Текст книги "Девушка кормившая чаек (СИ)"
Автор книги: Соро Кет
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)
Это изможденное существо, словно вымоченное в уксусе и высохшее на солнце не может быть быть живым. Но оно живет, оно дышит. Оно ходит и говорит. А мне хочется бежать прочь от этого чудовища в больничном халате.
«А я-то думала, она хреново выглядела в апреле!» – проносится в голове.
Джессика тоже меня рассматривает. Ее потрескавшиеся синеватые губы раздвигаются в широкой улыбке. Настолько широкой, что я вижу ее бледные десны.
– Вивиен, – говорит она.
Ну, вообще супер. Когда Джессика начинает называть меня «Вивиен», можно выключать свет. В светлом состоянии, она помнит, что я – Верена. Так меня зовут. Не Вивиен-Скарлетт. Верена! Но стоит ей чуть-чуть оступиться, как мы все оказываемся в параллельной реальности. Где ей позволили наречь меня именем ее героинь.
– Где ты была так долго?
Ее голос остался прежним: глубоким, звучным. И все так же красива дикция, так же нежно она произносит «р». И раздражение он у меня вызывает прежнее. Стоило ради такого сюда тащиться?
– Папочка говорит, что ты сама к нему приставала, – начинает она. – Я знаю, что хорошая девочка никогда не стала бы лгать. Но разве хорошая девочка спит в одной постели с папочкой, зная, что папочка принадлежит маме?
Понятно: значит сегодня она будет работать программу. Сама себе задавать вопросы и сама себе на них отвечать. Хочется пристукнуть Фуражку. Каким же мудаком надо быть, чтобы добиваться освобождения вот Этого из больницы. Незаконное удержание, – как же! Еще бы подал на Филиппа в суд за незаконное овладение своим судном. И за внешнюю привлекательность. И за высокий рост.
Коротышки имеют нечто сугубо личное против рослых мужчин. И когда им выдается возможность пройтись по чьим-либо головам, без зазрения совести это делают. Нет цены, которой нельзя бы было расплатиться за удовольствие хотя бы раз взглянуть Колоссу в лицо и со смаком в него же плюнуть.
Выудив из кармана пачку, Джессика закуривает. Она еще и курит! Глубоко затягивается, глядя прямо перед собой. Прозрачные тонкие пальцы, держащие сигарету, слегка подрагивают. Так глубоко и так быстро, что та потрескивает и обугливается, не успевая превратиться в пепел. Однако Джессика держит ее в руке так долго, что вскоре остывший серый столбик падает ей на колени и разбивается, застревая между ворсинок халата.
Словно выйдя из транса, Джессика растерянно смотрит на табачную пыль, затем на догоревшую в руке сигарету и протянув руку, придвигает к себе тяжелую пепельницу. Интересно, какой дурак решил снабдить психов такими орудиями, учитывая то, что мне только что рассказывал врач?
– Ты знаешь, что они делают это друг с другом?
Джессика достает из пачки новую сигарету. Мне хочется ее ударить. Желательно, этой тяжелой пепельницей. Просто для того, чтобы убедиться: зло – смертно.
– Я думала, они это с тобой делают, – говорю я, не сводя глаз с ее рук.
Никогда не знаешь, на что она среагирует и чем бросит. Но Джессика меня не слышит. Вещает, как телевизор.
– Гомики и есть гомики. Но Ральф хотел, чтобы я его полюбила. Смешно, да? Я – полюбила бы этого извращенца?! Я много раз говорила Ральфу, что его друг – извращенец, но он и слушать меня не хотел, – Джессика нервно тушит свою сигарету в пепельнице и тут же достает еще одну; расскурив ее добавляет. – Когда он сказал мне, что полюбил другую, я сразу поняла о ком речь. Есть только одна женщина, настолько испорченная, чтобы наслаждаться всеми этими мерзостями на пару с ним. Ты с самого детства была такой. Когда мне приходилось запрещать тебе делать все эти вещи с папочкой. Но ты все равно ему позволяла.
Ее передергивает.
– Вылизывать женщину, как кобель лижет суку и еще ждать, что нормальной женщине это понравится. Тебе – нравилось. Не удивлюсь, что этому он научился у этого... – она сжимает рот в куриную гузку, словно не в силах отыскать слова, достаточно веского, чтобы обозначить Филиппа. – Когда он сказал ему: «Видел бы ты, как ей это нравится! Рядом с ней я чувствую себя богом!». Это было так похоже на папочку. Я думала, что сойду с ума!
– Ммм, – говорю я, мысленно прикидывая расстояние от нее до ближайшегося санитара. – Слава богу, что не сошла.
– Его сердце принадлежит только мне!.. – шепчет Джессика замерев, словно прислушивается к каким-то голосам в голове, удовлетворенно кивает. – Мне одной.
В голове возникает картина, достойная кисти Босха. Женщина-мумия, словно щеночка, держит в руках пульсирующее сердце. Раньше я пыталась понять, о каком папочке она ведет речь. О своем, о моем, о чьем-то соседском... Но в ее бреде реальность перемешивалась с вымыслом, а вымысел совмещал отдельно взятые реальные лоскуты в лоскутное одеяло. Я оставила все попытки понять. И попытки ей возражать – тоже.
– А тело он то и дело жертвует другим, которые в нем нуждаются. Как Христос позволял Магдалине обмывать слезами свои ступни... Ты должна с этим смириться, Вивьен-Скарлетт.
– Зачем ты хотела видеть меня? – спрашиваю я.
Просто так. Задавать ей вопросы в такое время, все равно что разговаривать с телевизором, со стороны должно казаться, что мы беседуем.
– Чтобы все тебе объяснить, – говорит она нежно. – Маленькие девочки то и дело влюбляются в папу. Я не хочу, чтобы ты страдала. А теперь, беги поиграть, детка. Мама устала, – ее тон вдруг меняется. Становится скрипучим и злым. – Где уже этот чертов ублюдок?.. Ему давно пора быть здесь!
Она отворачивается к окну. Начинает барабанить пальцами. Я не сразу обращаю на это внимание. Задумалась о своем.
– Что насчет Филиппа? Если я останусь с Филиппом, ты будешь возражать?
– Из-за Филиппа я никогда не смогу иметь детей!.. Никогда больше! Никогда-никогда!!!
– Что?
– Меня корежит! Меня от одного только твоего голоса буквально корежит! – взрывается Джессика, вскакивая. – Ты-и – бесполезная, зажравшаяся дрянь. Бесполезная маленькая сука! Дрянь. Дрянь! Я все свои силы отдала тебе. Ты высосала меня... Я все испробовала. Ты как упырь, пытаешь отобрать у меня мою молодость... А он все равно ушел... Он уше-е-ол! Он сказал: роди мне дочь, Джесси. Роди мне дочь и я стану ее первым мужчиной!.. И я поверила. А он все равно ушел! Почему ты не сдохла, тварь? Почему не сдохла?!
Я придвигаю пепельницу и беру один из ее окурков. Затем поднимаюсь на ноги. Джессика соскользнула на пол и смотрит на меня сверху вниз. Слезы текут по ее усохшим щекам. Рот широко открыт, с дрожащего в рыданиях подбородка свисает ниточка слюны. Я подхватываю с пола свою сумку.
– Ты, – воет Джессика таким тоном, словно прозрев, увидела перед собою врага. – Я ведь сказала тебе, чтобы ты не смела подглядывать, ты... маленькая...
Она вдруг быстро быстро перебирая коленями, подползает ко мне. Но я начеку и привычным движением уворачиваюсь от костлявой руки, которая пытается усхватить меня за край юбки. Не удержав равновесие она падает вперед.
Всего одно короткое движение вверх и мое колено вопьется ей в подбородок. Мы с Джессикой явно друг друга стоим. Что мама, что дочь. Как она все рассчитала, сука! Будь я в обычном своем состоянии, я бы и впрямь ударила. Но Джессика не учла одной небольшой детали:
– Твой муж и любовник, сделали меня счастливее, чем ты можешь себе представить, – говорю я склонившись к ней, словно желаю помочь подняться. – Хочется обнять весь мир, включая тебя. Расцеловать и поделиться подробностями. Не хочу хвастаться, но Ральф и я задумали родить сына. Может быть, папочка станет его первым мужчиной?
Меня саму коробит от этих слов, но ничего не могу поделать: они уже сказаны.
Рыча на низкой вибрирующей ноте, она бросается на меня, как вервольф. Я отскакиваю. Пока санитары скручивают Джессику, голосящую о моем моральном обличии, медсестра наполняет лекарством шприц и несется через весь холл, держа его в руке, словно олимпийский факел.
Прежде, чем лекарство подействует, я успеваю довольно много узнать, о том, что в аду происходит со шлюхами.
КОНЕЦ ЧЕТВЕРТОЙ ЧАСТИ.
Часть пятая
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
МЕЖДУ ДВУХ ПАРНЕЙ
Глава 1.
«ИСПОВЕДЬ»
Солнце медленно приближается к краю моря, окрашивая мир в розовые оттенки.
Розово-оранжевое небо, розово-голубая гладь воды, розово-фиолетовая чайка, парящая над волной.
Только настроение у меня, как любимая книга Лоны – все оттенки серого. От депрессии до апатии. Не надо было спать с ним вчера. Теперь уже поздно: вчерашний жар спал. Ральф погрузился в себя. Разговаривать бесполезно. После того, как мы встретились после обеда на «Мирабелле», он просто делает вид, что не слышит моих вопросов.
Яхта медленно качается в нескольких километрах от линии пляжа и так же медленно ворочаются мысли у меня в голове. Уже не в радость ни величественное судно, ни прочие блага жизни, которые могут позволить себе богачи...
Я проиграла! Унижение стучится в виски, дергая натянутые нервы, как гитарные струны. Хоть садись и песню о том пиши. У меня на руках были лучшие карты, но он сблефовал и я трусливо бросила их на стол. А он взял выигрыш, посмеялся, допил свое пиво и... образно говоря, ушел.
Лежа на животе, подложив локоть под щеку, я смотрю на Ральфа. Телом он здесь – устроился с гитарой на лежаке и пытается на слух подобрать какой-то мотив. Черные волосы закрутились кольцами от соленой воды; то и дело падают, закрывая его лицо и Ральф нетерпеливо откидывает их набок. Небрежно и раздраженно. И разговаривает со мною так же. Даже речи нет, что мы займемся любовью.
И сквозь собственное уныние, проскальзывает мысль: «Быть может, жалеет о случившемся не меньше меня?» Я поднимаюсь на локте и прохожу вперед, остановившись на границе тени и света. Палуба на той стороне ужасно горячая. Совсем, как тема, которую я собираюсь поднять.
– Долго мы еще будем торчать здесь?
– Пока не приедет Филипп.
– А когда он приедет?
– Как только освободится.
– Отлично. Только зачем здесь я?!
– Хочу быть уверен, что ты ни с кем не трахаешься назло одному из нас.
Я возвращаюсь в шезлонг. Мну край полотенца на котором вчера, на этой же самой палубе, занималась сексом с другим мужчиной. Вчера я отчего-то не чувствовала себя ничтожеством. Филипп пытался, но не сумел. Не закончил он семинарии; не умеет вот так, одним словом, размазать человека по полу. Раскатать его тонким слоем, расплющить чувством вины.
Ральф может. Да так, что когда его Сиятельство соизволит явиться, то чтобы смыть меня, ему потребуется ацетон. После смены, когда мы встретились, Ральф был в меру сдержан и в меру чадолюбив. Теперь он решительно наверстывает упущенное.
«Какая дура станет договариваться с подростком? Естественно, я тебя обдурила!» – смеется в мыслях голос Джессики.
– Ты думаешь, посидев на яхте, я успокоюсь? – спрашиваю я. – Не обозлюсь еще сильнее?
Ральф поднимает голову и запустив пальцы в волосы, медленно отводит их со лба на затылок. Так же медленно переводит на меня взгляд. Тяжелый, как мраморное надгробье, и очень холодный взгляд.Так, наверное, его наставник отец Бенедикт, взирает на грешников.
– Не знаю, что тебе наболтала Джессика, но она сумасшедшая. Вспомни это, прежде, чем ты начнешь нас в чем-то подозревать.
Зло рассмеявшись в ответ, я рывком поднимаюсь и сажусь, скрестив по-турецки ноги. Следы на ягодицах отзываются тупой болью, но сквозь боль просвечивает сладость воспоминания. О том, как я получила их. И я, невольно, ерзаю, пытаясь его продлить.
– Что именно? Что вы ревнуете не ко мне, а друг друга?
Ральф хмыкает, не сдержавшись. Но глаза все еще колючие, недоверчивые, злые. Затаив дыхание, я жду взрыва, но взрыва нет. Ральф, убедившись, что я закончила, снова склоняется, чтобы видеть струны.
Чуть нахмурившись, застывает.
– А!.. – произносит он, словно что-то вспомнив. – Ну, да... Точно...
Его пальцы на грифе меняют положение, спускаются на несколько сантиметров ниже и он снова наигрвает какую-то мелодию, прислушиваясь к звучанию. Профиль красиво темнеет на фоне неба. Мне хочется вскочить, выхватить у него гитару и разнести ее вдрызг; о палубу. Не в силах и дальше так вот просто молчать, я срываю верх от купальника, выливаю на него половину бытылки воды и со смаком швыряю в блестящую от загара спину.
Чпяк! Мокрая ткань разбивается, как яйцо о стену. Ральф вскакивает. Гитара с грохотом приземляется на лежак.
– Прекрати это, поняла?!
– А то – что? Утопишь меня, чтобы не мешалась?
Он сужает глаза; нижняя челюсть выезжает вперед. Дыхание вырывается из груди. С хрипом, словно у стреноженной лошади. На миг мне кажется, что сейчас, рядом с гитарой, на пол упаду и я. Но Ральф опускает сжатые кулаки вдоль бедер.
– Прекрати, Верена, – он переводит дыхание и отворачивается, ухватившись руками за поручень. – Пожалуйста, я тебя прошу – прекрати.
***
Мы опускаемся одновременно – каждый на свой лежак. Не сводя глаз друг с друга, словно настороженные чайки. Но я не двигаюсь и Ральф не двигается тоже. И постепенно, дыхание возвращается в норму, а сердце прекращает гудеть от собственного стука.
– Ты сейчас не в том положении, чтобы нарываться.
– Может, как раз в положении, – возражаю я.
Ральф угрюмо сверкает в ответ зубами. Вчера он сделал вид, что напился, хотя весь вечер не подливал в бокал и зажал меня в ванной, пока остальные были в гостиной. А я не притворялась, я напилась. И я позволила ему, прикрывшись выпитым.
– Я бесплоден.
– О-о, – я почесываю затылок. – Сочувствую.
Ральф закатывает глаза и я вспоминаю вдруг: ах, ну да. Ведь он же священник. Я так привыкла мысленно снимать с него сан, что теперь это происходит автоматически. Он поджимает губы и цедит:
– Предупреждаю на случай, если ты попробуешь пристроить мне чужого ребенка...
Жестко, больно. Но я привыкла к тому, что он очень часто и очень несправедливо бьет. Я отвечаю: достойная преемница его методов:
– Думаешь, мне лучше подбросить его Филиппу?
Ральф долгим спокойным взглядом смотрит мне прямо в глаза. Меня передергивает. По коже бегут мурашки. Словно Смерть встала сзади и пальцем провела по спине. У Ральфа хищно вздрагивают ноздри. Может быть, он чует мой страх? А может быть злится. Он так изменился за эти два года, стал настолько чужим... Я больше не могу читать его, как читала раньше. Лишь смотреть, осознавая как мало могу ему предложить.
– Поговорим? Как взрослые? – говорю я. – Или будем дальше ругаться, как малолетки?
Он кивает.
– Могу я начать? По праву более взрослого?
– Да, па... – я осекаюсь: взрослые не ехидничают, когда говорят всерьез. – Да, Ральф.
– Я говорил тебе, всегда говорил, что ревнив. Помнишь? Я объяснял тебе, что Филипп – мой друг, но и мой соперник. То, что я и он делим девок, это другое. Тебя ни он, ни я делить не хотим. Меня бесит, что ты даешь ему всякий раз, когда он захочет! Бесит, что стоит ему лишь поманить пальцем, как ты бежишь к нему! И каждый раз, когда ты с ним трахаешься, меня разносит меня на части. От ревности.
Он говорил; все так. Но я никогда не воспринимала это всерьез. Ральф и ревность? Разве великим свойственны низменные чувства? Сама я не то, чтобы не ревнива... Сама я всегда отделяю секс и любовь. Подумав ночь, я успокоилась, признав за ним право трахаться с кем-то. Пусть трахается, лишь бы никого не любил.
Мысль о том, что он – мой бог и мой демон... ревнует меня, – не сразу умещается в голове. Я молчу и Ральф продолжает, сверившись с пастельными красками над нашими головами.
– Ты бегаешь, как дура от своей тени. Ругаешься со всеми из-за него. И что? Где был Филипп, пока ты плакала в текилу в том баре? Где?!
– С тобой? Когда ты велел мне отправиться на прогулку... Где все это время был ты?
– Я переваривал увиденное.
– Ты никогда не думал, что и Филипп ревнует? Я не приз, я не бог весть какая ценность. Так почему вы сцепились из-за меня?
– Действительно! – Ральф даже усмехается, оскорбленный.
– Ой, все!
– Как женственно... Раньше ты так не говорила, – Ральф улыбается, но так грустно, что мне становится сильно не по себе. – Знаешь, прежде, чем ты всплыла в Гремице... Нам пришлось изучить штук десять, похожих по описанию, тел. Многие были в очень плохом состоянии. Но это еще цветочки... Когда мне позвонили, сказать, что некая Верена Дитрих пытается устроиться на работу... я подумал: лучше бы она умерла!.. Что, не нравится? Не отводи сейчас глаз. Мне тоже не нравится понимать, что я пал так низко! Но правда в том, Ви, что я предпочел бы знать, что ты смирно лежишь где-нибудь в канаве, вместо того, чтобы гадать, кого же ты предпочтешь! Знаешь, каково это – подыхать от боли, будучи не в силах ничего изменить?
Страх проходит. Задохнувшись от боли, я опускаю глаза.
– Знаю!
Дать бы Ральфу хоть на миг ощутить, каково это! Когда душа взрослой женщины, умирая от ревности, глядит на мир глазами ребенка. Когда мужчина, который для тебя все, полюбил другую. Потому что ей двадцать шесть, а тебе – лишь восемь.
Слезы капают на колени, словно весенний дождь. Может, смирно лежать в гробу – не так уж и плохо? Ральф был бы счастлив, а я была бы спокойна.
– Зачем ты ходила к Джессике? – когда он, наконец, разжимает губы, мне становится не по себе очень сильно.
– Мне нужны были деньги. Ты когда-нибудь пробовал жить на восемьсот евро в месяц?
– Мы с тетей жили на них вдвоем.
– Тогда ты не знал другого! А я, представь себе, знала! И падать, куда больнее, чем не взлетать.
– Тогда зачем ты здесь? Почему ты не поехала к Филиппу, если бабка выгнала тебя из-за Филиппа?!
– Я не могу тебе этого сказать.
– Ты мне можешь мне этого сказать!
– Это мое дело.
– Это не твое дело! Это мое дело, мать твою, потому что я имею право понять, что здесь происходит.
– Ничего, Ральф! Ничего нового. Мы встретились вчера на берегу. И я поплыла, потому что мозги у меня не в сиськах даже, а между ног. У меня почти год не было мужчины. А я не давала, мать твою, обет целомудрия. Если ты так хочешь меня, какого черта ты вялишь меня на палубе, вместо того, чтоб пялить в каюте? Хочешь меня? Пойдем! Не хочешь, не делай мне нервы.
Ральф хмыкает.
– И, правда? Чего же я не пялю тебя в каюте?
Спохватывается, хлопнув себя ладонью по лбу: ах, да!
– Вспомнил?
Ральф смеется. То ли горько, то ли злорадно. В его смехе смешались оттенки нескольких чувств: горечь, злость, жалость, бессилие и смирение. Готовность принять судьбу. Не знаю, помнит ли он те слова, что произнесла Джессика, когда увозила меня из больницы.
– Какая же ты еще маленькая, – говорит он и, протянув руку, берет меня за лицо. – Филиппу насрать на тебя... А мне нет.
– Будь ему на меня насрать, ты бы его прикончил.
Какое-то время мы сидим, не издав ни звука. Лишь вода чуть слышно плещется о борт яхты, да чайки протяжно кричат у берега.
– Ладно, окей. Пойдем в каюту...
Поздно.
Всхлипы чаек в розово-лавандовом небе заглушает резкий моторный рев. Белая лодка, отделившись от пирса, берет курс на «Мирабеллу», оставляя за собою две полосы белоснежной пены. Ральф оборачивается, сощурив глаза.
– Смотри-ка!.. Это ты с ним?
Я прикрываю глаза ладонью, как козырьком. Филипп снова с женщиной. С красивой женщиной, насколько я могу судить по ее волосам и тонкой фигуре. Белокурые локоны летят по ветру, безупречные, длинные, тугие; легкое белое платье в греческом стиле, облегает формы богини.
Я отжимаю лежащий, как мертвая птица бюстгальтер. Я уничтожена. Ральф делает знак рукой.
– Оставь. Чему тебя учила твоя бабуля?
Заглушив мотор, лодка скользит по гладкой воде, оставляя за собой расходящиеся треугольником полосы.
– Не поняла?
Ральф щурит глаза, расплываясь в недоброй вурдалачьей улыбке и садится, чтобы нас не было видно с воды.
– Он думает, я пялил тебя в каюте. Так вот, останься и притворись, будто пялил. Пусть эта баба встанет ему желчным камнем в протоке. Теперь, поняла?
– Да.
– Стой! – он хватает меня за руку и притянув к себе, впивается в грудь губами.
Глава 2.
«МОРСКАЯ ВЕДЬМА»
Филипп в белоснежной рубашке и белых брюках, которые надевал на наше первое свидание, перебирается на нос лодки. Может, это – его охотничий наряд? Бросает Ральфу прикрепленную к кольцу на борту веревку. Тот ловко ловит ее на лету, выдавая немалый опыт и упершись ногами в палубу, подтягивает лодку к яхте. Он протягивает Филиппу руку, помогая перебраться на борт. Что-то яростно шипит ему в ухо, повернувшись к лодке спиной. Филипп невозмутимо разводит руками.
Плевать ему на все просьбы.
– Где твой бюстгальтер? – он прикрывает ладонью глаза и смотрит на меня, щурясь от солнца. Свежий засос горит как маяк. – Или твоему бедному брату не по карману полный комплект?
Его прямо корежит; наверно, от безразличия.
– Брат не поощряет излишеств, – холодно отшучиваюсь я.
– Не поощряю, – бархатным голосом произносит Ральф, обращаясь к женщине, – мы с вами нигде раньше не встречались?
Что бы там ни грызло его весь день, Ральф запирает Кусаку в клетку и улыбается.
Женщина тоже улыбается ему, запрокинув голову. Жизнерадостно и так широко, что Ральф может видеть в ее зубах свои отражения. Ей может быть и двадцать пять лет и тридцать пять. Идеальный макияж, идеально уложенные локоны, идеальные зубы... В ней идеально все, от макушки до кончиков тщательно накрашенных пальчиков на ногах. И этого уже достаточно, чтобы позненавидеть ее.
– Пардон, где мои манеры? Ральф Дитрих – Ульрике Свенсон, – начинает светскую часть Филипп.
– Реставрированное издание, – вставляю я, приглядевшись.
Речь сразу о двух вещах. О ботоксе и подтяжке. И о ее макияже. Интересно, умеет ли фрау Свенсон то, что я считала чуть ли не уникальным? Глубокий минет. Раздражение поднимается к горлу так быстро, что я не в силах его проглотить.
– У вас помада размазана, – говорю я ей. – Держу пари, что по его члену.
Филипп усмехается, словно услышал хорошую шутку. Ульрике держит хорошую мину при плохой игре. Ральф извиняется за меня; такой же искренний, как его приятель и бросает на меня Взгляд. Тяжелый такой «Я-Тебе-Это-Припомню» взгляд.
Можно подумать, он в силах сделать что-либо хуже.
– Ты мог видеть Ульрике в «Плейбое», – вставляет Филипп. Видно, ему не терпится вернуть себе заслуженный титул Скотины. – Ральф – католический священник. Твои фотографии весь апрель могли служить ему утешением.
Ульрике неуверенно улыбается, продолжая так и эдак измерять меня взглядом. Длина, ширина, объемы. Ее пальчик, украшенный акриловым ногтем, неуверенно колеблется между Ральфом и мной.
– Ах, это? Это его маленькая воспитанница. Баварская девочка-леопард. Она путешествовала по стране со странствующим цирком-уродов. Ральф выкупил ее с тех пор они неразлучны. Видишь, пятна на ее коже?
– Эээ... Это что, засос?
– Я тоже так думал, но эти полосы – это больше похоже на аллергию на что-то кожаное. Что-то, типа ремня. Католики так воспитывают детей.
– Хотите чего-нибудь выпить, Ульрике? – вмешивается Ральф. – Говоря о своих манерах, Фил забывает упомянуть, что его вырастили горилы.
– Вина, – она улыбается, благодарная. – Я пью только благородные напитки.
– Все так говорят, а сами шнапс хлещут, – ревниво вставляю я.
Ульрике вновь бросает на меня нехороший взгляд, но решив, что я не стою ее внимания, сосредотачивает его на Ральфе.
– Мне пришлось буквально преследовать вашего друга! – заливаясь беспричинным смехом, рассказывает Ульрике. – В первый раз, когда мне всеми правдами и неправдами удалось заполучить Филиппа на благотворительный ужин, я просто с ног сбилась. Но он нигде не бывает! И вдруг, поверите ли: я иду по пристани и кто же идет мне навстречу? Филипп фон Штрассенберг! И я сказала себе: «Ульрике! Это твой шанс! Ты не должна упускать его!»
И она снова хохочет, протягивая к Филиппу руку, унизанную браслетами и кольцами, словно у индийской танцовщицы; касается словно ненароком его плеча, сдвигая рукав футболки.
– Правильно, – говорю я кисло. – Мало ли таких Ульрике за ним гоняется.
Она смотрит на меня с едва сдерживаемой злостью, а Филипп, незаметно отодвигается. Он поднимается на ноги и скидывает футболку. Смачно потягивается и я вижу на его спине пять красных царапин. Ульрике тоже их видит и делает соответствующие выводы. Я вижу, как она смотрит на мои руки.
Я тоже на них смотрю. Это я, что ли?.. Нет, это точно не я. У меня нет привычки царапаться. Наташа! Сучка крашеная! Теперь понятно, чего они вчера так смеялись, пока Ральф пыхтел надо мной у раковины.
Ральф отворачивается, зажав рот ладонью. И тут я понимаю, что мы с Ульрике сблизились лбами, стремясь поточнее все рассмотреть. Обнаружив, мы отшатываемся друг от друга, возмущенно зыркая на соперницу и Ральф, потеряв терпение, ржет. Не справившись с нервами, я вновь швыряю в него скомканным бюстгальтером.
Тот попадает в Ульрике.
– Ты совсем одичала?! – спрашивает Ральф, мгновенно оказавшись рядом с тихо тлеющей женщиной и помогает ей избавиться от прилипшего к волосам «подарка». – Извини ее, она не выносит посторонних женщин рядом с Филиппом.
– Она мою жену избила, – добавляет Филипп. – Но ты не переживай: Джессика уже давно выздоровела.
Ульрике держит хорошую мину. Принимает извинения Ральфа, смеется над шуткой Филиппа, даже шутить пытается. Я слышу, как у нее в голове шумно щелкает калькулятор. Взгляд мечется с одного на другого.
За лето я так далеко шагнула в развитии. Невидимая, словно Дочь воздуха, я вдоволь наслушалась разговоров таких «ульрике». О том, что молодежь напирает, отдавая почти за бесценок юную плоть. Что нынешние богатые мужики избалованы изобилием и, по большей части, имеют проблемы с потенцией. Это бы еще ничего, когда речь о муже, но когда у мужика не стоит, очень трудно запудрить ему мозги...
О Филиппе и Ральфе тоже говорилось немало. Все-таки, это их отель. Но больше о Филиппе. Не каждая женщина решится так вот спокойно задрать сутану католического священника. Ширинка его партнера была абсолютно мирской. В середине июня, одна девушка, позировшая для каталога «ОТТО», рассказывала своим подругам, как познакомилась с Филиппом.
Они встретились в клубе и он пригласил ее продолжить вечер. Девушка согласилась, они сели в феррари и поехали за город. Там он налил ей выпить, сел и умолк. Обалдев от представших возможностей, девушка решила, что граф – милашка и скромник. И чтобы немножечко подбодрить его, решила сделать минет.
– Только в презервативе, – сказал граф.
Девушка удивилась, но согласилась.
Вдоволь нажевавшись мягкой резины, уничтоженная как женщина, она ушла прочь... Надо ли говорить, что Филипп не бросился следом, а при попытке вернуться назад, не потрудился даже открыть ворота.
И товарки хором заговорили: да как она могла так попасться? Ведь это же его классический ход! И вопили, как чайки, уверяя, что с ними он никогда бы не осмелился поступить вот так.
Судя по тому, что вчера произошло между нами, судя по размазанному гриму соперницы, он поступал так со всеми. И продолжает так поступать. Вот только у меня хватило ума дождаться, пока он сам подойдет.
– Ты искупаться не хочешь? – спрашивает Филипп, расшифровав мою улыбку как-то по своему.
– С ума сошел? – хохочет Ульрике, махая на него своими кольцами и браслетами. – Ни за что на свете! Не желаю, чтобы в первую же нашу встречу ты увидел меня ненакрашенной и с мокрыми волосами!
– Можно подумать, в макияже не видно, что ты – в усмерть уботоксированная старуха, – парирую я,покачивая ногой.
На этот раз Ульрике уже не может оставаться спокойной. Ее лицо заостряется, как у гарпии. Ярость борется с ботоксом, но ботокс непобедим. Сверкнув глазами, бессильная что-либо изобразить на гладком, как коленка, лице, она поднимается и легкой танцующей походкой подходит к Филиппу.
– Тебе не кажется, что девочку пора выпороть и отправить учить уроки?
Сама того не подозревая, она дает мне в руки оружие.
Скинув с шезлонга ноги, я поднимаюсь. Символически обозначенные двумя треугольничками трусики скорее подчеркивают, чем скрывают следы ремня. Полосы четкие, ровные – залюбуешься.
– Идемте, граф, – говорю, – заседлайте меня, как зебру.
У Ульрике слегка отвисает челюсть. У графа лопается терпение.
– Можно тебя на минуточку? – рычит он, схватив меня за предплечье.
Грубо и быстро дернув, он увлекает меня к каюте. Я успеваю крикнуть, обернувшись назад:
– Ральф, ты еще помнишь курс «Утешение плачущих»?
Ральф улыбается, воспользовавшись позицией: Ульрике стоит за его спиной и видеть лица не может.
– Сколько раз тебя просила, не изменяй мне хотя бы с бабами, Филипп?!
Это мои последние слова: он вталкивает меня в каюту, которую я успела так полюбить и с грохотом хлопает дверью.
Покосившись на растерзанную ночью кровать, Филипп теряет дар речи. Похоже, один только мой вид вызывает у него судороги. Филипп отворачивается от моей груди и в то же время, исподтишка косится. Знает ли он, что ночью я была здесь с Ральфом? Или, его корежит от мыслей, будто бы я и Ральф?..
– Какого черта ты вытворяешь?
– Я вытворяю? – огрызается Фил, упруго расхаживая по каюте. – Ты не натрахалась, или что? Думаешь, я тупой и не знаю про вчерашнее приключение?
Дикий и нервный зверь. От созерцания подрагивающих ноздрей, у меня начинают подрагивать внутренности.
– Ты мне сегодня снился, – сообщаю я, сжимая свои соски. – Я была юной ведьмой, а ты – инквизитором. Девственным и сексапильным одновременно.
Филипп останавливается, пузырясь от злости. Такое чувство, что они с Ральфом знают что-то, чего пока что не знаю я. Но в то же время думают, будто бы я знаю. Более того – за этим стою.
– ...ты привязал меня к своей узкой монастырской кровати и оттрахал всеми известными тебе способами, – говорю я вслух.
– Есть только три дырки. Сколько может быть способов?!
– В моем сне ты был креативнее. А полосы, что у тебя на спине – это тебя Хадиб поцарапал?
Он все-таки не выдерживает. Смеется. Но так, что лучше бы не смеялся. Когда он подходит к кровати и опершись на руки, склоняется надо мной, улыбаясь безумной улыбкой, влага между ног замерзает.
– Ты первая начала.
– Первая? – говорю я смело, но осторожно. – Это чертовски мучает.
Филипп смотрит на меня со странным выражением на лице.
– Зачем тебе это все? – спрашивает он таким тоном, словно я прекрасно знаю о чем идет речь.
– Понятия не имею. Возможно, я вас люблю. Возможно, вы просто реально классные. У меня год не было мужчины.
Он усмехается.
– Ну, конечно.
Прощальный взгляд на сиськи и Филипп очень твердо глядит мне в глаза.
– Ты трахалась с ним?
– Нет, он тоже злится из-за вчерашнего. А ты с ней?
Филипп опять усмехается и качает головой, словно не веря своим ушам.
– Ты спятила? Если я стану трахаться со старухами, то это будут очень богатые бабки, ты понимаешь?
– А где ее помада?
– Минет, не секс, – он смотрит на засос.
– Это вчерашнее.
– Хорошо, – он вдруг сбрасывает одеяло и как собака, носом, втыкается в простыню. – Смотри-ка, какая честная женщина... А теперь сделай милость, прекрати цирк. Оденься.
