ублажать. Все хотят, чтобы другие их ублажили.
– Я догадалась. Где-то между тем моментом, когда ты вытащил меня из машины и тем, когда ты наклонил меня над капотом.
– А-а, там стекло зеркалит. Мне нравится, как твои сиськи трясутся, пока я деру тебя...
– Да заткнись ты уже! – не выдерживаю я. – Мне неприятно такое слушать. Меня коробит!..
– Правда – не топ-модель. Никто не хочет видеть ее обнаженной, – Филипп пожимает плечами и смотрит на меня. – Нельзя жить в иллюзиях. Это убьет тебя.
– Я сама себя убью, не волнуйся. Ральф уже позаботился. Не трать времени, отравляя мои последние дни.
– Так не любишь тетушку?
– Дело не в ней. Дело в том, что я... А-а, неважно. Ты здорово выступил. Я тебя недооценила.
– Не драматизируй. Не я привел врачиху к нелестным выводам. Знаешь, очень легко получить диагноз. Я верю, когда Раджа говорит, что ты – просто истеричка и оттого склонна к эффектным жестам. И верю, что деревня убивает тебя. Но почему ты не уходишь? На самом деле. ответ прост: ты прекрасно жила бы в деревне, если бы с тобой был Ральф. Но Ральф не может быть с тобой. И все твои показательные истерики – лишь вопль о помощи. Угадал?
– Допустим. Но дело не только в этом. Ральф тоже не желает меня отпускать. Он мне прямо так и сказал, что предпочел бы видеть меня мертвой, чем видеть меня с другим. И потому он всеми силами толкает меня к обрыву. У меня нет выхода.
– Выход есть всегда.
– Но не такой, который бы и меня устроил. Давай рассуждать логически...
– Ви? – перебивает Филипп, так и не решившись притронуться к белоснежному, как его тачка, хлебу и отдает его мне. – Знаешь, что меня бесит больше, чем бабы за сорок, которые сюсюкают, как маленькие девочки? Девочки, которые пытаются рассуждать логически. Ты имеешь опыт в подобных делах?.. Нет! Ты смыслишь что-то в юриспруденции?.. Нет! Поэтому, сделай мне одолжение: заткнись и расслабься в бедрах. Решением проблем займусь я.
Уважительно замолчав, я в два укуса разделываюсь с сэндвичем.
Глава 2
«ВОЗВРАЩЕНИЕ»
– Обет бедности, а? – спрашивает Филипп выходя из машины и захлопнув дверцу, рассматривает наш дом пронзительным взглядом маклера. – Ну-ну...
– Это дом достался тете еще от родителей, – привычно вру я, но опомнившись, неловко краснею.
– Ремонт, наверное, тоже. Старые немецкие традиции качества! А это – маленькое гнездышко, которое ты унаследуешь?.. Неплохо. Если ты будешь наследовать недвижимость такими темпами, то скоро мне придется просить у тебя денег на сигареты.
– Ты не представляешь, как низко тебе придется присесть.
– Ну, почему же? – возражает Филипп. – Не забывай: я тоже однажды падал.
Показав язык, я взбегаю по ступеням и открываю дверь, в которую клялась себе никогда больше не входить.
***
– Какой приятный молодой человек! – произносит тетя, когда я помогаю ей после ужина убирать со стола. – Какой обходительный! Сразу видно – аристократ!
Ее глаза так и сияют от гордости. Словно само присутсвие в нашем доме Филиппа, облагородило последний во веки веков. У меня язык чешется напомнить, что его Сиятельство прославились вовсе не обходительностью. Но тетя вспоминает сама.
– Поверить не могу, – говорит она, выпрямляясь. – Уверена, что Джессика его оговаривает! Ты можешь себе представить, чтобы такой человек, как Филипп, поднял руку на женщину?! Лично я – нет!
Тетя обладает сверхеъестественной способностью обелять всех, кто сумел ее покорить. И особым фильтром, позволяющим видеть вещи лишь с выгодной стороны.
– Нет, конечно, – отвечаю я, коротко припомнив тот день, когда Джессика с гипсом на челюсти возникла у нас на крыльце, мыча и рыдая. – Просто слишком крепко поцеловал... Вечно она выдумывает.
– Да! – горячо соглашается тетя. – Помнишь, в две тысячи тринадцатом, когда Ральф только вернулся? Что она устроила прямо на твоем дне рождения? Клянусь тебе, Виви, если бы не то, что произошло, я бы на порог ее не пустила!
Я киваю. Кроткая, как голубь с миртовой веточкой. Еще бы я не помнила. Я и сейчас это помню. Словно это было вчера. Полумрак, цветные блики на каменных плитах терассы. Журчащие вокруг голоса.
Голос Джессики. Визгливый, полубезумный и пьяный.
– Ты трахаешь моего мужа и мою дочь, ублюдок!
И свой собственный:
– Не смей называть меня своей дочерью, ты, сука!..
Мы сцепились и покатились по полу, словно две кошки.
Пока благочестивые прихожане, впервые в жизни узрев что-то интересное, снимали драку на телефоны, ее причина забылась сама собой. Ральф обещал мне, в порыве любви и всепоглощающей благодарности, что подарит телефон Эйпл.
Он не соврал. Подарил. Только забыл вставить «и» между существительными. Я разнесла эту безымянную хрень вдребезги. Мужчины не всегда делают то, что пообещали, – я выучила это трудным путем.
До сих пор поражаюсь, что Ральф не понял, что с тех поря я ни единому его слову не верю... Мой взгляд падает на затертый корешок книги «Русалочка». Разумеется, он сразу же поймет, где искать.
Принципиальный, упертый кретин. Неужели, он правда не понимает, что просто так я не сдамся?
– Верена! – доносится голос сверху. – Взгляни в окно! Что за парень бродит вокруг моей тачки?!
– Да, мой ослепительный господин!
Я отдергиваю штору и замираю, как жена Лота.
О, черт!
***
Официально мы с Антоном все еще не расстались. Пусть за все время, что я провела «наверху», мы едва ли перебросились парой «лайков» в Фейсбуке. Я понятия не имею, что ему надо. Хотя, нет, имею: его отец выянил, какая сумма у меня на счету. И тотчас же выволок своего наследника из бассейна. Бросил на амбразуры.
– Привет! – говорю я, распахивая дверь прежде, чем Антон позвонит в нее и даст знать о своем приходе официально. – Что нового?
Антон краснеет.
У Антона новая девушка.
Этот факт он все еще пытается скрыть. Как и то, что мы с ним расстались. Скрестив руки на груди, я принимаю позу холодного достоинства. Очень оскорбленного, – на случай, если при виде феррари Антон позабыл, из-за чего он меня оставил.
– Это его тачка? – спрашивает он, сглатывая.
Если бы он на меня так слюни пускал, я бы его любила... Но у меня нет кобылы на морде.
– Моя, – говорю я, нагло подпирая задом водительское окно и кладу вытянутую руку на крышу. – Но поскольку ты меня бросил, я даже «селфи» тебе с ней сделать не разрешу.
В окне на втором этаже тотчас возникает лицо Филиппа. Ему абсолютно не нравится то, что я прикасаюсь к его машине, о чем сигнализирует сверху. Он в этом плане почти так же чувствителен, как Ральф, когда ко мне прикасается другой парень.
Убрав руку, я отступаю в сторону.
– Зачем ты сюда пришел?
Антон напускает на себя суровый вид обманутого в лучших надеждах мужа.
– В смысле «зачем»?! Узнал от графа, что ты приехала и решил зайти.
– Ты сказал, что мое либидо мешает твоим тренировкам. По-моему, это означает, что заходить ни к чему. Ты меня послал.
Антон вспыхивает, как фонарь над борделем.
– Я тебя не посылал, Дитрих! Я попросил тебя найти себе какое-нибудь хобби, помимо траханья!.. Я тренируюсь, как сумасшедший! Я всего себя отдаю спорту!
– Ну, так и отдавай. Или ты пришел предложить мне те крохи, что остаются после спорта и Свени?
Антон не пытается ничего отрицать. Лишь намекает прозрачно, что новая дама сердца не особенно интересуется его чреслами.
– У нас со Свеней ничего не было!
– А-а, ну да. И чем вы с ней занимаетесь? Обсуждаете футбол и чертите графики твоих достижений на «короткой» воде?
– Со Свеней, по крайней мере, можно хоть о чем-то поговорить!
– Со мной – тоже.
– Только об одном! – отрезает он холодно.
– Ну, прости, что я не фригидна. И знаешь что?.. До свидания!
– Я еще не сказал тебе, – авторитетно заявляет мой собеседник, – для чего пришел. Дорогая Верена...
– Бож, как официально...
Антон краснеет еще сильнее и злобно обозвав меня неумной распутницей, восклицает.
– Выходи за меня!
Первые три мгновенья, мне кажется, что он спятил. Да так, конкретно – с галюцинациями и зовущими голосами. Конечно, он не впервые говорит о женитьбе, но чтобы так вот – с места в карьер.
– Ты что, башкой о бортик ударился?
– Я не шучу!
Обида дает себя знать и я, на миг позабыв обо всем на свете, представляю себе, как Филипп и Ральф кусают от злости локти. Но передумываю. Тоскливые годы будущего с Антоном проносятся, как вагоны скоростного экспресса ICE. Я вижу себя в «Смарагде». Жирную, с лежащими поверх пуза сиськами; близнецов и Антона, который забросил спорт и отращивает лысину.
Какая-нибудь хорошенькая официанточка, – страшных Филипп не держит, – с ведерком шампанского на сервировочном столике, на миг пересечется с Антоном взглядами. Подумает: бедный ублюдок и тут же забудет, с отвращением поглядев на меня. Ей и в голову не придет, что не только он был когда-то красивым и диким. Что я тоже, когда-то такой была.
А если и придет, то она подумает: в жизни не выйду замуж!
Меня передергивает. Жаба, которую я готова была проглотить, лишь бы нагадить Ральфу, с кваканьем выпадает из моего рта. Следом валится слово:
– НЕТ!
Пораженный, Антон моргает.
– Свеня – это для души, – убедительно сообщает он. – У нас даже секса не было. Так что технически, я с ней просто дружу. А вот что ты делаешь с мужем Джессики, когда за окном темнеет?
– Мы обсуждаем историю его славного рода. Иногда, по несколько раз.
– Его не смущает твой возраст? – ехидно спрашивает Антон.
– Ужасно! После секса, он часами не смеет поднять на меня глаза.
Антон стремительно опускает свои. Его красивые тонкие ушки вспыхивают цветами «Баварии», а губы еле слышно бормочут:
– Он же женат.
– И ты решил, что я выйду замуж за типа, которого выворачивает от порядочности? Иди ты в задницу. Свеню спроси. Пусть она тебе миллион в приданное принесет!
Антон вздыхает, пристально глядя на феррари.
– Граф никогда на тебе не женится. Ты – не его круга.
Я закатываю глаза: а Джессика, прямо герцогиня... Но тут вспоминаю причину, по которой Филипп женился на ней и закусываю губу. Антон прав!.. Я ударяюсь в панику и он мгновенно усиливает нажим. Прирожденный юрист, что тут скажешь!
– Психи могут жить очень и очень долго, крошка. А ты не всегда будешь такой славненькой и упругой.
– Даже если так. В Гремице я кучу пар, вроде нас с тобой повидала. Это грустно, видеть, как уныло выглядит брак без секса и без любви.
– Для этого тебе не обязательно было ехать в Гремиц, – он фыркает. – Зашла бы к нам на обед...
Мы молчим, горько улыбаясь в пространство.
– Слушай, Верена, могу я начистоту с тобой говорить?
Кивок. Антон собирается с духом, как для прыжка с бассейн.
– Ты – безнадежна.
– А-а?!
– Я в жизни еще не видел человека, который настолько явно неспособен к учебе. Ты даже школу, будем откровенны, не закончила бы. Даже если бы осталась. Ты не построишь карьеру, ты не сможешь учиться... Ты просто профукаешь эти деньги и все. И будешь работать официанткой не в знак протеста, а из безысходности.
Я вдруг, как живую, вижу Ульрике. Ее заполненные ботоксом морщины, страх в глубине подведенных глаз. Неловко, второпях обновленный грим...
– Я не только сам что-то приобрету. Я предлагаю тебе выгодную сделку. Моего ума хватит на нас двоих. Мы – красивая пара, у нас будут красивые дети... Чего тебе еще надо от жизни?
– Садовника с большим членом, который будет настоящим отцом наших детей!
– Я думал, ты по графьям!..
Антон умолкает, потому что на терассе, как бы невзначай появляется Филипп с чашкой кофе в руке. Окинув нас беглым взглядом, он кивает Антону, садится под навес и разворачивает газету.
– Тебе просто нужны мои деньги, – говорю я. – Ты меня не то, что не любишь, даже не уважаешь. Тебе нужна жена, которая сядет дома и не будет отсвечивать. А мне нужен мужчина, от которого у меня дыхание перехватит. Которому нравится и не стыдно заниматься тем же, чем нравится заниматься мне.
Филипп поворачивает голову, явно услышав обрывок фразы, затем возвращает взгляд в газетную полосу. Антон наклоняется.
– Он тоже тебя использует! Только по-другому...
– Ты стал ясновидцем?
– Обычная логика. Что ты вообще сможешь предложить парню, когда секс с тобой ему надоест? А? Когда у меня проблемы, я иду к Свене – поговорить. Не потому, что я – слабак, как считаешь ты... Потому что я – человек. Когда у меня проблемы, мне нужно, чтобы мне, образно, перевязали раны. Дали понять, что любят, несмотря ни на что. Выслушали. Обняли... А что можешь предложить ты? Позу «женщина сверху»? Глубокий минет? Любая проститутка на это это способна.
Примерно то же самое, говорил мне Ральф и слова Антона задевают сильнее, чем задели бы, исходи они только от него. Я осекаюсь, внезапно вспомнив, горечь с которой Филипп сказал вчера Ральфу о том, как устал брести по жизни один.
– Убирайся! Я лучше все деньги пожертвую церкви, чем тебе хоть цент принесу.
– Я уйду. Но ты пока что подумай, – он ухмыляется и вдруг целует меня. Неожиданно, крепко и коротко. Рука, занесенная для удара, рассекает лишь воздух. Смеющийся Антон отступает, насмешливо помахав рукой. – Маленьким бастардам морского лорда, будет нужен отец!..
Отерев рот, я яростно топая, несусь к дому. Филипп тотчас же откладывает газету.
– Что это было? – спрашивает он инквизиторским тоном.
– Очередной претендент на все ваши деньги. Антон Мюллер.
– Он выглядел иначе в костюме. Старше...
– Ему почти двадцать.
Филипп кивает, раскуривая сигару.
– Красивый мальчик. Как и рассказывал патер... – очень двусмысленно произносит он.
...Ральф вчера действительно об этом поведал. Я сама чуть не расплакалась, хотя помнила, как все было на самом деле. Но Ральф специально учился красиво и внушительно говорить. А уж переврать и переиначить факты каждый мужчина может. Они рождаются с этим даром. И вот, вместо укатившего в Гамбург миллионера, на сцену вышел ужасно одинокий священник.
Его преклонный возраст, который аж на двенадцать лет превышает мой, позволил ему заглянуть ненадолго в будущее.
– Я смотрел на Джессику, – сказал он, одновременно и просто, и трогательно; с достоинством Ланселотта, – а видел себя. Старого, пожухшего типа, провонявшегося капустой, лекарствами и болезнью... Я сижу в вашей с Антоном в гостиной, не смея выдать свою любовь ни словом, ни взглядом, чтобы не разозлить тебя. Сижу, жду, пока ты отвернешься и тогда жадно впитываю твой образ, каждую черточку, каждую маленькую деталь... А ты протягиваешь мне вино, содрогнувшись от отвращения, когда наши пальцы соприкасаются и глядишь на часы. «Когда же он, наконец, уйдет?»
– А я вот помню, как ты сидел с Антоном в нашей гостиной. И я думала, что он никогда не уйдет! Что ты его с нами спать положишь! – парировала я, задыхаясь от мысли, как застала рот Джессики на его члене. – И о том, как вы прекрасно и трогательно сидели с Джесс у камина и ты не содрогался, держа ее руку и капельницу с расствором. Если ты и содрогался, то только когда ей в рот кончал. Сказочник!
– Минет – не секс! – ощетинился Трагический Рыцарь...
– Минет – не секс! – подтвердил Филипп.
– БУДУ ЗНАТЬ! – прокричала я, сжав кулаки и топая ногами. – Когда-нибудь, я позвоню вам с незнакомого номера телефона, заработанного НЕ-сексом! И скажу: «Привет с Рипербанн-штрассе!»
– Зачем он поцеловал тебя? – спрашивает Филипп, щелчками пальцев призывая меня обратно в реальность.
– Э... Кто? Антон? Показать, что жизнь без секса не так плоха. Надо просто родить детей, растолстеть и привыкнуть.
– Думаешь, отец ему посоветовал?
– Он и сам не дурак. Знает, с какой стороны на крекер икру накладывают... Знал бы он еще, что это не мои деньги!..
– Юридически – это твои деньги.
Я молча смотрю на виноградные лозы, обвивающие решетку веранды. Совсем, как их вранье со всех сторон окутывает меня. Смысл в том, что все это вообще лишено для меня смысла.
– Вот только тратить их мне нельзя!..
– Ты просто слишком жадная, вот и все. Рядом с тобой даже Ральф бледнеет. Даже епископ, у которого скопидомство возведено в ранг. Черт!.. Ты ведь на самом деле такая же жадная!
Я стискиваю зубы: только не хватало сейчас сравнительного анализа с его дядей. Филипп меняет тему.
– Ральф звонил. Сказал, что перезвонит через час, как только освободится. Не уходи никуда.
– Я что теперь, под арестом? Должна сидеть и ждать, пока он перезвонит?
– Нет, но... У тебя же нет сотового.
– Пусть мне на акции позвонит.
– Послушай, чего ты от меня хочешь? Я дал тебе денег. И где они? Утром я видел, как ты рассовывала купюры по тайникам. Почему ты не купила себе айфон, если он так тебе нужен?!
– Ты пробыл здесь всего день, но уже успел придумать три способа безболезненно покончить с собой. Я на айфоне отсюда не улечу. Кроме того, смысл в том, что он обещал мне! понимаешь? Обещал и соврал.
– Опять ты за свое...
– Он отжал у епископа кучу денег, вложил их в ваш милый маленький бизнес и заработал еще. Он ни слова мне не сказал о том, что деньги – мои. Он ни цента не потратил, чтобы доставить мне удовольствие. Пусть скажет спасибо, что я вообще еще здесь, а не в витрине на Рипербане.
– Послушай, дело не в деньгах. Дело в тебе. Это тебя хотят упечь в психушку, как Джессику. И поверь мне, я знаю, насколько легко попасть туда и насколько трудно убраться!.. Твоя задача сейчас – доказать, что абсолютно нормальная. Дело будет закрыто. Епископ перекрестится, впервые за долгое время, искренне. И все. Зачем саму себя изводить? Зачем вспоминать какие-то нелепые ссоры. Купи ты сама себе этот гребаный телефон.
– Самой он мне вообще не нужен.
– Вот именно! Все дело в том, чтобы нагнуть его еще больше, чтобы еще глубже каблук вонзить Ральфу в задницу!
Я угрюмо пожимаю плечами.
– Думай, как хочешь.
Завтра утром Филипп уезжает в Гамбург. А я остаюсь. Потенциально еще опасная, но в то же время – полностью обезвреженная. Как подвешенная за хвост акула. В самом деле, зачем изводить себя, когда можно сосредоточиться на вкусном супе из собственных плавников?
– Хочешь, я тебе куплю? – спрашивает он, нервно скрутив газету трубкой и постукивая ею по столу. Александр Македонский, мать его. Специалист по решению запутанных проблем. Одним ударом распутает годами стянутый узел.
– Я хочу, чтобы он купил. Точка. И извинился.
– Боюсь, что тебе придется здорово пожалеть, когда ты будешь вспоминать этот миг, лет так через пятьдесят.
Глава 3.
«САХАРНАЯ КУКЛА»
– Он стал таким слабым, – говорю я, тасуя колоду. – Поверить не могу, что это все еще он. Все, на что он способен, это из упрямства не покупать мне айфон. Ну и что? Кому от этого хуже? Мне – нет. У меня даже друзей нет, чтобы присылали мне дебильные видео.
Фрау Вальденбергер молча стряхивает пепел.
Филипп уехал рано. Даже попрощаться не удосужился, просунул записку под дверь.
«Будешь убивать себя, постарайся не заляпать дом кровью. С любовью Ф.»
Апатия этого места уже начинает овладевать мною. Пропустив тренировку, помаявшись, побродив по дому, я пошла навестить соседку.
– Самое противное, что я зла не на то, что его обидела, а на то, что он такой слабый.
– У Ральфа только лишь слабость – ты; и ты это знаешь. Так что будь снисходительной.
– Если бы он любил меня саму, то никогда бы не поступил так! Я сейчас про тот трюк с наследством. Он знал, что я ему никто! Как ему совесть позволила?.. – я осекаюсь, вспомнив, что Ральф и его совесть сопротивлялись мне до конца.
– Нельзя жить и по любви, и по совести, – соседка вздыхает.
Темные очки и черная широкополая шляпа, превращают соседку в персонаж какого-то готического фильма. В призрака, знающего все тайны обитателей дома. В монахиню, удалившуюся от мира, когда он перестал предлагать ей те удовольствия, которые она ценила больше всего...
Я останавливаю полет фантазии. С фрау Вальденбергер твердо можно знать лишь одно: с нею никогда ничего нельзя знать твердо. Она, как та Змея в «Маленьком принце». Говорит загадками, не давая на них ответов. Но сегодня она решила говорить напрямик. Без баек, шуточек и фальсификаций.
– Хороший жеребчик на вид, – она указывает глазами на нашу лужайку, которую косит загорелый красавец. – Но толку? Не способен ни на что, кроме как качать мускулы, да рассчитывать каллории. У него и не стоит небось... Что, прикажешь, делать мальчишке, которому бог дал лишь тело, но сэкономил на потенции и мозгах? Все лето он только и делает, что напрягается у бассейна, а зимой – качает свой пресс. Стрижка газонов – его потолок в развитии. Он даже для проституции слишком самовлюблен... Где будет его красота через пару лет тяжелого честного труда?
Я, может, не самая умная в этом районе, но даже уменя хватает ума понять, к чему она клонит. Это я – тупая красивая кукла. Даже не пластиковая, сахарная. Которая растечется приторно сладкой лужей от первого же дождя. Но если насчет газонокосильщика я согласна, то для себя я вижу другие пути.
– Я – совсем не самовлюбленная...
– Послушай мой совет, детка. Когда тебя любит такой мужчина, как Ральф, это очень ценно. Нельзя добровольно отказываться от этого! Никто, никогда больше не станет любить так, как он любит. То, что ты способна взмахнуть хвостом и уйти – замечательно. Ты доказала, что сможешь жить без него. У меня было много мужчин, – она усмехается, – но Марти, мой обожаемый Марти навсегда остался единственным в своем роде... Он был комендантом в концлагере. Я любила его больше жизни, а он обожал меня. Но то, что он делал... Этого я принять не могла. Он посылал людей на смерть. Он лично проводил казни... Когда он приходил ко мне, я ощущала запах пепла в его дыхании. Это оправдывает меня перед собой. За то, что я сделала. Но иногда... Знаешь, мне кажется, что я не должна была уходить.
Соседка приспускает очки и ее боль глядит в глаза моей боли.
– Мы не выбираем, кого любить, но если бы любим, мы должны иметь храбрость признать, что в глубине души – мы не лучше. Будь я лучше, я не смогла бы полюбить палача. Будь ты лучше, ты не смогла бы влюбиться в Ральфа. Нет, я не осуждаю тебя за то, что ты сделала, чтобы заполучить его. Я осуждаю тебя за то, что сейчас ты трусишь, как я тогда. Ральф – не нацист. Он не посылает людей на смерть и не считает золотые зубы у крематория! Так чем ты объяснишь себе, что ушла? Тем, что он не купил тебе телефон?..
Тяжело вздохнув, она невидящим взглядом смотрит перед собой. Словно погрузилась в прошлое. Далекое и в то же время, ужасно близкое, потому что она постоянно оживляет его в своей памяти. И его видимая близость и недоступность причиняют фрау Вальденбергер нестерпимую боль.
– Оставив Мартина, я поступила по совести. Нет ничего страшнее тех преступлений, к которым он был причастен. Но если бы я могла вернуться назад, – ее голос вздрагивает, словно к Небесам летит в своей исступленной молитве, – я не оставила бы его! Лучше бы я умерла вместе с ним.
Фрау Вальденбергер снова надевает очки. Кончик ее носа предательски вздрагивает, но в остальном она остается совершенно спокойной.
– Я присутствовала на казни. Хотела, быть в толпе среди, кто сумел откреститься. Их там было так много... Некоторые поднимали воротники при виде меня и надвигали пониже шляпы. Но я пришла лишь затем, чтобы Марти знал: он не один... Но он не смотрел в толпу. Вот и вся история.
***
– Ты что, плакала? – подозрительно спрашивает тетя Агата, глядя поверх очков.
– Лизель рассказала мне ужасно красивую историю. И ужасно печальную.
– Снова про своего нациста? – тетя укоризненно хмурится. – Не знаю, как еврейка может рассказывать подобные вещи?! После того, что ей пришлось вынести... И еще меньше понимаю, чем тебя так привлекают ее рассказы!
– Меня прет по злобным маленьким толстякам, – отвечаю я.
Оскорбленная, тетя плотно сжимает губы. Роняет надменно:
– Перезвони Ральфу!
– Да, сударыня. Могу я удалиться в свою девичью спальню, или вы желаете присутствовать при беседе?
– Прекрати кривляться! Я надеялась, что ты изменилась, но тебя ничем не проймешь! Еще хотелось бы знать, с кем ты жила все эти четыре месяца.
– Когда состарюсь, расскажу тебе про роман с епископом-инквизитором. Но пока что – тсс... Разве что пара, самых невинных намеков. Его звали Ральф и в то время он был обычным священником...
Она не может не улыбнуться.
– Убирайся, маленькая негодяйка.
Заперевшись в комнате, я рассматриваю альбомы. Вот мы все трое – Ральф, я и Джессика. Счастливые. Джессика – ослепительно хороша. Невроз уже затаился в сжатых челюстях и кривоватой улыбке, но еще не сделал пластмассовыми ее огромные, как у Барби, глаза. Ральф – напротив, еще далеко не такой красавец. Тощий, ширококостный, слегка сутулый. Смущенный и гордый одновременно, держит в руках кулек. Что там торчит из пеленок, расшифровать невозможно. Но если верить подписям, это я.
