Текст книги " Варламов"

Автор книги: Сократ Кара

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Большой знаток театра Мольера, советский ученый С. С. Мо-

кульский, резко критикуя предреволюционные мольеровские спек¬

такли на русской сцене за художественно неплодотворные «эсте¬

тические эксперименты» («Дон Жуан» в Александрийском и

«Лекарь поневоле» в Малом), говорит об «актерах-реалистах рус¬

ской школы, органически чуждых всякого рода театральному сти¬

лизаторству». И в подтверждение своей мысли приводит один-

единственный, но, по его мнению, убедительный пример: «Чего

стоит хотя бы один К. А. Варламов, великолепно исполнивший

роль Сганареля в «Дон Жуане».

И совсем недавно, разбирая постановку «Дон Жуана» во фран¬

цузском Народном театре, Б. Зингерман вдруг восклицает, говоря

об исполнителе роли Сганареля:

«Луи Сенье – этот актер-простак, актер гомерического добро¬

душия и наивности, этот французский Варламов»,... И поясняет

в скобках: «Ведь и Варламов, играя Сганареля, занял важное ме¬

сто в мейерхольдовском «Дон Жуане» – спектакле в общем хо¬

лодном и недобром».

Сганарель – последняя новая роль в обширном репертуаре

Варламова. К тому времени (первое представление «Дон Жуана»

состоялось 9 ноября 1910 г.) он еще больше отучнел, стал пере¬

двигаться с трудом и неохотно. И сильно туговат стал на ухо. На

повторных спектаклях часто усаживался на сцене поудобней,

стоял подолгу, прижимаясь к суфлерской ширме. Но – странное

дело! – и такой малоподвижный Сганарель казался бурным, озор¬

ным, заразительно веселым.

Выручала богатая и выразительная мимика? Летучая легкость

жеста, «говорящие» руки? Или за спиной Сганареля стояла не¬

призрачная, живая тень славы великого комического артиста?

С нею выходил на сцену? Должно быть...

Об иных ролях, сыгранных им, – ничего и нельзя толком рас¬

сказать.

Отзывы в периодической печати, воспоминания современников

полны восторженных слов и восклицательных знаков. Беда с этим

Варламовым: все хвалят, всё хвалят!

Задолго до мольеровской роли прикоснулся к драматургии

Шекспира. Только прикоснулся...

В комедии «Много шума из ничего» играл полицейского при¬

става Клюкву. Как играл? «Возбудив всеобщий восторг», – пишет

Старк. И вторят ему другие: «Неподражаемо!», «Великолепно!»

А как призывал ночных стражей к неусыпной бдительности,

а сам при этом подремывал, сквозь сон путая порядок слов?..

И как, безудержно многоречиво, требовал от всех краткости?.. Как

глупо и чванливо настаивал на том, чтобы протокольно было за¬

писано: его обозвали ослом, пусть все знают!

Невелика роль Клюквы (в новых переводах Кизила) в коме¬

дии, но весьма значительна. Именно он, смешной увалень, делает

то, что оказывается не под силу благородным флорентийским

господам: находит клеветников, источник шума из ничего. Для

комического исхода событий пьесы это очень важно.

Еще меньше (всего одно появление на сцене) роль старого

Гоббо в «Венецианском купце». Но опять же: «Отличносыграно!»,

Варламов «запомнился навсегда», «нельзя представить себе луч¬

шего старика Гоббо!»

И вообще шекспировские комедии – «прямое дело для Варла¬

мова, – пишет Э. Старк, – по той способности к откровенно весе¬

лой буффонаде, какая в высшей степени свойственна Варламову.

Но ни Мольер, ни Шекспир не пользуются фавором у театральной

администрации, и таким образом актер, замечательный, редкий

актер, лишен для своего творчества живой воды, коей у Шекспира

и Мольера – неиссякаемый родник, а мы, публика, – многих ча¬

сов большой художественной радости».

И такой строгий и взыскательный критик, как А. Р. Кугель,

находит нужным особо отметить, что «Шекспира могут играть

только люди с большой душой, с великим чувством жизни, с ге¬

ниальной детскостью и бессознательной мудростью... Варламов

«купался» в Шекспире. Он так играл шекспировские роли, что

невозможно представить себе другое исполнение, другой стиль,

другие интонации. Все эти словесные фейерверки специально

шекспировского остроумия выходили у Варламова так, будто он

родился с этими остротами».

А были сыграны Варламовым всего две небольшие роли в пье¬

сах Шекспира. Но, наряду с ролью Сганареля, они опровергают

еще одно заблуждение, связанное с именем Варламова. Утвер¬

ждали, что он – «органически русского репертуара актер», может

воссоздавать на сцене «только русские национальные характеры».

Оказывается, нет! Неверно это ограниченное представление

о его творческих возможностях, об их широте. А что не сыграл

многих ролей английской, французской, немецкой, испанской

классической драматургии – не его вина. И его вина. Не умел

постоять за себя, довольствовался малым, чаще всего тем, что

само шло в руки... Это надо повторять: уважение высказывается

только правдой.

XIV

Уже тридцать пять лет работает Варламов в Александрийском

театре.

31 января 1911 года «громкой меди громыханьем», празднично

отмечается этот юбилей. В честь славного юбиляра играется коме¬

дия Островского «Правда хорошо, а счастье лучше». Варламов

выступает в одной из своих любимых ролей – Силы Ерофеича

Грознова.

Театр полон до отказа. Кассовая ведомость говорит о том, что

выручен в этот вечер самый большой сбор за весь сезон (1949 р.

50 к.).

Перед спектаклем – короткое торжественное заседание: гово¬

рят Варламову в лицо такие высокие слова, произносят такие на¬

пыщенные речи, что смущается даже он, привыкший к хвалебным'

устным отзывам и восторженным рецензиям в печати. Называют

его «гениальным комиком», «не знающим себе равных во всей

Европе», «самой крупной звездой на русском театральном небо¬

своде» и даже почему-то (из-за широкой известности, что ли?)

«негласным петербургским городским головой»...

Больше всего полюбилось Варламову это звание – городской

голова! По-ребячьи счастливо улыбаясь, потом переспрашивал:

– Слыхал, милый, как меня возвеличили? Я теперь ог-го-го

какую должность занимаю!

Спектакль, по правде говоря, был сорван частыми и нескончае¬

мыми аплодисментами... Зрительный зал бушевал при каждом

выходе Варламова, разражался рукоплесканиями после каждого

слова Грознова.

По окончании спектакля – подношение подарков. В следую¬

щие дни идут подарки Варламову на дом: золотой портсигар

(хотя не курил он), серебряный самовар (очень кстати, – боль¬

шой был чаевник!), превосходного покроя «посольский» фрак

(это на его-то фигуру!), перстни с драгоценными камнями, сер¬

виз кузнецовского фарфора... Словом, кому что по карману и кому

что придет в голову. И корзины цветов (в январе!) в таком коли¬

честве, что в квартире уже не помещались, пришлось выставить

на лестницу. Лавровых венков с величальными надписями на

шелковых лентах, да так много, что потом Константин Алексан¬

дрович этими лентами, вместо обоев, обклеил все стены своей ак¬

терской уборной в театре. Получилось аляповато донельзя, но

зато ни у кого не было такого!

Многие почитатели таланта Варламова не сумели попасть в

театр 31 января. Поэтому 5 февраля, «по просьбе публики», празд¬

нование юбилея было повторено в Большом зале Консерватории.

На этот раз шел спектакль «Не в свои сани не садись».

Именно в эти дни он сказал репортеру из «Петербургской га¬

зеты», что счастлив как никогда, что «ничем и никем» не хотел

бы быть, кроме как Варламовым. Появились статьи и заметки, по¬

священные юбилею «высокоодаренного» и «несравненного»

К. А. Варламова, во всех русских газетах. А в «Одесском слове»

было напечатано юбилейное обращение присяжного поверенного

к «своему коллеге» К. А. Варламову, сочиненное Власом Доро¬

шевичем.

Именно в эти дни Константин Александрович заявил о своей

мечте – учредить классический «театр Островского», о своей го¬

товности первым вступить в труппу этого театра.

И дальше, чуть ли не весь 1911 год стал юбилейным для Вар¬

ламова. Один из актеров Александрийского театра, П. М. Ильин,

постоянный организатор гастролей Варламова, сколотив «летнюю

труппу», предпринял большую гастрольную поездку по России.

В репертуаре – только Островский. И в каждом городе – так воз¬

вещали афиши – «юбилей заслуженного артиста императорских

театров К. А. Варламова». Всюду чествовали юбиляра, гремели

рукоплескания, подносились подарки... А он прямо-таки млел от

восторга.

Говорил:

– Теперь-то я знаю, что значит быть на седьмом небе!

И впрямь был на седьмом небе.

Человек открытых чувств, открыто принимал выражение при¬

знательности зрителей, впрочем, вполне искренней признатель¬

ности.

«Успех огромный всюду, сборы полные, лавровые венки так и

сыплются к моим ногам, и я теперь поверил, что я – знамени¬

тость!» – пишет он своей Анюте.

«Мне поднесли памятный подарок: очень красивый золотой

жетон с трогательной надписью».

«Когда мой голос раздался еще за кулисами – уже театр дро¬

жал от аплодисментов, а при выходе устроили такую овацию, что

я расплакался. Хозяин театра поднес мне лиру в мой рост – ли¬

лии и розы с лентами... Овациям не было конца. И сейчас у меня

на столе лежат восемь газет с описанием сего торжества и воз¬

ведением меня в культ».

«Сорок спектаклей отмахали, прием восторженный, всюду

прямо за божество иду... И всюду цветы, лавры, подарки».

Только осенью вернулся в Петербург, к открытию нового се¬

зона. Друзья встретили, посмеиваясь:

–       Потешил себя наш Костенька. Устроил из своего юбилея

всероссийский праздник!

А В. Н. Давыдов спросил:

–       Не рано ли бабки подбивать?

–       Это еще ничего! – отвечал Варламов. – Увидишь, что еще

будет на сорокалетием юбилее!

Но не вышло праздновать сорокалетний юбилей.

Последние два года неможется ему.

Дышится тяжело, голова побаливает часто – тупо, нудно и

подолгу. И ноги становятся ватными, ступить боязно, так и ка¬

жется – вот-вот подкосятся колени, не выдержать им веса груз¬

ного тела. Все норовит поменьше двигаться, больше сидеть. Хо¬

рошо, коли Курослепова играть в «Горячем сердце»: можно всю

роль сидя провести. Впрочем, и другие спектакли порой играл

так; усядется на сцене до открытия занавеса и не встанет до

конца действия.

Зрители и не замечали, что не вышел на сцену, а сидел уже

загодя; ни разу не встал, не прошелся. Вроде бы так и надо по

самой роли.

Слово играл, действовал словом, только голосом своим – выра¬

зительным, сочным, бесконечно богатым оттенками.

Не зря сказал великий Сальвини:

–       Будь у меня столько «натуры» и две нижних варламов-

ских ноты, и три верхних, – был бы я вдвойне Сальвини!

Дорогие слова! Знал ведь всемирно прославленный артист

цену себе и понимал, что значит быть вдвойне Сальвини!

Иной раз казалось – не сделать и двадцати шагов от своей

уборной до сцены. Еле тащился, держась за стены, кряхтел и

охал... А открылся занавес – все хвори с плеч долой! Ожил чело¬

век в родной стихии театра. Если надо (если очень надо!), и с

места вскочит, и топнет ногою об пол, и в пляс пойдет... Потом,

после спектакля, так худо станет, что до края смерти дойдет. Но

что ему жизнь без сцены? Ради нее только и живет.

И жалуется всем —* друзьям, знакомым, театральному началь¬

ству, газетным репортерам. Нет, не на свое недомогание, а на то,

что мало играет, редко. Просит, чтоб Островского ставили чаще,

одну за другой – пьесы Островского. Снова мечтает вслух

о новом театре, где бы репертуар строжайше строился на клас¬

сике.

–       Фонвизина, Гоголя, Грибоедова, Сухово-Кобылииа, Остров¬

ского... Пусть этот театр будет для избранных пьес, а не тех, ко¬

торыми наводнена современная сцена и которые можно охарак¬

теризовать словами: «тренти-бренти – коза на ленте». На пушеч¬

ный выстрел не допускать!

«Последний спектакль, в котором я видела Варламова, —

в масленичное воскресенье 1915 года, – был последним спектак¬

лем, сыгранным им в жизни, – вспоминает А. Я. Бруштейн. –

Он играл Осипа в «Ревизоре», играл, как всегда, мрачным, запу¬

щенным, заросшим. От того ли, что кто-то сказал мне в антракте,

что Варламов играет сегодня совершенно больным, но казалось,

что во втором действии, при появлении Хлестакова, Варламов с

трудом встает с кровати (обычно он, так же как Давыдов, необык¬

новенно легко носил свое огромное, тучное тело), что он играет

Осипа мрачнее, чем обычно. Но зрительный зал ничего этого не

видел. Люди привыкли при встрече с Варламовым расцветать и

смеяться...

На этом масленичном дневном представлении зрительный зал,

как всегда, радостно отзывался на игру своего любимца «дяди

Кости», провожая его смехом и аплодисментами. Никому и в го¬

лову не приходило, что это. последние проводы.

Больше Варламов на сцене не появлялся».

Но не появлялся на сцене Александрийского театра.

Весной того же 1915 года, совсем уже без сил, все-таки пред¬

принял долгую гастрольную поездку по стране: Одесса, Кишинев,

Екатеринослав, Харьков, Москва, Нижний Новгород, Казань...

Перед отъездом из Петербурга побывал у директора импера¬

торских театров В. А. Теляковского. Тот ему сообщил, что ре¬

шено поставить большой цикл пьес Островского.

–       Осенью и начнем. Поиграете на славу, сами натешитесь

и нас порадуете.

Уезжал окрыленный, полный надежд на осень.

Участник этой поездки, тогда еще начинающий артист

Я. О. Малютин, рассказывает:

«В залах ожидания Царскосельского вокзала, с которого от¬

правлялись поезда на Одессу, народу было видимо-невидимо.

Прямо на полу располагались здесь беженцы из прифронтовых

районов, солдаты, отправлявшиеся в действующую армию... Пер¬

рон тоже был запружен народом. Но это был уже совсем другой

народ: целое море дамских шляп с широкими полями, котелков,

студенческих фуражек, а вперемежку с ними без конца цветы,

огромные весенние букеты, неудержимо устремлявшиеся к вагону

первого класса, в котором ехал Варламов.

Петербург провожал своего любимца, и провожал, как гово¬

рится, от всего сердца – горячо и восторженно. У открытого окна

купе сидел сам Константин Александрович, а расположившиеся

рядом с ним Н. Н. Ходотов и гитарист де-Лазари, широко извест¬

ный в артистической среде под уменьшительным именем Ванечка,

исполняли Варламову заздравную дорожную. Ходотову, которого

петербургская публика тоже хорошо знала и любила, громко ап¬

лодировали, а когда импровизированный концерт закончился,

провожающие буквально забросали варламовское окно цветами».

Спектакли в Одессе прошли с превосходным успехом. Хотя

время было тревожное, шла война, но театр не пустовал: шли на

Варламова, несмотря ни на что.

А он был весьма нездоров, но играл, как всегда, с полной от¬

дачей. Даже пришлось по требованию зрителей сыграть два спек¬

такля сверх намеченных гастрольной программой. Дальше – в

Кишинев и Екатеринослав уже сопровождал Варламова пригла¬

шенный для этой цели врач.

«В Харькове Варламов почувствовал себя совсем плохо, —

рассказывает Я. О. Малютин. – Один из спектаклей оказался под

угрозой – Константин Александрович играть был не в состоянии.

Никогда не забуду тягостную атмосферу, которая царила в этот

вечер за кулисами харьковского театра Дюковой».

А было так. Шли «Тяжелые дни» с Варламовым в роли Тит

Титыча Брускова. В нервом действии его нет на сцене, но все уча¬

стники спектакля знают, как Варламову не по себе. К началу вто¬

рого действия он спускается из своей уборной на верхотуре, еле

волоча ноги, еле справляясь с одышкой. Садится в кресло в ку¬

лисах: скоро его выход. Тут же врач; проверяет варламовский

пульс. Рядом – фельдшерица: у нее наготове мензурка с какими-

то каплями. Вокруг толпятся актеры, хлопотливо снует ведущий

спектакль помощник режиссера, старый александринец Ф. Ф. По¬

ляков или, как его все зовут, – дядя Федя.

«И вдруг наступил момент, когда хозяином положения стал

не сам Варламов, не врач, не Ильин (антрепренер гастрольных

спектаклей), – рассказывает Я. О. Малютин. – «Дядя Федя» ре¬

шительно подошел к Константину Александровичу и, незаметно

отстранив врача и фельдшерицу, произнес своим обычным вла¬

стным голосом:

– Приготовьтесь к выходу!

Слова эти прозвучали так категорично, что все, кто находился

вокруг, не только ничего не возразили «дяде Феде», но устави¬

лись в ожидании на Варламова, на его медленно и неловко под¬

нимающуюся фигуру.

Не обращая никакого внимания на растерявшегося врача, на

невозмутимого «дядю Федю» и на всех нас, Варламов направился

на сцену, постоял несколько секунд в ожидании реплики и уже

совсем другой походкой явился перед зрителями».

А надо помнить, что Тит Титыч – человек горячий, шалый,

размашистый. Его не сыграешь вполголоса, вполсилы, щадя себя.

«Это было, – пишет Малютин, – подлинное торжество внутрен¬

ней воли актера, его владения собой и мужества. Утром в день

спектакля Варламов лежал в постели и чувствовал себя отвра¬

тительно, к вечеру ему стало еще хуже. Тем не менее он под¬

нялся и, невзирая на мучительную одышку и на общую слабость,

заставил себя играть. Публика, разумеется, ничего не заметила и,

что самое удивительное, забыл о своей болезни и Варламов».

Из Харькова – в Москву. Варламов уже совсем плох, но не

жалуется, не отказывается играть. Взбунтовались, однако, дру¬

гие участники гастролей: нельзя было больше пользоваться без¬

ответной покорностью Варламова. Антрепренеру пришлось отме¬

нить спектакли в Москве, отменить поездки в Нижний и Казань.

Варламов вернулся домой, впервые признав себя настолько

больным, что и театр стал немил.

Вот беседа Варламова с сотрудником «Петербургской газеты»:

–       Что заставило вас во вред здоровью ездить в это турне?

–       Не жадность. Все, что я зарабатываю, – тут и проживаю,

копить мне не на кого; в карты не играю, пить – не пью. Един¬

ственное мое удовольствие – сцена. Но что прикажете делать,

если на императорской сцене мне упорно не дают ролей?.. Я уве¬

рен, что милая Варвара Васильевна Стрельская еще могла бы

жить и жить. А умерла оттого, что сидела у себя в Лигове и то¬

милась от безделья. Ей ролей не давали. То же делают со мной...

Да неужели, думаю, я больше никуда не гожусь? Просто злость

начинает разбирать. Вот я и показал им: сыграл 76 спектаклей

изо дня в день, да еще при постоянных переездах из одного го¬

рода в другой.

–       Какие у вас намерения на будущее?

–       Теперь я собираюсь на дачу в Павловск, но боюсь, как бы

там, в покое и тишине, не раскиснуть,,. К осени надо здоровым

быть. Островского мне посулили!

Чтобы не раскиснуть на дачном покое, тут же заключил до¬

говор с бойким антрепренером Я. С. Тииским на спектакль в

Ораниенбауме. Но нездоровилось сильно, был вынужден сообщить

антрепренеру за несколько дней, что сыграть не сможет. На это

последовала строжайшая телеграмма: если он, Варламов, не

явится на спектакль, будет подано на него в суд.

Это потрясло его. Превозмогая слабость, собрался и поехал

22 июня из Павловска в Ораниенбаум. Ехал, кажется, впервые в

жизни на автомобиле. По дороге дважды пришлось остановиться:

сердечные припадки. Добрался до места – еле живой. А спек¬

такль сыграл: «Не в свои сани не садись». Это и был его послед¬

ний спектакль, единственный, на протяжении которого несколько

раз просил:

–       Погоди, не давай занавеса. Не могу я...

Или спрашивал:

–       О господи, скоро ли конец?..

Домой привезли на том же автомобиле, был уже в беспамят¬

стве. Хорошо, ждал его дома доктор И. М. Поплавский.

На утро —ничего, «обыкался» (его слово). Решительно вос¬

стал против намерения доктора созвать консилиум врачей.

–       Боюсь я этих светил: уговорят меня, что я больной, того

и гляди – поверю! Мне же хуже... Лишнее лечение – лишнее му¬

чение. А под бугор-курорт еще,не собираюсь. Поживу...

Через несколько дней собрался ехать в Петроград, на симфо¬

нический концерт. Но запретил доктор. И сестра Мария, приехав¬

шая на дачу ухаживать за больным братом, заперла на ключ всю

его одеву.

Доктор сказал, что болезнь редкая, тяжелая и называется

«слоновой». Не стал вдаваться в дальнейшие объяснения. Да они

и не нужны были Варламову. Только отшутился:

–       Слоновая, говоришь? Это ничего, это – по мне. Может, дру¬

гим она и опасна, а мне что? Я и есть слон, значит, одолею!

Весь июль 1915 года безвыездно сидел на даче. В цветастом

халате, со шлепанцами на ногах, охал и кряхтел.

Жила на даче в Павловске и Елизавета Васильевна – жена

покойного старшего брата Георгия, помогала по дому, вела хозяй¬

ство, ездила в Петроград за лекарствами.

Не было рядом Анюты. Почему не приехала повидаться, по¬

быть с больным человеком, которого имела счастье называть от¬

цом? А ведь знала, что Константин Александрович захворал на

этот раз тяжко, последние письма получала от него написанные

чужой рукой, под диктовку: «сам уже не могу писать». К тому

времени Анюта была уже матерью, и Варламов звал ее, звал при¬

ехать с сыном, которого важно величал Константином Константи¬

новичем Петровым-вторым. Но так уж случилось: тепло чувств,

отданное дочери, не возвращалось к нему обратно, заботы не

оплачивались заботами...

Друзья, товарищи по сцене часто навещали больного. Кто-то

привез граммофон с хорошими пластинками. Часами слушал му¬

зыку: любимую «Шехеразаду» Римского-Корсакова, фортепьян¬

ный концерт Чайковского, отцовские романсы в исполнении

А. М. Давыдова, шаляпинское пение. Заводил граммофон и ночыо:

мучила бессонница.

В один из июльских дней побывала у него актриса Н. Л. Ти¬

распольская.

В своих воспоминаниях потом писала она:

«Варламов полулежал в огромном кресле, заполняя его своим

обмякшим телом. На столе, рядом с коробкой конфет (с ними и

больной Варламов не расставался) лежала книга, на переплете

было оттиснуто: «Король Лир». Промелькнули, как на экране, га¬

строли Сальвини и его вопрос, не играл ли Варламов короля

Лира? Константин Александрович, как бы отвечая на мои мысли,

с грустью сказал:

–       Один только Сальвини оценил меня и понял, что я драма¬

тический актер, – и, взяв книгу в руки больше для вида, стал

произносить наизусть одно место за другим.

Слушая его, я подумала: «А разве король Лир не мог быть

тучным, как Варламов? Разве не мог этот толстый, добродушный

человек, желая покоя, раздать дочерям свое состояние? Разве не

мог такой Лир от сознания несправедливости, неблагодарности и

коварства дочерей сойти с ума и призывать на помощь природные

стихии?»

«Дуйте ветры, пока не лопнут щеки коварных дочерей!» —

прозвучал вдруг ярко, громко, проникновенно трагический моно¬

лог Лира. У меня навернулись слезы. Оттого ли, что предо мной

лежал.уже больной Варламов, оттого ли, что передалась его ду¬

шевная неудовлетворенность, оттого ли, что он прекрасно прочел

монолог Лира?

Варламов погладил мою руку и с грустью сказал:

–       Только никому не рассказывай об этом. Засмеют... И пер¬

вый хохотать будет Володя Давыдов... Не надо об этом иикому

знать. Пусть меня помнят смешным актером, а не смешным чело¬

веком»...

Что это? Извечное и неизбывное, давно и навсегда высмеянное

тяготение завзятого комика к роли трагической? Томительное

притязание без прав на то? Ничуть!

В статье о Варламове, в газете «Терек», С. М. Киров писал:

«...Ограниченный художественный размах Александрийского

театра не дал возможности К. А. Варламову обнажить весь свой

талант».

И большой знаток актерского искусства А. Р. Кугель утвер¬

ждал, что Варламов должен был играть и Лира, и Шейлока... Да

мало ли можно перечислить не сыгранных им ролей? Начать с

того же Фальстафа, что ему на роду было написано. А сэра Тоби

Бельча в «Двенадцатой ночи» или Оргона в «Тартюфе»? И до сов¬

ременного ему доктора Чебутыкина в «Трех сестрах» и, может

быть, Захара Бардина во «Врагах» Горького. Можно перечислять

еще и еще, да занятие это – праздное. И так сыграл свыше ты¬

сячи ролей!

Варламова иной раз обвиняли в лени. Хороша лень: свыше

тысячи ролей за сорок лет! Другое дело, что добрую половину из

них (а то и больше!) играл напрасно. По собственной невзыска¬

тельности, уступая дурному вкусу любимой им неразборчивой

публики, не переча театральному начальству. Он так и остался

для Александринки комиком, только комиком, приманкой для

полных сборов.

Побывал у больного Варламова театральный критик Э. Старк.

Рассказал, что пишет книгу о нем, и придуманным заглавием

книги похвастал – «Царь русского смеха».

А он по-ребячьи виновато, смущенно улыбнулся:

–¦ Выдумал тоже – царь! Что ты, милый?.. Я – слуга смеха.

Всю жизнь смеху служу...

Старк потом охотно рассказывал в кругу друзей о своем по¬

следнем разговоре с Варламовым. Но книгу назвал не по-варла-

мовски – «Слуга смеха», – нет, все-таки – «Царь русского сме¬

ха». Может быть, соблазнительным почел, дерзким и смелым при

живом русском царе величать комика царем. А Варламов-то был

прав: слуга смеха – точнее!

В эти июльские дни многие побывали у Варламова. На одино¬

чество не жаловался. Но все-таки тосковал по Давыдову, который

был в летнем отпуску и находился где-то далече. Часто вспоми¬

нал умерших друзей – Далматова, Стрельскую.

– Мне нс хватает их. Милой Вари, умницы Васи...

Рассказывает балерина Мария Мариусовиа Петипа:

–       Я часто бывала у дяди Кости. Мы с ним с давних лет ста¬

рые друзья. Но последнее время, в виду того, что я крайне за¬

нята была в Обуховском лазарете, где работала в качестве сестры

милосердия, я не имела возможности бывать у него. Но пред¬

ставьте себе: 1 августа какие-то невидимые силы потянули меня

непременно поехать в Павловск. И я поехала. Константин Алек¬

сандрович крайне обрадовался моему приезду. «Спасибо, голу¬

бушка, что ты приехала», – сказал он мне. Интересовался моей

работой в лазарете, подробно расспрашивал о раненых солдатах

и хвалил меня за труды. Когда я собиралась уехать, он со сле¬

зами на глазах сказал:

–       Ради бога, не уезжай, что-то скучно мне. Выпей еще чайку.

Вечером 1 августа Варламов совсем сник. Вдруг заговорил о

смерти.

–       Умирать не хочется... Не скажу, чтобы боялся смерти, гре¬

хов за собой не чувствую. Просто жизнь очень люблю. Ужасно

люблю...

И еще сказал сестре Марии и Елизавете Васильевне:

–       А вы не пускайте меня туда... Держите за руки и не пу¬

скайте!

В субботу 2 августа наконец уступил настояниям доктора

Поплавского собрать на завтра консилиум врачей. Но не до¬

ждался врачей.

В воскресенье 3 августа 1915 года, в 6 часов 30 минут утра,

умер, сидя в кресле перед окном, обращенном на восток, на ран¬

ний северный рассвет.

Утром 5 августа двухтысячная толпа встречала траурный поезд

с телом покойного на Царскосельском вокзале.

Многие помнили, что совсем недавно именно на этом вокзале

почитатели таланта великого артиста провожали его в последнюю

гастрольную поездку по стране. То были веселые проводы, с пес¬

нями и цветами... Было множество цветов и венков и сегодня, но

перевязанных черными лентами.

Лежал Варламов в гробу «ужасно нарумяненный гримером»

(так пишет в своем дневнике С. И. Смирнова-Сазонова). Но гроб

пришлось закрыть. Лил бесконечный, мелкий осенний дождь.

Погребальная колесница проделала под дождем большой путь

по петроградским улицам от Царскосельского вокзала до клад¬

бища Новодевичьего монастыря. Первыми шли за гробом род¬

ные – сестра Мария и невестка – Е. В. Варламова. И об руку

с ними М. Г. Савина. Анюты на похоронах не было...

По дороге толпа все прибывала и прибывала. На кладбище

собралось уже пять тысяч человек.

Похоронили его в семейном склепе Варламовых, рядом с ро¬

дителями и старшим братом.

Над могилой не было произнесено траурных речей. Не уни¬

мался зарядивший на много часов холодный дождь... «Он избавил

покойного от привычных на похоронах пошлых слов», – писала

одна из петроградских газет.

Жил в славе и ничего не нажил, кроме славы.

Варламовское наследство, оставленное им актерскому фойе

Александринского театра, – бюст Островского, большое множе¬

ство портретов знаменитых людей с дарственными надписями

Константину Александровичу, серебряные венки...

«Эта витрина с венками на черном бархате имеет совсем клад¬

бищенский вид,—пишет в своем дневнике 10 октября 1915года

С.       И. Смирнова-Сазонова. – Некоторые актеры уже запротесто¬

вали, просят куда-нибудь убрать. А сдавал варламовское наслед¬

ство присяжный поверенный, живший с ним на одной лестнич¬

ной площадке»... Просто сосед, посторонний человек, почему-то

больше некому было.

Архив Варламова, письма, которые он получал от многих до¬

рогих ему (и нам) людей, затерялись, исчезли.

24 октября 1915 года Александринский театр справлял юби¬

лей: 500-е представление «Ревизора». Как всегда, Давыдов играл

Городничего, Аполлонский – Хлестакова, не хватало Варламова

(роль Осипа была передана П. П. Судьбинину).

Перед спектаклем зрители почтили память Варламова вста¬

ванием.

В следующем, 1916 году вышла в свет книга Эдуарда Старка,

посвященная творчеству Варламова – «Царь русского смеха».

Подобные издания в те времена были редкостью – книга об ак¬

тере. Полна она восхищения комическим дарованием великого

артиста, подлинного понимания особой стати варламовского даро¬

вания. Но много в ней и спорных утверждений, а то и вовсе оши¬

бочных положений (например, косное, отрицательное отношение

к искусству актерского перевоплощения, неприятие Московского

Художественного театра, его идей и дела).

В том же 1916 году появился на художественной выставке

в Петрограде большой портрет К. А. Варламова, написанный не¬

задолго до его смерти художником А. Я. Головиным.

«На нем был надет во время сеансов широкий белый халат,

подобие крылатки, без рукавов, – рассказывает А. Я. Головин

в своей книге «Встречи и впечатления». – Сидел он в широчай¬

шем плетеном кресле, полудиване, – всякое другое кресло было

бы ему узко. На ручку кресла была наброшена полосатая ткань,

чтоб еще более подчеркнуть белизну основного пятна».

Этот красочный, ярко декоративный ггортрет ныне принадле¬

жит Шведской национальной картинной галерее в Стокгольме.

XV

Он был актер с головы до йог.

И актер необыкновенный.

Принадлежал к тому разряду людей этой профессии, – в об¬

щем редкому, – которому не свойственно мучительно размышлять

над ролью, готовиться к ней в уме, вне физического действия,

обособленно от самого процесса игры на сцене. Творческое пре¬

образование жизненных наблюдений, их сценическое воплощение

идет у актеров этого склада на зависть кратчайшим путем, не за¬

держиваясь на тягостных рубежах разминок, раздумий, прино¬

равливают к образу в пьесе.

Был из тех обостренно чутких, кто чаще всего схватывает роль

разом и напролет. На нынешнем нашем языке сказали бы так:

его душа – высокой чувствительности приемное устройство. На¬

распашку открытая восприимчивость, умная отзывчивость чувств,

внутренний посыл доверия – постоянный источник творческого

побуждения. То, что казалось ново и незнакомо в роли, – очень

легко и незаметно находило отклик тому, что вроде бы давно

созрело и готово в душе артиста.

Что есть особая прелесть и великая пленительная сила у ар¬