Текст книги "Девушка кормившая чаек (СИ)"
Автор книги: Соро Кет
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)
ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ
«ДЗИНЬ!..»
Глава 1.
Филипп, – он читает свои договора чаще, чем я, сидя за компьютером, обновляют Фейсбук, – закрывает папку и кладет ее на обеденный стол. Он не уехал. Без него торжество лицемерия было бы неполным.
На каминной полке гулко идут часы.
В голове гудит от слез и пережитой истерики. Вид у меня, прямо скажем, ужасный. Но кому какая разница? Если бы я сама не сошла, то тетя заставила бы. И плевать, что у меня лицо опухло от слез. Все будут притворяться, что все в порядке. Даже если я сама себя оболью бензином и подожгу.
Вслед за мною, отстраненный и мрачный спускается Ральф. От него слегка несет виски. Глаза чуть-чуть покраснели, но в целом, если он прополощет рот «Листерином», то никто и внимания не обратит. Если его только не остановят на трассе.
– Тетя все еще у себя?
– Да, – отвечает Филипп. – Какие-нибудь новости?
– Нет, ничего...
– Ты врешь, – вмешиваюсь я. – Джессика сбежала... Как только стало известно про епископа.
Улыбка Филиппа, широкая и наглая, словно у Чеширского кота.
– Крошка, – произносит он почти с жалостью, – ты правда думаешь, будто выиграла?.. Она – моя жена, ты – падчерица. А мои родственники с той стороны предпочтут отдать последние серебряные ложки, лишь бы только наружу не выплыла правда о вас.
– Надеюсь, ты успеешь заткнуть Правде рот, – срывается у меня.
В душе я надеюсь, что вырвавшись из психушки, Джессика уже успела в хлам уделать его драгоценную яхту. Как бы я сама сейчас хотела быть там. С ведерком объедков... Теперь я понимаю, что сделало Джессику такой.
Но уже поздно.
– Прекрати, – устало грохочет Ральф.
– Иди ты, – уже привычно, без всякого огня, я отворачиваю голову.
Сегодня я весь день это говорю им. То одному, то второму. Никто никуда не идет. Они затаились, оба. Напряженные и взволнованные, словно сторожевые собаки.
– Ты спрятал оружие? – спрашивает Ральф.
– Да, спрятал, – раздраженно отвечает Филипп. – Ты уже спрашивал меня! Трижды! Или хочешь, чтобы я его у себя в кишке спрятал, как в тюрьмах?!
– Прости, – он трет виски ладонями, отогнув их, как делали египтяне. С тех пор, как стало известно, что Джессика смылась, Ральф не находит места. И я делаю все, что могу, чтобы усугубить его ощущения. – У меня мозг всмятку...
Филипп отвечает молчанием. Лишь желваки вздуваются на гладких щеках. Его самого довольно сильно потряхивает. Одно дело – держать взаперти меня, другое – ожидать со всех сторон оглушительного удара. А Джессика ударит. Это ощущается в воздухе, как ощущается запах озона перед грозой.
– Ты звонил в госпиталь? Как он?..
– Без изменений, – роняет Ральф. – В коме.
– Я начинаю медленно верить в бога, – вставляю я, хотя доподлинно знаю: бог не при чем.
Это Лона, не дождавшись отмашки, отправила второе письмо. Копию того, что отобрал Филипп. Епископ сейчас в больнице, в реанимации. Его оперировали, но гарантий пока еще никаких. Значит, письмо дошло...
– Раджа позвонит, как только что-то узнает, – тихо сплевывает Ральф, обращаясь к Филиппу. И по лицу не поймешь: что именно он так хочет услышать. Епископ умер? Или, что епископ уцелел?
Я знаю лишь то, что он знает, кто за этим стоит. Знает... Но пока не может определиться, как ему с этим знанием поступить. И Филипп знает. И Джессика...
– Если он не сдохнет, – начинает Ральф тихо, но тут же обрывает себя.
– Ральф, прошу тебя! Прекрати так разговаривать, дорогой! – заходит в гостиную тетя Агата и в руках у нее традиционная корзинка с яблоками. Я жду, что она добавит что-то еще, но многолетняя привычка лгать, слишком глубоко укоренилась в ее сознании. – Это от фрау Вальденбергер. Она не может прийти. Плохо чувствует себя.
– Пойду, схожу к ней.
– СТОЙ! – их голоса сливаются в один, отдающий эхом, как у Смерти из книг Терри Пратчетта.
Тетя смущенно ставит корзинку на стол и, не осмеливаясь поднять на нас глаз, выходит.
– Ты никуда не пойдешь, – шепчет Ральф. – Ты сейчас отправишься в свою комнату, сделаешь все, чтобы снять отек до прихода парикмахерши и всю ночь будешь танцевать, как гребанная Русалочка на свадьбе своего Принца. Иначе, клянусь, я тебе ноги переломаю.
– А кто из вас двоих – Принц? – спрашиваю я преданно.
До ног он еще дойдет... Но если не прекратит так скрипеть зубами, они сломаются и осколками попадают на пол. Как разбитое стекло из оконной рамы. Не в силах просто так выдержать, никого не убив, Ральф неосознанно хватает яблоко и так сжимает, что лопается кожица.
Я молча втягиваю воздух. О, эти яблоки! Их аромат наполняет комнату и я чувствую, как под платьем сжимаются в тугие комочки соски. Веки Ральфа чуть вздрагивают и он отводит глаза. Он действительно ничего не помнит. Просто запах яблок, просто еще один сентябрьский день.
– Ты этого не помнишь, – говорю я Ральфу, – но когда мы в первый раз занимались сексом, в гостиной вот так же пахло яблоками. И кофе. И ты был пьян. Ты спросил меня, буду ли я любить тебя, когда стану взрослой. И я ответила, что буду любить тебя, пока не умру.
Он снова стискивает зубы; предательская влага серебряной пленкой затягивает взгляд.
– Зачем ты это сделала, Ви? Зачем?..
– Чтобы освободить тебя.
Ральф качает головой и кривится. Как тогда, в подвале, когда я сказала ему, что избавлю его от Джессики. Он шагает ко мне навстречу. Чистый, ничем не стесненный порыв. Прижимает к себе, обхватив ладонью за шею и я в последний раз прижимаюсь щекой к подрагивающему плечу.
– Я должен ехать, – шепчет Ральф. – Прошу тебя. Прошу, не делай глупостей больше.
Я киваю. Последний взгляд, последний поцелуй. Если епископ пытается отбросить коньки, требуется, чтобы присутствовали оба секретаря. Ральф собирается сесть на самолет в Нюрнберге. Филипп – удостовериться, что я ничего не вытворю.
Не знаю, чего они так боятся? Что я подсыплю в жаркое крысиный яд? Я разжимаю руки и отвожу их за спину.
– Я люблю тебя! – шепчет Ральф, держа в ладонях мое лицо. – Я вернусь... Обещаю тебе, Верена. Я добьюсь перевода назад в Баварию. Я вернусь к тебе.
Почти умоляюще, словно пытаясь напитать меня своей верой. Я молча киваю и распятая на скулах улыбка слегка дрожит. Ральф поднимает голову, чтобы посмотреть на Филиппа.
– Если Джессика вдруг объявится, – говорит он в тысячный раз и сладкий запах греха превращается в серную вонь Ада.
Джессика. Вот и все, что его волнует. Всегда только Джессика. Я наклоняю голову и плотно закрываю глаза.
***
На подъездной дорожке уже слышны голоса. Я с трудом отрываюсь от зеркала. Ральф был прав: в этом что-то есть. Филипп смотрит, как завороженный.
– Как кровь на снегу, – говорит он, делая попытку коснуться пальцем алой, в цвет платья, помады.
Я отдергиваю голову. Что за циничная сволочь? Неужели, не может спокойно выиграть и сесть в углу со своим трофеем? Обязательно лезть ко мне?
– Ты на самом деле такая белая, или это такая краска для волос?
– Я поседела от горя!
На этот раз он принимает меня всерьез. Коротко кивнув, отступает. Я провожу ладонями по жесткому корсетному лифу. Грудь стоит – высоко и гордо, словно два варенных яйца в подставках.
– Гости, Виви, – бормочет тетя Агата, коротко, но громко покосившись на мое платье. – Как блудница вавилонская, господи помилуй!.. Только у Лизель могло хватить ума подарить тебе подобное платье!
– Это правда, – с готовностью соглашаюсь я. – Ни у кого и толики нет ее вкуса.
– Идем, – говорит Филипп. – И помни: без фокусов, без истерик и без признаний.
Он пытается положить ладонь мне на спину, но я ускользаю. Решив, что это какая-то женская игра, Филипп закатывает глаза и знаком предлагает мне идти первой.
– Ты как Эльза из «Фроузен», – Антон с родителями и младшей сестрой, необыкновенно красивый и благоухающий парфюмерией, представляет мне свою девушку. – Свеня!
Я протягиваю ей руку; машинально что-то говорю. Даже сейчас, полностью убитая, я нахожу в себе силы взбодриться. Эта Свеня – тощее ничтожество. Мелкая и плоская... Как Джессика! Сердце больно екает, сжимаясь в груди.
Если ради таких меня все время бросают, чего тогда стою я?.. Неужели, Лона была права? И дело не только во внешности, дело еще и во внутреннем мире.
– С днем рождения, Верена! Спасибо, что пригласила! – сладким фальшивым тоном поет Свеня. Так, обычно говорят с покупателями кассирши в «Нетто».
Свеня училась не с нами и видит меня впервые. Я слышу, как она шепотом спрашивает: «Что у нее с волосами?» Негромко, но так, чтобы я слышала. А Антон, который чувствует себя идиотом и уже успел записать мою тоску на свой счет, шипит, веля ей немедля заткнуться. – Одно твое слово «согласна» и я отправляю ее домой, – чуть слышно шепчет он мне.
– Ты слишком добр, – отвечаю я, мигом развеселившись. – Но мои миллионы требуют от парня большей изобретательности!..
– Ты такая красивая сегодня, Верена! – говорит сестра Антона еще более сладко, чем Свеня или же я. – Прямо, кинозвезда! Жаль, что когда бог раздавал глаза, Антон тренировался на «короткой» воде.
Сюзанне явно приготовила речь заранее и теперь декламирует в лицо Свене, под ободрительным взглядом отца. Расправив плечики, уходит, оставив брата и его подружку делать вид, что это было жутко забавно.
– А где твой граф? – спрашивает Антон, глазея по сторонам. – Он сегодня предстанет перед селянами?
– Разумеется! – говорю я. – Граф подбирает запонки под цвет семейного герба. Мы ожидаем прибытия госпожи графини.
– Будет драка или вы просто обменяетесь оскорблениями?
– Наберись терпения, друг мой. Вечер еще так молод, даже кровавая луна еще не взошла.
– Тебе бы полечиться, Вив. Пока еще не совсем поздно.
– Не пошел бы ты к проктологу, дорогой?..
На этом позитивном ключе мы расходимся. Антон, довольный удаляется к бару, где его отец уже расспрашивает бармена об ассортименте, а мать – покачиваясь, пьет... Сад наполняется. Люди откровенно пялятся на мою кожу, волосы, блестящие алым губы и платье. Жаль, что сумерки мешают им рассмотреть глаза.
Филипп расположился в углу террасы. Как Джеймс Бонд на задании. Тетя порхает между гостей, довольная, словно бабочка. Ей кажется, что раз фрау Вальденбергер нет, все пройдет как по маслу. О том, что Джессика сбежала из клиники, ей решили не говорить. И она, искренне сожалея о том, что епископу вздумалось умирать так некстати, пытается вести себя с Филиппом, как обычно с Ральфом.
– Ах, мой дорогой, ты просто обязан помочь мне с шампанским!
Он поднимается, но встает так, чтобы держать меня в поле зрения. Довольно сложно будет сбежать, если он так и будет на меня пялиться. Впрочем, куда спешить? До рассвета еще куча времени.
Филипп ставит бутылки на стол и открывает одну из них, чтобы разлить шампанское по чистым бокалам. Гости прибывают так быстро, что шампанского постоянно не хватает. И все, конечно же, с деревенской простотой желают взглянуть на «настоящего графа». Я рассеянно беру один из бокалов и так же рассеяно, залпом, выпиваю его до дна.
Филипп ухмыляется, доливает и ставит бутылку в ведерко со льдом.
– Все еще думаешь, что поступила по-умному?
– Я думаю, что сегодня я сильно напьюсь. Так, чтобы вообще ни о чем не думать.
– Да?
– Да. Я вообще туповата. Побочный эффект кровосмешения.
– Ты была почти что у финиша. К чему было все ломать?
– Ты не получишь его денег. Вот зачем.
Филипп сужает глаза, но ответить не успевает. К нам несется Антон.
– Ты что, пригласила Ульрике Свенсон? – его глаза горят. Он с силой хлопает меня по спине, словно своего парня. – Охренеть! Ну, ты и мать твою!.. Ульрике Свенсон!..
– Да, – отвечаю я, взволнованная не меньше, чем он. И ответ выходит таким же «осмысленным». – Разумеется. Это я пригласила Ульрике Свенсон. Погоди минутку... Я сейчас подойду.
Мир крошится на куски и исчезает во тьме, которая совсем не похожа на ту, в которую я погружаюсь после оргазма. Это не призрак, не кошмарный сон наяву. Это Ульрике в длинном голубом платье.
– Какого черта? – спрашиваю я, с трудом преодолевая желание упасть с каблуков прямо в обморок. – Ты что, издеваешься надо мной?!
Филипп сам выглядит изумленным, но я уже убедилась, что он прекрасный актер. Чего только стоили все его признания на яхте. А уж в отеле, перед отъездом сюда...
– Я ее не звал.
– Кто тогда? Дитрих?
Мне кажется, что сама мысль о его имени вызывает во рту вкус желчи. Я просто не могу заставить себя назвать его Ральфом.
– Ты говорила, вы переписываетесь через Фейсбук, – отвечает Филипп. – На твоем телефоне установлена геолокация?
Вся в испарине, злая, я наблюдаю за тем, как Ульрике идет сквозь толпу гостей, провожаемая восхищенными взглядами. А Антон буквально скачет перед ней, словно лабрадор, позабыв о себе, о Свене-с-которой-можно-поговорить и том, что его могут видеть его родители.
– Я ваш фанат! – вопит он. – Эти ваши последние фото в «Плейбое»...
– Какого черта она вообще сюда притащилась? – спрашивает Филипп.
– Пойди и спроси! Я ее не трахала!
– Я тоже ее не трахал, – отвечает Филипп спокойным мертвенным тоном. – Если мне понадобится шлюха, я схожу в бордель. Там по крайней мере, расценки честные.
– Ты на кого это намекаешь?! – взвиваюсь я.
– Не истери, – отрезает он так холодно, что у меня застывает кровь.
– Выгони ее!
– Размечталась. Сегодня нас ничто не разлучит, моя девочка. Я буду держать тебя за руку, даже если вокруг начнут взрываться снаряды.
– Презервативы есть? – огрызаюсь я.
– Жаль, что у твоего отца не было! – парирует он.
– Где бы ты был тогда?! Ах, да! Ты сдавал бы задницу пожилым содомитам...
Филипп затыкается, выразительно посмотрев на мой палец, уткнувшийся в его грудь. Я убираю руку.
– Пойду, поздороваюсь.
Взяв еще бокал, я отхожу подальше. Через живую изгородь видно лишь крышу автомобиля. Но что-то мне подсказывает: это Джессика. Соединяющая нас нить натянулась, как пуповина. Мне кажется, я вижу ее и мне кажется, что она может видеть меня.
Она приехала. В этом мире можно положиться только на сумасшедших...
– Привет, именинница! – прохладные ладони Ульрике ложатся на мои плечи и она целует воздух возле моей щеки. Запах ее духов – сладковатый и приторный, как запах разлагающейся плоти. – Спасибо за приглашение!
Она выпрямляется, не сводя с меня сияющих глаз. Все взгляды прикованы к нам. Женщины сплотились, пока еще не решив, кого из нас ненавидят больше. Мужчины затаили дыхание: так она красива в полупрозрачных сумерках. Загорелая, белокурая, в светло-голубом мерцающем платье.
– Ты пожалеешь, – говорю я, ей на ухо.
– Еще посмотрим, – отвечает она.
– Можно? – Филипп берет ее за руку и она обращает на него взгляд, от которого должно расплавиться сердце. Он отводит ее в сторонку, ничем не выдав собственных чувств. Ульрике поправляет волосы, вибрируя словно голограмма. Меняет позы, зазывно кусает губы... В его глазах мне чудятся отражения гаремных плясок. А может быть, это просто лампочки в живой изгороди.
Я отворачиваюсь. Еще только не хватало сейчас от ревности сдохнуть.
– Верена, – фрау Мюллер на правах несостоявшейся тещи, подзывает меня к себе. – Кто эта женщина?
Впервые в жизни, на меня смотрят, как на одну из них. Свою. И это разбивает мне сердце. Всю жизнь я пыталась быть принятой, красила волосы, прятала от мира глаза. А теперь когда все это больше не имеет значения, они просто так, без всяких на то усилий, дарят мне свою благосклонность.
– Модель из «Плейбоя», – говорю я, потупив глаза. – Вы только не думайте, что я с такими общаюсь... Она, – я оборачиваюсь по сторонам и чуть наклоняюсь вперед, чтобы женщины тоже склонили головы, – такая шлюха!..
Ульрике уже успела сбегать за шампанским и теперь пробирается с двумя бокалами в руках к Филиппу. Другая бы его порвала на части за то, что он не приехал в Гамбург, а этой хоть ссы в глаза. Улыбнется и скажет, что очень даже ничего. Освежающе. Я набираю побольше воздуха в легкие и продолжаю рассказ.
– ...прямо в первый же день знакомства, представьте?.. – я выдыхаю и прищурив глаза, перевожу взгляд с женщин на Ули. Никогда не была любимицей, но такое чувство, что сегодня здесь кое-что может измениться. – Прямо в машине... Не удивлюсь, если она повторит это с кем-то другим, если Филипп ее пошлет... Она в отчаянии: просто в панике!.. Почти что разорена!
Женщины негодуют, высматривая, где и как проводят время их собственные мужья. Ропот недовольства становится более явственным. Приперлась без приглашения, очаровала всех их мужчин. Ульрике не знает, но несколько башен для ведьм сохранились, а соорудить на площади небольшой костер – плевое дело.
– Можно тебя на минутку? – спрашивает Филипп, останавливая меня, когда я покачиваясь проплываю мимо него. Руки у него в карманах, второй бокал сиротливо стоит на перилах террасы.
– Скоро, – говорю я, чарующе ему улыбаясь. Или, мне кажется, что чарующе?
Возле бара, ухмыляясь, словно порядком выпившая гиена, стоит Антон. В руках стакан с пивом, но я-то знаю, что он почти что не пьет. Алкоголя во всяком случае. Вид у него сейчас, словно он не откажется от глоточка крови.
– Где Свеня?
– Плевать на Свеню, – его взгляд прикован к Ульрике, как кандалы к ногам. Как был прикован к феррари. – Я бы почку отдал за эту женщину...
Я привстаю на цыпочки. Шепчу в красивое тонкое ухо:
– Она сейчас на мели... В полном отчаянии... Если бы ты...
У Антона вспыхивают глаза. Тут же гаснут.
– Она не поверит.
– Попробуй, – говорю я, ударяя его плечом. – Где твой чемпионский дух, дрочер?
Язык слегка заплетается. В голове мерцающий золотой туман, как волшебная пыльца фей. Хочется подпрыгнуть и расставив руки в стороны воспарить над лужайкой, подставив лицо чуть влажному бархату ночи. Хочется петь, смеяться, любить... Разбиться...
– Давай, загадаем желание, когда упадет звезда?
– Ты что, пьяна? – спрашивает он.
– Да, – говорю я кротко. – Очень.
Антон недоверчиво взвесив что-то в уме, успевает подхватить меня за талию, когда я делаю попытку запрокинуть голову назад, чтобы увидеть звезды.
– Тебе когда-нибудь хотелось умереть? – спрашиваю я, лежа на его руке, словно в танго.
Злой холодный блеск в глазах Антона сменяется виноватым. Так быстро и резко, как такси меняет огонек «свободно» на «занято». Он дергает рукой, возвратив меня в исходное положение.
– Ну, эта... – начинает он тоном тупого спортсмена, который использует на людях, чтобы скрыть, что его проходной балл на самом деле один из самых высоких в школе. – Ну, я как бы...
Больше ему в голову ничего не приходит. Я вдыхаю запах парфюма, такой интенсивный, словно Антона пытались утопить в цистерне с туалетной водой. Чуть прислонившись к его плечу головой, говорю чуть слышно:
– Ты был прав: он никогда не возьмет меня в жены.
Антон молчит. Неловко поглаживает меня по руке, бормоча какие-то нелепые оправдания. На его счастье кто-то успел донести его девушке, что ее любовь в опасности и Свеня пробивается через строй гостей с упорством маленького целеустремленного ледокола. Я даже ей завидую в какой-то момент. У меня никогда не хватало храбрости бороться за парня с соперницей.
– Я из-ви-няюсь!
Прошептав что-то Антону на ухо, Свеня решительно уводит его. Я остаюсь одна. Может и мне пора? Я смотрю на крышу автомобиля. Джессика ждет меня. Но сперва... мне хочется напоследок разобраться с Ульрике.
– Давай же, – говорю я себе.
Совсем, как Лона и девочки в Гремице, когда подбадривали меня немедля броситься и отбить у Ульрике Филиппа.
– Давай! Она пытается увести у тебя мужика, а ты, словно размазня...
Я ставлю стакан на стол и нахожу взгляд Антона. Он чуть сужает веки, словно спрашивает: ну, что? Подбородком указав на Филиппа, я шепчу одними губами: сейчас? Он кивает на Свеню. Я подношу ко рту свернутые цилиндриком пальцы и языком оттопыриваю щеку. Антон решается.
– Филипп! – я решительно разбиваю полуинтим. – На минутку.
Меня трясет и он тотчас откликается, решив, будто дело важное.
– Мне кажется, я видела Джессику. Там, среди машин...
Поверх его плеча, я вижу, как Антон подкатывает к растерянно застывшей Ульрике и что-то ей говорит. Показываю Филиппу в дальний конец квартала, тыча пальцем в пышную живую изгородь фрау Вальденбергер. Он всматривается. Вытянувшись в струну, делает стойку, как охотничья собака. Я ощущаю запах его парфюма. И горьковато-сладкая меланхолия вскрывает душу, словно консервный нож.
Запретив себе знать, я в последний раз втягиваю в себя его запах.
– Будь осторожнее, хорошо?
Он оборачивается. Сперва удивленный, затем растроганный. Словно прочел мои чувства в моих глазах. Двумя пальцами коснувшись моего подбородка, Филипп кивает.
– Не выходи из толпы.
– Вы только взгляните! – говорю я приходским дамам. – Она пытается повеситься на шею Антона!
Коллективный «ах» перекрывает музыку. Взгляды устремляются к террасе, где Антон завладел Ульрике, точнее, к стенке ее припер. Но тетя Агата далеко не единственная, кто обладает способностью видеть то, чего нет, когда это в ее интересах. Женщины глядят на них, словно чайки на припозднившегося прохожего.
– Вы только взгляните! – возмущенно говорю я. – Да она же его практически на себя уложила!..
Это полностью грешит против истины; но когда речь заходит о том, чтобы осквернить красивую женщину, сгодится любая ложь.
Ульрике на террасе, то и дело теряя терпение, пытается избавиться от «соблазненного» ею Антона. Свеня выглядит так, словно ей на голову вылили ушат ледяных помоев.
– Сочувствую, – говорю я ей одними губами. Она вскидывает голову, словно я плюнула ей в лицо. Уходит вглубь сада. Туда, где за изгородью влажно сверкает крыша автомобиля.
Антон, поставив ногу на скамью и облокотившись на нее руками, завис над Ульрике, словно утес над пляжем.
Отстранив его, Ульрике элегантно встает. Она на самом деле потрясающе выглядит в этом своем небесно-голубом платье, идеальными локонами, сверкающими в свете освещающих сад маленьких золотых фонариков. И за одно только это ее готовы убить. А она и не знает. Привыкла, что в среде первых красавиц Гамбурга, она сама – страшная. Забыла, что там этим первым грозит...
– Верена, дорогая, где Фил? – спрашивает он своим карамельно-пафосным голосом и изящным жестом вскидывает руку, чтобы посмотреть на часы. – Я хотела бы лечь пораньше.
– Ты именно с Филиппом хотела бы лечь? – спрашиваю я, ощущая за собой бастион вздымающихся от возмущения легких. – Я думала, тебя на молоденьких мальчиков потянуло?!
– Мне нужен Филипп.
– В твоем возрасте уже давно пора самой укладываться в постельку, – отвечаю я.
С этим бы она еще справилась, но Антон не соврал, сказав что Свеня умеет слушать. А еще, быстро-быстро бегать. Как мышка. Когда она успела переместиться и привидением возникнуть у меня за плечом?
– Не суди всех по себе, – произносит она так сладко, что в первый миг Ульрике даже ей улыбается, решив, что Свеня на ее стороне.
Я бы и сама так решила, если бы не видела этот взгляд на терассе.
– Это ты можешь лечь в постель сама, когда пожелаешь... – продолжает Свеня доверительным тоном. – А в возрасте фрау Свенсон требуется помощь медбрата!
Вот это удар! Неудивительно, что Антон влюбился. Она, наверное, пробила грудную клетку и выдрала его сердце одним рывком. Гости смеются. Кто открыто, кто в кулачок из чего можно делать выводы кто и сколько тут выпил.
– Кстати, я так и не спросила, – фрау Мюллер величественно выбирается из беседки, не отводя от Ульрике ревнивого взгляда, – так и не спросила, кто вы такая.
– Она модель из «Плейбоя», – кротким голоском сообщает Свеня.
Клуб любительниц чтения одновременно задыхается от возмущения. Снова.
– Да, – говорит Ульрике невозмутимо, – и я горжусь этим.
Она все еще не понимает, куда попала. Она – протестантка из Гамбурга, понятия не имеет, как быстро входят в коалицию строгие деревенские католички. Так собираются в стаю чайки, увидев хлеб. Так, сплываются на запах крови акулы. Так их предки лет пятьсот назад, споро тащили к костру упирающуюся ведьму. Если бы камни на Рыночной площади могли говорить, они поведали бы немало таких историй.
Но камни не говорят. Им плевать, что с ними делают люди: собирают, или разбрасывают.
– Гордись, чем хочешь, – говорю я, – но вдали от моего дома. Мой брат – священник! И я требую уважения.
Ульрике хмыкнув, вскидывает голову и несколько рядов жемчуга влажно блестят на ее шее. Она уже чует, что пора уходить, пока еще может себе позволить уйти красиво, с высоко поднятой головой. Но для того ухода требуется более твердая финансовая почва.
– Уважения? Ты?
Дамы за моей спиной начинают стонать и охать, как чайки, но напасть пока не решаются. Свеня тоже молчит; видимо решила, что тоже может спокойно отойти в сторону, взять бокал шампанского и издалека насладиться зрелищем летящих в разные стороны перьев.
– Я!
– Вив, хватит, – Антон нетвердо шагая, обнимает Ули за талию и прижав к себе, что-то быстро шепчет на ухо.
И отшатнувшись от него, та гневно вскидывает руку и с яростью, наотмашь, бьет по этому красивому лицу, раскрасневшемуся от алкоголя лицу.
– Пьяный дурак!
Звук удара распадается на молекулы. Падает на траву, словно искры от фейерверка. Тишина, зависнув на миг, взрывается. У фрау Мюллер из горла вырывает звук, похожий на зов боевого горна и незваная гостья отшатывается, получив затрещину.
– Да как ты смеешь?! – визжит Ульрике и на ее лбу вздуваются заполненные ботоксом морщины.
– А что? – возмущается Антон, оттаскиваемый матерью. – Ты только графьям отсасываешь? Тоже мне фифа!
– Антон, прекрати немедленно!
– Пусть она и мне отсосет, – говорит Антон. – Я настаиваю! Я тоже хочу орального удовлетворения.
Я хохочу, держась за стиснутые корсетом ребра.
– Это ты все подстроила, ты, дрянь! – верещит Ульрике, отбросив свой светский лоск. Из-под глянцевого фасада выпирают фиолетовые жиры и черные щупальца, как в мультфильме Диснея.
Она сильнее и опытнее, но за моей спиной, как белые лодочки добродетели качается моя стая. И впервые в жизни вместо того, чтобы отступать, я раскидываю в стороны крылья. Не как птенец, но как взрослая птица. Безмолвный боевой клич щекочет мне горло и я слышу у себя в голове ответные крики.
Мне не нужно оглядываться: я чувствую их поддержку всей кожей.
– Убирайся вон! – кричу я. – Ты, шлюха!
И под громкий гогот пловцов, которые пытаются утихомирить своего капитана, дамы яростно бросаются на Ульрике, голося словно чайки над падалью.
Сад пустеет, как пустеет автопарковка после закрытия супермаркета. Я молча скидываю туфли и наклонившись, подхватываю подол...
– Садись, – угрюмо кивает Джессика и я ныряю в машину, бросив последний взгляд на толпу и бегущие навстречу другу фигурки: Филипп и Ули.
Будем надеяться, его учили усмирять католичек. А если нет... Что же, значит это его судьба.
Глава 2.
«СМОТРОВАЯ ВЫШКА»
Мы едем за город, я узнаю дорогу, пусть она и не удосужилась включить фары. Джессика плачет и плачет, не в силах заговорить. Я молча хлопаю ее по колену.
– Все будет хорошо, – шепчу я. – Все будет хорошо.
Она косится на меня огромными доверчивыми глазами.
– Ты, правда, беременна, Виви? – спрашивает она.
– Я же выслала тебе фотографию документов. И тех, других... Пришлось их спрятать... От Филиппа, я имею в виду.
Она кивает. Дорогу перебегает лиса и Джессика резко тормозит. Ремень врезается в корсет, чуть не удавив меня. Я вскрикиваю и Джессика испуганно замирает.
– Все в порядке, – шепчу я, задыхаясь от боли. – С ребенком все хорошо.
Она улыбается: безумной, дикой улыбкой.
– Папочка будет так рад, Виви. Так рад...
– Да, Джесси...
– Только идем, скорее.
Ветер уже не теплый и нежный. Здесь, на смотровой вышке над развалинами замка Цабельштайн, он стал обжигающе холоден. Ледяными пальцами ветер лезет мне под подол, словно нетерпеливый мужчина. Волосы развеваются, хлещут меня по лицу.
– Тебе хотелось когда-нибудь умереть? – спрашиваю я. – Разлететься вдребезги. Дзинь – и все?
Вышка словно качается. Слева и справа камни невнятно белеют во тьме. Джессика медлит и в лунном свете я вижу на ее щеках слезы.
– Я люблю его! – говорит она, размазывая их. – Я просто люблю его...
Она оборачивается, не в силах найти подходящего места для тайника. И я улыбаюсь. Порыв ветра бьет сверху вниз. Мои волосы взлетают, застилая лицо. Джессика все еще глядит на меня, не до конца разгадав маневра, когда я бросаюсь вперед и сжимаю ее поперек изможденного тела.
– Не-е-ет! – кажется мир вокруг подхватил крик Джессики. Она хватает меня за талию, пытаясь остановить, но я сильнее и выше. И я в прыжке.
Кувыркнувшись через перила, мы падаем в ледяную, завывающую тьму. Вот оно, то о чем я мечтала – полет! Я открываю глаза и вижу, что Джессика неотрывно глядит в мои. Ее рот открыт, как черный провал. Она все еще вопит это свое последнее слово. «Нет».
Мы падаем, но не в пустоту. Ледяной ветер подставляет под нас упругие крылья и мы несемся на них к земле, обняв друг друга, как сестры.
И!.. Дзинь! – это мир в последний раз взрывается в моей голове.
Моя голова взрывается.
