Текст книги "Девушка кормившая чаек (СИ)"
Автор книги: Соро Кет
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)
Часть четвертая
Глава 1.
«АССАСИН».
Шампанское я захватила с собой. Гадость. Все на свете гадость... разве не так? Интересно, чем они сейчас занимаются? Кормят друг друга клубникой со сливками и целуются, или устроили подушечный бой?
Стоя перед зеркалом я затягиваю волосы в хвост. Тяну его в стороны, разделив на два пучка – чтобы резинка легла к голове поближе. Вид у меня, тот еще – как у гейши, ступающей на тропу войны. Но не валиться же в самом деле в кровать и плакать.
Пусть Джессика сходит с ума, не в силах избавиться от своего наваждения. Пусть Адина дергается в падучей, намекая, что причастилась графского тела. Что чует теперь чует его приближение тем самым местом. Фрау Вальденбергер была права: Ральф бросил меня.
Бросил.
А когда тебя бросили, есть лишь один способ справиться: признать это и найти другого мужчину. Чем скорее, тем лучше. И я знаю, что я найду. «Пока у женщины стоят сиськи, ей не составит труда найти парня, у которого в ответ поднимется член!» – как повторяет старушка-Лизель.
И я нахожу. В первом же прибрежном баре. Вряд ли она такое имела в виду, но фрау Вальденбергер вряд ли меня осудит. Их трое и все они чертовски мне нравятся. Особенно Они черноволосые и кудрявые. Может быть итальянцы, а может – испанцы. Или же турки. Они все трое мне нравятся.
Может быть, это та самая патология, о которой толковала моя психотерапевт? То тлеющее в груди желание превратить себя во что-то, на самом деле отталкивающее, чтобы объяснить себе, почему моя любовь не нужна.
В шлюху.
Психотерапевты всегда пытаются все себе объяснить, растолковать и классифицировать. Я сказала ей, что мне просто хочется трахаться. И что ничего грязного в сексе нет. Пусть лучше расскажет, что за желание заставляет ее хоронить себя заживо в слое жира. Считает ли она секс более грязным, чем приготовленная в забегаловках жрачка? Боится быть изнасилованной? Пусть мне расскажет, прежде, чем мы продолжим.
Ральфу пришлось поползать, прежде, чем отменить диагноз «шизофрения».
Не хочется мне мараться. Мне хочется раскинув руки прыгнуть и...полететь, а потом... разлететься на тысячи мелких кусков, как стеклянная ваза. Чтобы брызги стекла смешались с брызгами моря и я исчезла, оставив после себя короткое «дзинь».
Альфредо, – чем больше текилы он пьет, тем более кельнским его итальянский акцент становится, – спрашивает, почему я смеюсь.
– Что сказал бы Андерсон, если бы Принц оказался геем? Ну, знаешь, в «Русалочке». Она должна была умереть, если принц полюбит другую женщину. Но что, если бы Принц влюбился в мужчину?
Он смотрит на меня блестящими пластмассовыми глазами. Черными-черными, как воды у пристани. Я продолжаю:
– Они могли бы жить все втроем. Русалочка бы простила... что ей еще оставалось? Она же была целиком зависима от своего Принца. Может быть, у них был бы секс втроем. Или шоппинг.
– Ты вот реально... Серьезно задумываешься над такими вещами? – спрашивает он, пытаясь притянуть меня к себе. Но когда я его отталкиваю, то подчиняется. Моментально. Без боя. Слабак.
Совсем, как Андреас.
Я вытираю ладонью рот. Куда подевались настоящие мужики?.. А, ну да. Вспомнила... Послали меня пройтись.
– Вообще-то, Андерсон сам был геем, – говорит Альфредо. – «Русалочку» он написал после свадьбы друга в которого был влюблен.
У меня отвисает челюсть. Вместо «дзинь» снова «плюх».
– В чем дело? – спрашивает Альфред.
– Ни в чем, – я набираю в рот побольше текилы и закусываю лаймом. Вот это жестко – до слез. – Ты меня убил сейчас.
– Ты – больная? – спрашивает Альфред, или он Альберт? Настолько ошалел, что даже разозлиться не может.
Закатив глаза, я наливаю еще текилы и пью: что за мерин? Надо выпить еще для храбрости и вломиться в приют, пока старухи, как Эльке, не разобрали всех жеребцов.
– О, – говорит мой мерин. – Смотри! Ассасин...
Я оборачиваюсь, наводя фокус.
Ральф стоит, опустив голову и расправив плечи. Он инкогнито, в черном спортивном костюме: чтобы благочестивые женщины не узнали. У них привычка таскаться в самые неподходящие для приличных фрау, злачные места и сплетничать о том, кого они в этих местах встречают. Свет прожекторов выхватывает из темноты широкие плечи, опущенный до самых глаз капюшон.
Клубы табачного дыма цепляются за него, словно облака за мрачные скалы.
– Не-е, это из Инквизиции.
– Подъем, – отвечает Ральф, отбирая бутылку и грохает ею об стол.
– Это – Принц, – говорю я Альфреду. – Давай, покажи ему, как умеют умирать гетеросексуалы!
Шутка, но пьяный дурак зачем-то встает. Видимо, текила захватила его мозги и теперь принимает решения.
– Слышь, че, – говорит он, обходя столик и тычет указательным пальцем в грудь Ральфа. – Пойди погуляй, лады?
– Сядь, – говорю, перегибаясь через стол и хватаю Альфредо за пояс, – я же пошутила: он из тебя все дерьмо выбьет. Он был...
Псевдоитальянец яростно отшвыривает мою руку и зачем-то бросается в бой, так и не узнав, что Ральф был молодым чемпионом Германии по киокушину.
Далее следует сцена из старых боевиков.
Коротких замах, перехват запястья. Рука Альфредо, описав круг в воздухе, приземляется кистью вверх на его спине. Ральф улыбается из-под капюшона. Видно, все недолюбленные дети – в какой-то мере садисты. Взяв Альфредо на болевой, он наслаждается непрерывно высоким звуком. Чувак визжит пронзительнее, чем солистка «Эвансценс», которая как раз поет свою бессмертную «Верни меня к жизни».
Теперь уже окончательно ясно: он вовсе не итальянец.
На нас начинают оглядываться и Альфред опускается на колени за взмывшей наверх рукой. Держа его за запястье, Ральф улыбается мне, как чокнутый кукловод. Думает, что я сейчас чертовски расстроюсь, что ли?
– Новый репетитор по геометрии?
– По алгебре.
– Отпусти! Отпусти, ты мне руку сломаешь!.. – уткнувшись лбом в стол, его жертва колотит ладонью по черной липкой столешнице.
– Ты этой рукой мою сестру лапал, – глаз не видно, но капюшон весьма выразительно поворачивается ко мне.
«Твою женщину? – визжала я три часа назад. Когда выбиралась из постели Филиппа. – Да зачем тебе женщина, Ральф? Аплодировать, когда ты станешь исполнять сопранное соло с церковным хором?!»
Теперь я знаю, кто будет петь вторую сопранную партию. Альфред.
– Теперь, я достаточно мужчина, Малышка? – спрашивает Ральф.
Бедра сводит.
Шов джинсов яростно врезается в разбухшую плоть. Пульс бьется о него, заставляя низ живота вибрировать. Пальцы сами собой впиваются в сиденье дивана. Я даже не пытаюсь вмешиваться, когда друзья Альфреда, бросаются на его защиту. Один с кием, второй – со стулом...
Я еще никогда не видела Ральфа в драке. Даже на ринге видела всего пару раз. Не подозревая, что довел меня почти до экстаза, Ральф хватается рукой за летящий в его сторону кий, дергает вверх и одновременно с этим, сильно бьет нападающего в грудь ногой.
Негоже раздавать гостии сбитой до крови дланью.
Вряд ли друг Альфреда знает подобные тонкости. Ему, скорее всего, вообще плевать. Его ноги складываются пополам и они с Ральфом одновременно опускаются на пол. Один – на оба колена, держась ладонями за печень; прижимается к полу лбом, словно правоверный. Другой – только на одно. Припадает на согнутую ногу, вытянув другую, как самурай. Голова опущена, рука с кием составляет одну линию с шеей. Коленная чашечка негромко стукается о пол. Замах. Кий свистя разрубает воздух над полом и... чувак с табуреткой падает. Визжа, как охрипшая оперная дива, он катается по полу, прижимая ноги к груди.
Перепрыгнув через него, в бой пытается вернуться Альфредо.
– Господи, Ральф! – вырывается у меня.
Вот значит, как он бьет ногой с разворота.
Вместо того, чтобы вызвать полицию, редкие припозднившиеся прохожие снимают драку на телефоны. Ральф мог бы стать звездой. Дерущийся священник-миллионер. Жаль, что у меня нет мобильного.
Альфред отодвигается, скуля и баюкая прижатую к груди руку, когда мой зад рывком отрывается дивана. Отшвырнув кий и еще глубже натянув капюшон, Ральф безошибочным быстрым движением отбирает у меня бутылку.
– Ты пытался напоить несовершеннолетнюю, – глаза сверкают под капюшоном. Пульсирующая энергия струится вокруг него. Озверевший от крови и запахов голодный самец. – А ты... Хоть бы напилась ради приличия, стерва...
Я могу лишь пускать слюну и улыбаться, словно гиена перед приступом эпилепсии. Не знаю, понимает ли он, что делает, но он хватает меня за шею и целует, забыв про то, что его снимают со всех сторон.
– Идем!
Я честно пытаюсь, но онемевшие ноги отказываются идти.
Выругавшись, Ральф вскидывает меня на плечо, как мешок муки. Я вскрикиваю: так сильно врезается в кожу намокший шов. Спина коротко выгибается, ладони упираются в его широкую спину; воздух с хрипом входит в сжатое горло. Искры из глаз. второй оргазм за вечер...
Безвольно обвиснув, я вижу, как мои волосы описывают круг в темноте. Светлые всполохи на фоне опустевшего променада. Как водоросли в воде. Ноги Ральфа в спортивных кроссовках, серые мраморные плиты и свои, безвольно повисшие, руки.
Глава 2
«СДЕЛАЙ МНЕ СЫНА!»
Головная боль.
Как стрела в висках. Во рту кисло и сухо.
Я вижу, как выпрямляется силуэт на краю кровати. Светло-серый рассвет у самого края моря уже окрасился всполохами оранжевого.
Воспоминания мелькают, словно в калейдоскопе...
...Вот гранит под его ногами сменился засыпанным ракушечной крошкой песком. Вот Ральф без сантиментов скинул меня с плеча. Вот отвесил в бессильной ярости подзатыльник. Сила удара швырнула на четвереньки.
– Ты совсем охренела, – рычал он, опускаясь на колено рядом со мной. – Что ты творишь, Верена? Что же ты творишь, твою мать?!
Я слышала громкий горловой всхлип, словно Ральф подавился собственными словами. Чувствовала ладонями холодный песок. Сухой и липкий одновременно, он словно сам собой забирался мне под ногти и в поры. Мелкий, словно крахмал. В голове шумело. Лишь потом до меня дошло, что это не в голове. Это море!
Я встала на ноги, стряхивая с ладоней песок. Прошептала, прежде, чем впиться в его горячие от напряжения губы.
– Сделай мне сына, Ральф!
Он даже не пытался меня оттолкнуть.
Не пытался напомнить мне, что он – священник, а я – кретинка. Он просто прижал меня к себе. Просто яростно ответил на поцелуй; будто вырвал меня не у Альфредо, а по меньшей мере, Аида. Так Орфей бы целовал свою Эвридику, если бы не обернулся за миг до конца пути...
...Ральф встает на ноги, бросив короткий взгляд на кровать, надвигает на голову капюшон.
– Не прикидывайся. Я знаю, что ты не спишь.
– Куда ты? – спрашиваю я, потирая простреленный навылет висок.
– Мой хор выступает в местной капелле. Придешь?
– Вряд ли ты вытянешь верхнее «до».
Ральф смеется. Словно пали чары, что сковывали его.
– Ты помнишь, что надо говорить?
Я сажусь, обняв руками колени. Ральф тоже улыбается и, словно не в силах стоять, присаживается, подогнув под себя колено. Я прижимаюсь щекой к его, обтянутой спортивной курткой, груди. Обнимаю за плечи. Есть ли на свете место, более прекрасное, чем объятия мужчины, который любит тебя; которого любишь ты?
Вот только одно не дает мне покоя.
– Что дальше?
– Не знаю, – говорит Ральф. – Поговорим за завтраком.
Глава 2.
«ЛЮДИ В ЧЕРНОМ»
За завтраком, в северной части зала преобладают мужчины в черных костюмах с белыми воротничками на шеях. Большинство из них молоды, не более тридцати и очень даже симпатичные внешне. Немецкие мужчины хороши собой от природы, но эти кажутся стократно более привлекательными, поскольку волею Святой Церкви навек изъяты из общего доступа.
Я не единственная девушка в зале, что украдкой кидает в их сторону взгляды, но мужчины на них упрямо не реагируют. Это их равнодушие, показное по большей части, распаляет еще сильней. Воздух в зале электризуется и гудит, как гудят под напряжением провода.
Как гудят от возбуждения мои вены.
– Алло, – Наташа толкает меня бедром. – Фройлян Графиня!
Спохватившись, я закрываю рот. Засмотревшись на молодых священников, я совсем забыла, что для всех, с самого утра, я – любовница Филиппа. мы поссорились, я ушла, он нашел меня и мы всю ночь любили друг друга, словно животные. Он уехал сейчас, но обязательно вернется к вечеру, чтобы любить меня снова.
Примерно так. Плюс-минус пара подробностей, если кто-нибудь будет настаивать.
Не обнаружив никого знакомого в зале, я захожу на кухню. Разговоры смолкают. Со всех сторон меня подозрительно рассматривают коллеги. В особенности – Адина.
– В чем дело, Ви? – спрашивает Мария. – Что-то случилось?
– А-а? – тупо переспаршиваю я, все еще глядя через окошко в зал. – А-а! Нет. Зашла поздороваться...
– Ну, здравствуй! – говорит Янек и яду в его тоне хватит на всех.
И он еще смеет уверять, что Лона – тупая. Ей Мэтт Бомер, по крайней мере не говорил, что она его сексуально не привлекает. Я Янеку говорила. Раз так двадцать на этой неделе. И это лишь вторник.
– Я себе овсянки сварю? – спрашиваю я Марию. Та кивает и хлопком велит собравшимся немедля возвращаться к работе.
С миской в руке, я перебираюсь к Наташе. Она занята разгрузкой посудомойки, но услышав мои шаги, поднимает голову. Мы улыбаемся друг другу, как две сообщницы. Как две сытые, урчащие от блаженства кошки.
– Видела ребят? – спрашивает Наташа и закатывает глаза. – Беннедикт Райнер!
Этим все сказано. Отец Беннедикт занимает в рассказах Ральфа то же место, что Дракула в румынском фольклоре.
Невротик, маразматик, педант. Почти что святой. «Почти что», потому что для получения законного статуса, кандидату необходимо умереть мучительной смертью. Такое чувство, что своим поведением отец Райнер пытается спровоцировать каждого ближнего нарушить заповедь «Не убий».
– С другой стороны, – говорю я, – мне кажется, это секси.
– Мне тоже, но большинство мирянок охреневает от благочестия и не пытается никого соблазнить... Слава богу!
– Возблагодарим же Господа, в своей милости пославшего старику маразм.
– Аминь!
Как, оказывается, приятно иметь подружку. Такую, которую понимаешь без слов. Которая тебя понимает. У которой мозги на месте. Ясно, что Наташе тоже не молитвы всю ночь читали, но вместо того, чтобы обсуждать это, вульгарно опошляя момент, мы просто смеемся, не сводя друг с друга таинственно сияющих глаз.
– Да, кстати, – говорит она вдруг. – Я не хочу ничего предсказывать, но твоя свинья сегодня перекрасилась в рыжий. И опять же, не хочу каркать, но есть только один отец Ральф, любивший тициановские локоны.
– Что ж, – говорю я кротко. – Вот пусть он и отбивается. Ты слышала, что он вчера устроил на променаде?..
***
– Поверить не могу! – шипит Лона, приперев меня к стенке.
Со стороны, наверное, мы выглядим, как фонарный столб и врезавшийся в него мини-смарт.
– Поверить не могу, что ты позвала на вечеринку Наташу, а не меня!
У меня кончается воздух. Лона – это не просто автомат по непрерывному поглощению пищи; это еще и генератор по производству несовместимых с жизнью иллюзий!
Во-первых, не было никакой вечеринки. Было вранье по поводу того, что Наташа и Хади делали в «люксе». Во-вторых, какое право Лона имеет требовать, чтобы я куда-либо звала ее?
За два года работы здесь, у нее уже образовалась небольшая компания из горничных, прачек и кладовщиц, с которыми она дружит против стройных и красивых литовок. Поговаривали, что в ресторан Лона попала стройной. Но на работе разъелась и даже Филипп не может ее уволить. Придется разбирать кирпичную кладку у двери, чтобы ее прогнать.
В свою компанию она ни разу не пригласила меня. И в глубине души меня, как немку, это неприкрытое небрежение всегда задевало.
Наташа, говорила, что у красивых женщин нет национальности. У нас, мол, лишь один этнический враг – завистливые уродины. Жаль, что тогда я не знала о ее связи с Хадибом. Это могло помочь нам организовать особый кружок. Теперь уже поздно. И эта мысль возвращает меня к вопросу о том, почему я не пригласила Лону на воображаемую вечеринку в «люксе».
– С чего я должна была приглашать тебя?
– В смысле?! – Лона аж на шаг отступает, чтобы поглубже вдохнуть. – Мы – лучшие подруги! Разве не естественно познакомить меня с твоим братом? Тем более теперь, когда ты с его другом встречаешься и знаешь, что он – не гей!
Мои глазные яблоки грозятся выпасть.
Запрыгать по грязному полу, как теннисные мячи. Из вороха мыслей, воспоминаний и чувств, я выуживаю три. Во-первых, теперь мне ясно, чего ради мы стали подругами. Во-вторых, лежащий на месте «Оттенков» томик «Поющих в терновнике», обретает новый, немного зловещий смысл. В-третьих, с Ральфом Лона говорила лишь один раз: он искал меня вчера вечером, но уже успела прикинуть, как его соблазнить.
– Тебе что же, хватило трех минут, чтобы понять, что он – не мудак и в него влюбиться?
Лона краснеет очень глупо хихикает. Видимо, поэтому образ Анастейши Стил здесь больше неактуален. По всей вероятности, три жидких локона морковного цвета призваны изобразить водопад тициановских волос Мэгги Клири.
– Мое второе имя – Маргарет, – сообщает она, подкручивая пережженную в погоне за книжными героинями прядь. – Маргарет! Ну?.. Сокращенно – Мэгги. А он – Ральф.
Сраженная ее логикой, я поднимаю отвисшую челюсть. Если меня назвали Вереной, должна ли ежемесячно разрабатывать новые модели для тех, кто любит вязать?
– Я всю ночь не смыкала глаз! – сообщает Лона взволнованно. – Все думала о том, как он на меня смотрел.
Она быстро оглядывается по сторонам и делает шаг ко мне.
– Ты должна организовать нам встречу! – восклицает Лона с решимостью шекспировской малышки Джульетты. – А дальше я сама.
– Что – «сама»?
– Соблазню его!..
Ее глаза пылают ярко, как волосы. Я вижу в них отражение пролетающих в голове видений.
Вот, на берегу моря в багровом отблеске садящегося за морем солнца возникает увитая белыми цветами беседка. У алтаря, весь в белом томится в ожидании Ральф, а по красному бархатному ковру, к нему шествует Лона. В платье с узким корсетом и пышной обильно ушитой рюшами юбкой.
Похожая на торт со взбитыми сливками.
От изобилия ее внутренний ценностей, Ральф может лишь задыхаться. От восторга у него не хватает слов.
Картинка сменяется и я вижу сад, усыпанный белым вишневым цветом. За цветущими вишнями виднеется белый дом в колониальном стиле. Лона выносит на терассу поднос с лимонадом. Их с Ральфом первенец, обгоняет ее. Переваливаясь на пухлых ножках бежит по ступеням, а навстречу ему бежит Ральф, только что вернувшийся с работы-не-в-церкви. Лепестки, похожие на рисовые зерна, запутались в его густых черных волосах. Он наклоняется и подхватывает ребенка на руки.
– Папа! – кричит малыш.
Они вместе идут к крыльцу, где томно прислонившись бедром к колонне крыльца, их ждет святая женщина – Лона, подарившая им такое счастье
Страстный поцелуй, объятия. Финальная мелодия. Титры.
Настоящая Лона сладострастно вздыхает и дважды моргнув, чтобы смахнуть слезу, переносится в реальность.
– Мы станем сестрами!
Судорожно нащупав спиною дверь, я вылетаю из кухни. История повторяется. Куда бы мы не переезжали, находится сумасшедшая, которая уверена, что породниться с нею – моя мечта. Им почему-то кажется, что дело только в моем согласии и никогда не приходит в голову, что у Ральфа есть какие-то собственные представления о том, на ком жениться.
Лишь позже, когда спадает первое возмущение, я отстраненно припоминаю, что отец Ральф принадлежит Церкви.
Но это, похоже, вообще никого не волнует.
Глава 3.
«НЕСВЯТОЙ»
– Я заказывал отдельное блюдо к девяти часам, но хотел бы чтобы его сделали раньше, – отрывисто говорит Бауэр. Тоном человека, которому рассусоливать некогда. На нем – фуражка и белоснежный пиджак с золотыми пуговицами.
Алекс, который сегодня работает на стойке с омлетами, кивает, что-то говорит, продолжая невозмутимо орудовать лопаткой. Между бровей у него пролегла морщинка, словно придется зажарить собственные яйца.
– Кто может принять заказ? – уточняет Бауэр, вертя козырьком.
В зале на миг повисает молчание.
Я оборачиваюсь и вижу, что в ресторан в сопровождении незнакомого мне пожилого священника вошел Ральф. Вид у обоих чрезвычайно торжественный, словно у инквизиторов и зале не сговариваясь, переходят на шепот.
Стихает смех.
Даже стук о тарелки ножей и вилок, казалось стал тише. Не зная, чем объяснить подобный приступ массового почтения, я вдруг осознаю, что сама стою затаив дыхание и смотрю на вошедших.
Выражение лица у пожилого священника, словно он страдает бессонницей и запором. Отец Бенедикт Райнер во плоти. Первый личный секретарь епископа. Ханжа и нытик о котором Ральф так часто рассказывает. Я с любопытством сравниваю реального отца Райнера с мысленным образом и чувствую себя немного разочарованной. Я представляла себе дряхлого фанатичного старикашку, который испражняется белыми голубками.
Но отец Райнер, хоть ему и за шестьдесят, вовсе не выглядит дряхлым и выжившим из ума. Он высокий, но не толстый, как большинство священников в его возрасте. Благообразно сед и держится очень прямо. Не исключено, что в молодости, он был красивым мужчиной.
Разве что, выражение лица странное. Быть может, правда, запор?
Я хмыкаю, сама над собственной шуткой и отец Райнер вскидывает на меня равнодушный взгляд. Я тут же приветливо улыбаюсь, но вместо того, чтобы улыбнуться или кивнуть в ответ, как делают воспитанные люди, старик Райнер замирает с приоткрытым ртом. Приписав его ступор своим выдающим анатомическим особенностям, я хмыкаю еще раз. Только про себя. Как знать, может быть, отец Бенедикт глубоко осуждает женские груди, как мать Кэрри из романа Стивена Кинга? Может быть, они сбивают его с благочестивых мыслей.
Я все еще улыбаюсь, когда подхожу к ним, но не успеваю сказать и слова. Слово уже берет Ральф. Его зеленые глаза сверкают в предвкушении хорошей, но явно злой шутки.
– Фройляйн, – произносит он строго. – Нет-нет, – говорит он обернувшейся на его зов Сондре. – Вот вы! Да. Вы можете подойти сюда?
Забавно, когда о нем рассказывают на кухне, можно решить, что стоит ему появиться, как кто-нибудь подкрадется сзади и вилку ему в спину вонзит. Когда он сам в зале, девушки распушились и сладко так улыбаются.
Я подхожу.
– Вы – грешница? – спрашивает Ральф строго и кладет ладонь мне на лоб. – Молчите! Я знаю, что грешница. Все женщины изначально грешны. Не правда ли, отец Бенедикт?
Глаза отца Бенедикта Райнера часто-часто моргают. Губы дрожат, словно он хочет что-то сказать, но не может пошевелить языком. Ральф величественно, как кардинал или даже сам Папа, разводит руки.
– У нас сегодня акция. «Обними священника и получи отпущение!»
– Не знаю, падре, – говорю наобум. – Я вообще-то не католичка.
– Я боюсь, что этими словами вы себе путь в Рай не облегчите, – укоризненно возражает Ральф. – Ну, иди же ко мне, дитя!
У отца Бенедикта отваливается челюсть, когда Ральф с театральной страстью во взоре, распахивает объятия. Старик вытирает ладонью рот. Недоуменно оглядывается по сторонам и убедившись, что никто не вмешивается, нерешительно постукивает Ральфа по боку.
– Отец Дитрих!
Тот обрачивается.
– Да-да, ваше преподобие?
Хадиб отвернулся к окну и трясется от смеха. Да и за остальными столиками вдруг оживились. И становится ясно, что не такие уж они возвышенные. Толкают друг друга локтями и по-мирскому ржут.
– Что вы делаете?! – беснуется потенциальный святой.
– Спасаю душу для церкви...– сообщает Ральф, гладя ладонями мою спину. – Ммм, как хорошо! Хотите попробовать?
– Отец Ральф! – шипит отец Бенедикт. – Немедленно оставьте в покое эту несчастную девушку! Вы слышите?!
– Не раньше, чем она уплатит церковный налог.
– ОТЕЦ! ДИТРИХ!
– Ну, хорошо! – Ральф разжимает руки и садится на стул. – После завтрака, жду вас в церкви! С белым полотенцем.
Отец Бенедикт смотрит на него с суеверным ужасом, затем на меня. Опять на Ральфа. На меня.
– Что? – отвечает тот так невинно, словно только сейчас заметил шок своего патрона. – Ватикан вернул священникам право первой ночи. Епископ занят, так что придется вам. Пока что записались тридцать три девственницы. Если не справитесь, зовите меня. Я принесу вам виагру.
– Никакого уважения! – шепотом рычит отец Беннедикт и падает на стул, трясясь от ярости и силясь взять себя в руки. – Вы совершенно потеряли всякое уважение...
Ральф выбирает по столешнице дробь и встает.
– Вы правы, – говорит он смиренно. – Я не достоин находиться с вами за одним столиком, —обнимает меня за плечи. – Идем, красотка. Я расскажу тебе о первородном грехе. Меня зовут Ральф, но ты можешь называть меня «падре».
***
Мы выходим на терассу и усаживаемся за столик под навес, подальше от остальных. С безопасного расстояния наблюдаем. После краткого, но динамичного разговора по телефону, отец Бенедикт снимается с места. Не оборачиваясь в нашу сторону, бредет к буфету с холодными закусками, явно не до конца осознавая куда и зачем идет.
– Еще один звонок епископу и Райнер увидится с Создателем несколько раньше срока, – Ральф короткой улыбкой благодарит Марию, которая принесла кофейник и разливает кофе.
Мне не до его церковных интриг. Погода чудесная, солнце сияет, словно золотая медаль. Море шумит и даже чайки кричат нежнее и плотояднее. Я маленькими щипчиками выковыриваю из вазочки сахар. Мне всегда до одури нравился этот сахар: белые и коричневые кусочки неправильной формы. Словно отколотые вручную от сахарной головы.
Я люблю коричневый.
– Как в моих мечтах: сидеть на терассе и завтракать, любуясь рассветом, а не бегать, собирая использованные тарелки.
– Ты стала ближе к своим мечтам, когда ушла, не закончив школу.
Я лучезарно улыбаюсь в ответ: девушка, у которой накануне весь день был секс, не может сердиться.
– У меня любовник – миллионер, – говорю я, упершись взглядом в Адину, которая уже полчаса расставляет чашки на соседнем столе. – Эй, хватит подслушивать!
Она не ведет и глазом.
Тогда оборачивается Ральф. Он может быть святой добротой, когда хочет. Но в свободное от работы время, Ральф мог бы охлаждать глазами напитки. На расстоянии. Адина – не лимонад, но даже ей под силу сообразить, когда шипеть и разбрасывать брызги, а когда – охладить свое любопытство и молча уйти.
– Фактически, – нежно улыбаясь, напоминает Ральф, поворачиваясь ко мне, – он – твой отчим.
– Учитывая, что твоя чокнутая не помнит, кто мой отец, с чего я должна запоминать всех отчимов... Тебе что-нибудь говорит имя «Фридрих Бауэр»?
Ральф качает головой. Впервые он говорит со мною, как с взрослой и это наполняет меня осознанием собственной значимости. Хочется делать и говорить лишь что-то по-настоящему важное.
– Вон тот, мелкий тип в фуражке. Кружит вокруг Райнера, не решаясь завести разговор.
Ральф оборачивается, опираясь локтем на стол, предоставив зрителям возможность убедиться, что тренируется он по-прежнему часто и продуктивно. Черный рукав сутаны облегает бугрящиеся мускулы и какая-то женщина, глядя на него, говорит подруге:
– Какой перевод ресурсов...
Так и хочется им сказать, чтобы не волновались. Мы всей семьей его ресурсы расходуем. Мы, фон Штрассенберги на свой лад – еще больнее, чем Борджиа. Но Ральфу сейчас не до извращений.
Он рассматривает отца Беннедикта и его собеседника.
Затем перехватывает взгляд Хадиба и что-то ему медитирует, выразительно вскинув бровь. Тот едва заметно опускает ресницы и мы вместе ищем глазами Наташу. Я вижу, как она на миг замирает. Читает послание, коротко маякует ресницами. Затем отмирает и как ни в чем ни бывало, отправляется перекладывать тарелки у самого буфета.
Можно лишь удивляться, как много всего болтают гости за завтраком и как мало внимания они обращают на то, что рядом с ними официантка. Если и обращают, то думают, наверное, что нам все это не интересно. Ну, да. Будь нам неинтересно, стали бы мы подслушивать?
Фуражка тоже не обращает внимания на Наташу. Он торопливо кивает на меня козырьком и шепчет что-то еще. Пылко и страстно. Мне не надо долго думать, о чем. В ужасе приоткрыв глаза, отец Бенедикт глубоко вдыхает и выдыхает. Осеняет себя знамением, что-то горячо говорит.
– Он остановился в пентхаусе, – говорю я Ральфу. Слово в слово повторяю то, что вчера рассказывала Филиппу, но на этот раз меня слушают гораздо внимательнее.
Начиная от шампанского и непристойных предложений и заканчивая встречей на пристани.
– У Филиппа талант создавать на ровном месте историю!.. – Ральф поднимает кофейник, чтобы кто-нибудь из девушек принес другой, полный и Наташа, осадив Лону, тотчас подходит к нам.
– Омлет вещает про то, что ты была вчера с Филиппом на яхте. Призывает вмешаться. Добрый христианин не может смолчать, когда на его глазах ветренный богач пытается погубить невинную душу... Это тот самый хрен, что пытался утром встретиться с Хади по поводу Джессики.
Ральф благодарно кивает и улыбается, когда Наташа берет у него кофейник.
– Вот только этого нам не хватало, – говорит он.
Я умолкаю, не в силах произнести хоть слово, не заорав. Есть какая-то вселенская несправедливость в том, что невзирая на все усилия, Джессика не откинулась с торчащим из вены шприцем. Не погибла в своих скитаниях по стране. Не была изнасилована, или убита. Она висит над нами, словно домоклов меч. И медицина, обещающая ей скорый конец, бессильна. Джессика живет себе и живет. И все мои проблемы начинаются с того, что кто-то невзначай произносит имя.
– Вчера я заезжал к ней. Мне говорили, ее навещал какой-то мужчина. Вечером она была еще в состоянии принимать гостей...
– Господи, Ральф... Лучше бы ты бросил меня тогда.
– Помнишь, – говорит он глухо, – что я сказал тогда?
Я киваю.
«Я никогда тебя не оставлю, Куколка!»
Глава 3.
«ДЖЕССИКА»
– Постарайтесь не волновать ее, – говорит мне врач. – Она очень милая девушка, но если вдруг начинает выходить из себя, то может запросто швырнуть в вас столом.
Я улыбаюсь, решив, что он шутит, но улыка тут же сползает с губ, когда мы встречаемся взглядами.
– Шизофреники проявляют нечеловеческую силу, если сильно возбуждены, – говорит он мне на прощание. – Вчера вечером нам понадобилось трое, чтобы скрутить ее.
Толкнув дверь, я вхожу в белую комнату, вроде тех, что показывают в фильмах, когда человек попадает в Рай. Только это совсем не Рай. Здесь за столиками там и сям устроились люди, одетые в тапочки без шнурков и одежду без пуговиц.
Джессика в белом халате сидит у окна, устремив взгляд на затянутое решеткой окно. Руки сложены на коленях, длинные волосы аккуратно заплетены в косу. Яркий свет из окна превращает ее лицо в темное пятно, пока я не обхожу ее со спины и не останавливаюсь напротив. Джессика переводит на меня взгляд и я с трудом удерживаю возглас.
От прежней красавицы с нежной кожей, не осталось и следа. В волосах цвета пшеницы уже блестит серебро. Глаза запали, как у анорексички. Скулы туго обтянуты обветренной похожей на вощеную бумагу кожей.
