Текст книги "Беспощадный Пушкин"

Автор книги: Соломон Воложин

Теперь надо поискать, был ли реальный, не пушкинский Моцарт экстремистом–индивидуалистом как человек вообще и в каком–то музыкальном произведении в частности.

Что касается личностного плана – я руководствовался преимущественно работой Риттера, представляющей собою психографический этюд, суммирующий многочисленные источники сведений о Моцарте.

Из этой работы следует, что еще ребенком Моцарт был склонен к хаотичности, необычайной самоинициативе и животворной спонтанности. И его отец, рано заметивший, что его сын вундеркинд, жестко взялся за его воспитание. Он даже пытался контролировать мысли сына. Неустанная работа и нравственное самосовершенствование были главными принципами отца в воспитании. На сыне они сказались своей противоположностью, которую в двух словах можно выразить так: любовь к свободе. В том же направлении влияла чуть не крепостная зависимость от князя–архиепископа, клерикального главы захолустного крошечного Зальцбургского государства, в чьем подданстве находился Моцарт, и вся обстановка там: чванство местной аристократии, косность обывателей, отсутствие оперного театра, открытых концертов, интересных людей, запрет князя писать оперы, требование его же каждое утро дожидаться указаний в передней вместе с другими слугами. А с другой стороны – чувство самоуважения и самодостаточности. Моцарт знал, что он собой представляет. И в Зальцбург доходят драмы и стихи группы «буря и натиск», гетевский «Вертер». Цитата: «В своих юношеских творениях он живо и непосредственно откликается на тревоги и сомнения, волнующие его современников. Это слышится в 4‑х симфониях 17-летнего композитора. Наиболее удачна и своеобразна Симфония N 25. Скорбные, страдальческие переживания сменяются в ней неистовыми взрывами чувства, мятежным и страстным протестом… Есть основания полагать, что симфония эта не была понята зальцбургской публикой». Его не поняло ни аристократическое, ни мещанское болото.

Вырвавшись из Зальцбурга, Моцарт не вырвался из жестокой жизни, слишком часто воздававшей ему, гению (повторяю, он себе цену знал), не по заслугам. Вот почему обо всех его произведениях в целом отзываются так: «В них чувство призрачности и иллюзорности бытия уживаются с могучей чувственной радостью». Сравните с Вертером. Тот потому и умер, что был жизнелюб, а его жизнь его обидела. И вот жизнь, обижающая величайшего немца, Моцарта, не случайно заставила его (и такое бывает) солидаризироваться с Вертером впрямую: «…я привык во всем видеть только худшее. Ведь смерть есть неизбежный финал нашей жизни; с некоторых пор я так часто думаю об этом верном и лучшем друге человека, что образ его не только не страшен мне, но, напротив, успокаивает меня… Ложась спать (как я ни молод), я не забываю, что могу не видеть следующего дня, и это меня нисколько не печалит». И это за 4 года до смерти! Неординарные и свободные мысли.

Однако, этот неординарный гений был одновременно и простым обывателем. Его свободолюбивые мысли были скорее космополитические, чем политические. Французская революция его оставила равнодушным. Он женился, по его словам, чтоб не заболеть дурной болезнью от случайных женщин и чтоб устроить свой быт. К тому же эротические ощущения совпадали для него с понятием любви. А его будущая жена его соблазняла. Они были близки по духу и в их беспечности и в известной легкомысленности. Моцарт нежно любил свою жену, хотя иногда и изменял ей, и брак его нельзя было считать несчастливым. Так что добропорядочные черточки, проскользнувшие у Пушкина, опять соответствуют действительности.

 
Но дай, схожу домой, сказать
Жене, чтобы меня к обеду
 

Или:

 
…играл я на полу
С моим мальчишкой.
 

Его так называемый поведенческий интеллект был, пишут, неярко выражен. Он был прост, мягко выражаясь, и это тоже нашло отражение у Пушкина.

Но в музыке это был совершенно другой человек. Когда он «отключался» от окружения, а это бывало часто, то, как говорили, «нередко распространял сбивающее с толку, какое–то демоническое – не грандиозно–демоническое, а клоунадо–демоническое впечатление». Импульс музыки управлял и его моторикой, что сегодня часто можно наблюдать у рок–певцов и музыкантов.

В общем, свободный, раскованный новатор, знавший себе цену и, в известной мере, игнорировавший окружающих.

Такой мог сочинять индивидуалистическо–экстремистские вещи.

И теперь надо определить, что именно таков художественный смысл тех его сочинений, которые упомянуты Пушкиным в трагедии: две оперы – «Свадьба Фигаро» и «Дон – Жуан» и «Реквием».

«Свадьба Фигаро» введена вот как:

 
Смешнее от роду ты ничего
Не слыхивал… Слепой скрыпач в трактире
Разыгрывал voi che sapete.
 

«Voi che sapete» это начальные итальянские слова ариэтты N 11 Керубино:

 
Что так тревожит,
Что мучит вновь?
Это, быть может,
Шутит любовь…
 

Казалось бы, уже сам факт выбора Моцартом для своей оперы сюжета из Бомарше, который вместе с Сальери создал революционную оперу «Тарар» (о ней уже говорилось), разрушает логику, выводившую пока к индивидуализму и демонизму Моцарта. Но так кажется лишь от невнимательности.

Бомарше прошел 3 фазы в своем творчестве. 1‑я – первичный просветительский классицизм (юношеская поэма «Оптимизм»), 3‑я – вторичный просветительский классицизм («Тарар», 1787 год) и 2‑я – просветительский реализм, прославивший Бомарше навеки.

Как родился во Франции просветительский реализм? Как реакция на две крайности, господствовавшие тогда в театре: на классицистскую трагедию и на комедию рококо. Первая – сверхнравственная, где действующие лица – древние герои. Вторая – по идее неглубокая, развлекательная, чтоб не сказать попросту: сомнительной нравственности. И вот Бомарше соединил несоединимое – в нечто среднее, в драму, где воспевались доблести (т. е. «высокое»), но… людей «низкого» происхождения, всяких пройдох, вроде Фигаро. Я повторяю: это было соединение несоединимого – возвышалось низкое. Изворотливость – превыше всего!

И когда в его «Женитьбе Фигаро» переодевшаяся и изменившая голос Сюзанна, в темноте принимаемая разгневанным Фигаро за графиню, предлагает ему отомстить (прелюбодеянием с собою) его якобы неверной невесте и ее соблазнителю графу (якобы занимающимся сейчас, перед свадьбой, прелюбодеянием в беседке), то Фигаро соглашается и говорит в сторону:

Неплохо было бы еще до свадьбы…

И как–то не верится, что он совсем–совсем разгадал, что перед ним не графиня, а его Сюзанна. Ничто человеческое ему, мол, не чуждо, а человечеству свойственна полигамия. А если он даже Сюзанну разгадал, то все равно есть элемент вызова общепринятому: соблазнить свою невесту до свадьбы. Реалист Бомарше!

И если писал Плеханов, что идеал тут был нравственная проповедь умеренности, то можно согласиться: такой блуд – это совсем не то, что блуд аристократов. Граф Альмавива 12-летнюю Фаншетту не прочь был соблазнить. А главное, граф пользуется своим положением: деньгами, властью. Это возмущает Бомарше. Он – за социальное равенство в любовной гонке. И потому у Бомарше не только – в итоге – бесправный Фигаро побеждает Альмавиву в притязаниях на Сюзанну, но даже пока бесправный (по молодости лет) будущий аристократ, а ныне паж, Керубино побеждает Альмавиву, и Фаншетта (в другой беседке) готова одарить пажа не только сластями. Смотрите.

«Действие пятое. Явление 1.

(Фаншетта одна, держит в одной руке два

бисквита и апельсин…)

Он сказал – в левой беседке. Вот тут… Если он не придет, то моя роль…»

Думайте, что хотите. Но только в первом действии ее роль называется «роль невинной девочки, которую она должна играть на сегодняшнем празднике». В пятом действии, вот сейчас, она удрала с начинающегося праздника на свидание с навсегда изгоняемым из замка Керубино, чтоб провалить свою роль невинной девочки и на праздничной сцене и в жизни, здесь, в беседке.

Ханжи–аристократы не зря упрекали Бомарше в безнравственности. Он был за юридическое равенство в любой конкуренции, в том числе и в любовной. И, мол, побеждает пусть сильнейший от природы и – чтоб не вмешивалось ничего, что от общества. А природно сильнейший на любовном фронте – в комедии у него – Керубино. Он волочится за всеми женщинами сразу: и за Фаншеттой, и за Сюзанной, и за пожилой Марселиной, и за графиней, своей крестной – и ото всех чего–то да добивается: поцелуя, ленты, вздохов и т. д.

И если демократам в комедии Бомарше импонировали социальные шпильки, которые автор – в борьбе за равенство – разбросал по всей пьесе, то Моцарту они были безразличны (да они бы и не прошли цензуру в отсталой Австро – Венгрии). Мало того, Моцарт и его либреттист Да Понте не только опустили (или притупили) социальные шпильки, но усилили крайне индивидуалистический пафос (время в Австро – Венгрии еще не потребовало объединения бесправных индивидуалистов). Нас здесь, в опере, интересует бесправный Керубино.

У Бомарше он сочинил романс о своей любви к крестной (графине), она в романсе названа. А у Да Понте – в обозначенной Пушкиным ариэтте N 11 – адресата любовного томления уже нет. На свой счет может это сочинение пажа принять любая. Он им и пользуется, как универсальным инструментом в заигрывании с каждой юбкой. Мало того, он даже пытается Сюзанну подрядить в зазывалы других женщин:

«К е р у б и н о (бегая вокруг кресла). О, лента, как ты прекрасна и как нежна ты! (Целуя ленту) ленту верну я только вместе с жизнью!

С ю з а н н а (начинает бегать за ним, потом как будто устала) Но, право, что за дерзость?

К е р у б и н о. Ах, успокойся. В долгу я не останусь, эту песню взамен дарю тебе я.

С ю з а н н а. А что мне делать с нею?

К е р у б и н о. Можешь прочесть хозяйке, и Барбарине тоже, и Марселине тоже, и всем прочим; (в порыве радости) женщине каждой, кто б ни повстречался!»

У Бомарше мелодия сочиненного пажом романса обозначена насмешнически: на мотив «Мальбрук в поход собрался». А у Моцарта это вполне проникновенная мелодия. У Бомарше все, что вокруг Керубино имеет оттенок шутки с ребенком, шутки, в которой есть только доля взрослой правды. У Моцарта эта доля возросла.

И если спросить себя, чем – по–взрослому – мог превзойти моцартовского Керубино моцартовский Дон – Жуан, то так и кажется, что вот что имел в виду Пушкин, написав «Старик играет арию из Дон – Жуана»:

 
Ария N 12
Чтобы кипела
Кровь горячее,
Ты веселее
Праздник устрой! [это он к Лепорелло обращается]
Новых ли встретишь, [крестьян и крестьянок, идущих на свадьбу Церлины и Мазетто]
Всех их заметишь,
Всех их веди к нам [в виллу Дон – Жуана]
Пестрой толпой.
Пусть будет весело
Девушкам этим,
Все мы наметим, —
Там угощенье,
Здесь развлеченье
Нашим гостям,
Здесь развлеченье
Нашим гостям.
Там угощенье
Нашим гостям,
Здесь развлеченье
Нашим гостям!
Я же в сторонку
Тихо направлюсь
И позабавлюсь
С той и с другой,
Да с той и с другой,
Да с той и с другой,
Да с той и с другой.
Больше десятка
Их, для порядка,
Завтра запишешь
В список ты мой. [Лепорелло ведет список побед Дон – Жуана]
Больше десятка
Завтра запишешь
В список ты мой.
 

И это ж больше десятка девушек Дон – Жуан собирается соблазнить чуть не на виду их кавалеров!.. И начал он с Церлины, невесты Мазетто, присутствующего (его же свадьба) тут же!.. Ведь эти ребята могут Дон – Жуана убить! – Тем ему интереснее! Смел Дон – Жуан. Смел Моцарт.

Такие арии (Керубино, Дон – Жуана), а главное, очевидный факт их популярности в народе стали последней каплей терпения Сальери и довели того до решения убить не себя, а врага общественного начала, Моцарта.

Разберемся с «Дон – Жуаном» поподробнее. Цитирую. Берлянд – Черная:

«Инсценировки легенды в профессиональном театре [до Моцарта]… отличались меньшей смелостью и глубиной [чем в народном театре]. Опера [Моцарта] должна была оживить и приблизить к слушателю старинную народную легенду. Однако то равноправие трагических и комедийных ситуаций, которое привлекало Моцарта в народном театре, на оперных подмостках было явлением совершенно необычным, и создать нужную ему литературную основу было делом сложным… Да Понте не сумел до конца проникнуться замыслом композитора».

Тем не менее даже на словесном уровне заметна эта (оппозиционная к пошлому в своей беспроблемной вседозволенности рококо) поэтичность, излучаемая жизнью, чреватой смертью. Смотрите. Сцена седьмая. Дуэт с хором N 5. По полю идет крестьянская свадебная процессия и поет:

 
Ц е р л и н а
Наша молодость к нам не вернется,
Она не вернется.
Даром время терять нам нельзя,
Терять нам нельзя,
Терять нам нельзя!
Если сердце любовью забьется,
Ля, ля, ля, ля,
Поступайте вы также, как я!
Ля, ля, ля, ля, ля, ля!
Для любви наступает пора.
 
 
К р е с т ь я н е
Ля, ля, ля, ле–ра,
Ля, ля, ля, ле–ра!
М а з е т т о
Молодые, вы все так легки на подъем,
Не советую время терять
Туда–сюда, туда–сюда!
Коротка наша молодость, молодость,
Коротки дни золотые…
 

И т. д. Откуда такая психологическая сложность в народе? – Вот ответ в виде молниеносно краткого исторического обзора.

Есть такая ветвь теории анклавного развития культуры, как социально–анклавная. То, что рождается в столицах, в верхах, через время доходит до провинций и низов. Индивидуалистический идеал Раннего Возрождения, развиваясь, в инерционном залете «вниз» породил титанов–преступников: Борджиа, Медичи, Ченчи. (Ченчи это особый донжуан, который женщинами овладевал исключительно насильно.) И все это были аристократы. Через века их индивидуалистическая вседозволенность дошла до самых низов 3‑го сословия.

Это для совков возрожденческий гуманизм был доведен только своей благостной, умеренной стороной. И то же – с античностью, которая возродилась в Новое время. Впрочем, и в пушкинские времена было что–то совковое. Цитирую Чаадаева:

«Но чего, мне кажется, мы не знаем, это той общей связи, которая существует между Гомером и нашим временем… для нас Гомер… остается все тем же Тифоном… [в древнегреческой мифологии – чудовище с сотней драконовых голов]…и Ариманом… [древнеиранским олицетворением злого начала]…каким он был в мире, им самим созданном. На наш взгляд, гибельный героизм страстей, грязный идеал красоты, необузданное пристрастие к земле – это все заимствовано нами у него… греки решились идеализировать порок и преступление».

За то христианство боролось с античностью, а рефеодализация, контрреформация, инквизиция – с Возрождением. И именно в такой борьбе монах Тирсо де Молина впервые ввел в литературу Дон Хуана Тенорьо, ввел со знаком минус. В Испании была наибольшая реакция против Возрождения, но монаху было ясно, что мир с естественностью воды стремится в моральный низ, и с каким–то лишь перенапряжением можно ориентировать его вверх. Это было досадно. (Как Шекспиру времен «Гамлета».) И Тирсо де Молина создал трагифарс «Севильский обманщик или Каменный гость», где порицаются все действующие лица – за всепроникающее притворство, но больше всех – главный герой.

Липовость контрвозрождения в Испании поддерживалась, с одной стороны, эйфорией недавних побед абсолютной монархии, путем консолидации испанцев изгнавшей, наконец, мавров с Пиренейского полуострова (так, с опозданием на века, в Испании случилось–таки раннефеодальное объединение государства, характерное для всех народов, а в Испании совпавшее с позднефеодальным объединением). С другой стороны, липовость контрреформации в Испании поддерживалась исторической отсталостью мотива объединения. Мотив здесь был – не общий внутренний рынок, а внешний враг.

Более гармоничная реакция на Возрождение была во Франции (барокко). Во Франции были сильны и города и феодалы. И те и те обращались за помощью к королю, а тот эксплуатировал идею всенародного блага. Строптивых феодалов соблазняли почетным местом в государственной иерархии. И так, в конце концов, родился классицизм. Даже выходцы их 3‑го сословия, – Корнель, Расин, Мольер, – заразились идеей долга (только первые два проставляли его впрямую, трагедиями, а Мольер – методом «от противного», комедиями: вышячивая тот низ, который естественно, как вода, всюду протекает, и в дворянство – тоже). Так явился мольеровский Дон Жуан Тенорьо – тоже отрицательный герой.

И только на следующей, народной, волне усиления индивидуализма, у Моцарта, случился прорыв Дон – Жуана в, так сказать, положительные герои. Своего осторожничающего либреттиста, аббата Да Понте, даже на литературном уровне Моцарту удалось во многом одолеть. Все отрицательное в герое у Тирсо де Молины и Мольера преображается. Особенно это видно в конце 1‑го действия. Дон – Жуан изобличен преследователями и близится возмездие. И Дон – Жуан на миг смутился–таки. И что? – Донна Анна, Донна Эльвира, Дон Оттавио, Церлина, Мазетто многократно повторяют:

 
Бойся, бойся, ты несчастный…
 

И у Дона Оттавио шпага ведь обнажена. Да и разъяренного Мазетто нельзя сбрасывать со счета. А кончается все такими словами Дон – Жуана:

 
Но хотя бы мир распался,
Страха смерти я не знаю
И теперь же вызываю
Все и всех на смертный бой!
 

И его слова – последние в 1‑м акте.

Финал сочиненной оперы замутнен необходимым пиететом перед господствующей идеологией (иначе оперу бы не поствили на сцене), однако на фактическом представлении в Вене (об этом записано в клавире) финал был опущен, и оставшееся получалось очень сильно:

 
К о м а н д о р
В гости меня позвал ты,
В дом я к тебе явился,
Ответь теперь, ответь теперь,
Придешь ли так же ко мне?
Л е п о р е л л о
Синьор, синьор! Времени нет, скажите.
Д о н – Ж у а н
Меня еще не знали
Как труса никогда!
К о м а н д о р
Решайся ж!
Д о н – Ж у а н
Уже решил я.
К о м а н д о р
Придешь ли?
Л е п о р е л л о
Скажите нет, скажите нет!
Д о н – Ж у а н
Тебя, угрюмый призрак,
Я не боюсь, приду!
К о м а н д о р
(протягивая руку)
Руку в залог мне дай ты!
Д о н – Ж у а н
(подавая руку)
Вот она! А-ах!
К о м а н д о р
Что с тобой?
Д о н – Ж у а н
Рука твоя, как лед!
К о м а н д о р
Кайся в грехах, несчастный, —
Конец твой наступает.
Д о н – Ж у а н
Меня не испугает…
Голос зловещий твой!
(хочет освободить руку, но напрасно)
К о м а н д о р
Время твое настало!
Д о н – Ж у а н
Я не боюсь нимало!
К о м а н д о р
Кайся же!
Д о н – Ж у а н
Нет!
К о м а н д о р
Кайся же!
Д о н – Ж у а н
Нет!
К о м а н д о р
Да!
Д о н – Ж у а н
Нет!
К о м а н д о р
Да!
Д о н – Ж у а н
Нет!
Л е п о р е л л о
Да! Да!
К о м а н д о р
Да!
Д о н – Ж у а н
Нет! Нет!
К о м а н д о р
Последний пробил час!
(Удар грома. Командор отпускает руку Дон Жуана и
исчезает. Освещенный молниями Дон Жуан, шатаясь
направляется к авнсцене.)
Д о н – Ж у а н
Страх, мне еще неведомый,
В сердце проник бесстрашное.
Кругом сверкают молнии,
(гроза усиливается)
Подземный гром гремит!
Х о р
Так за твое злодейство
Небо тебя казнит!
 
 
Д о н – Ж у а н
О, что со мной, не знаю я!
Рассудок свой теряю я!
Нигде мне нет спасенья.
Все гибнет, все горит!
Л е п о р е л л о
Как он дрожит, бледнея,
Помочь ему не смею.
И плачет он и стонет!
Страшный, ужасный вид!
Д о н Ж у а н
Ах!
(Дон Жуан бездыханный падает на землю. Из–под земли вырывается пламя. Дон Жуан исчезает под землей вместе с пламенем. Лепорелло в ужасе падает на колени.)
 

Если не знать последних слабодушных слов и слушать оперу, исполняемую по–итальянски, то впечатление будет, будто здесь не страх и суета выражаются, а героическая борьба за жизнь, борьба с силами преисподней, как чуть выше – борьба с силами неба.

И тут необходимо дать улыбышевскую характеристику моцартовского «Дон – Жуана», раз мы не можем здесь слышать музыку:

«Желания Дон – Жуана не переступают земных пределов, и его способности соответствуют его желаниям. Только земля ему нужна, но во всем своем объеме! При таком воззрении божественный и нравственный закон исчезал… И Дон – Жуан… чувствуя себя неизмеримо выше других, [хочет] властвовать, но какой род власти изберет Дон – Жуан? Он слишком искренне презирает людей, чтобы добиваться их поклонения. В его глазах знание, занимающее, губящее жизнь, есть смешной обман; слава – пустой звук; власть, доставляемая положением, – напрасная тягость. Нет, у него будет власть более реальная, более личная, более лестная для его титанической гордыни, сосредоточенная в эгоизме и ни в ком не нуждающаяся, в особенности более выгодная и согласная с его логикой. Люди, говорит он себе, гонятся за химерой только потому, что не способны вполне обладать действительностью. Я же способен на это. Они мечтают о каком–то рае и не видят, что рай везде, где солнце жарко, небо сине, волна прозрачна и тепла, где дух благовонен; везде, где зреет лоза; везде, где есть женщины. Женщины! Разве одно это слово не объясняет мне причину моего существования лучше, чем пусторечие мечтателей, удостоенных титула философов! Если цель жизни заключается в удовольствии, то разве все оно не выражено в слове «женщина»? О, прелестные существа, единственные божества, которых я признаю и которым служу!.. Почему не наслаждаться этим веселым благом, как я наслаждаюсь солнцем, зеленью, благоуханием и музыкой, всегда и везде? Но весь мир восстанет на меня. Тем лучше, да, тем лучше, говорю я от всего сердца. Если бы все принадлежало мне по закону, как они говорят, мне нечего было бы желать и оставалось бы только умереть. Но каждый день испытывать силу своих способностей против бесчисленных препятствий, которые общество ставит существу, мне подобному; одолевать все преграды при помощи изобретательности и остроумия; спасаться от всех опасностей при помощи храбрости и ловкости; постоянно быть исполненным радостью и гордостью победы и в награду за каждую получать самые упоительные восторги – вот что я называю жизнью. Глупцы и трусы скажут, что для такой жизни надо сначала свести знакомство с нечистой силой. Я же презирал бы такую помощь, даже если бы верил ей. Я могу без нее справиться с красотками, эта помощь лишала бы меня одного из моих любимых ощущений – ощущения опасности при виде врага. Быть может, дьявол даст мне какого–нибудь напитка своей стряпни. Не нужно мне твоего питья, Сатана или Мефистофель! Пить его – значило бы прибавлять воды в реку или жару в вулкан… Ты ни на что мне не нужен, дьявол, ты даже не можешь испугать меня, если явишься со всеми атрибутами, с серным запахом и в сопровождении легиона рогатых нечистых духов. Я буду очень тебе рад. Таков Дон – Жуан Да Понте и Моцарта».

А цитирующий Улыбышева Нусинов добавляет:

«Дон – Жуан Моцарта – утверждение красы и радости жизни и вместе с тем признание неразрешимости трагедийного конфликта между беспредельным стремлением человека к радости и неизбежным торжеством смерти… Шедевр Моцарта проникнут неизъяснимой скорбью, что существует пропасть между любовью к жизни и фактом… смерти. Но для Моцарта сама эта скорбь… является источником того великого утверждения жизни, которое заключено в самом факте создания таких его шедевров, как «Дон – Жуан» и «Реквием» ".

Как тут не вспомнить богоборческий финал фильма Бондарчука «Овод», где на звуковом фоне моцартовского «Реквиема» прелат, отдавший на смерть своего сына, проклинает себя и Бога–отца, тоже предавшего смерти своего Сына.

Я прослушал несколько раз от начала до конца моцартовский «Реквием». И во всяком случае в семи частях его (из двенадцати) по преимуществу в нем слышишь возмущение, возмущение скукой загробной жизни, муками ее и Страшного суда.

Если Сальери – богоборец на этом свете и возмущен тем, что нет правды в нем, то Моцарт, – такое впечатление от музыки, – стал богоборцем как бы от имени тех, кто на том свете, от имени наказываемых грешников, от имени всего человечества (эти могучие хоры…). В извивающихся, бесконечно повторяющихся пассажах первой части так и видится образ бекфордовских мучеников ада c исстрадавшимися глазами, всегда прижимающих руку к левой части груди, потому что их сердце сжигаемо вечным огнем (совести?). Идет страшный суд поднятых из могил мертвых над жестоким Богом.

И если слышится какое–то умиротворение начиная с восьмой части, то потому, получается, что Бог признал свою неправоту.

Но нет ему прощения за содеянное. В последней части повторяются бесконечные извивающиеся пассажи (вечная память его жертв – всего грешного человечества).