Текст книги "Грязная буйная штучка (СИ)"

Автор книги: София Калитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Через полчаса за мной заедет Полина, и, независимо от того, чем хотела заняться утром, мы обе прекрасно знали, что я буду стоять на улице и ждать ее.

***

И, как какая-то влюбленная школьница и бездельница, я стою и жду. Машина Полины подъезжает ровно через двадцать девять минут, а я уже сижу на крыльце с двумя чашками горячего кофе в руке.

Она выходит, перешагивает через мокрую траву и идет ко мне, одетая в джинсы и голубую футболку с длинными рукавами, волосы собраны в высокий хвост, на лице яркая улыбка и ни капли макияжа.

Уверена, что никогда не видела ее более красивой, чем сейчас.

– Готова? – останавливаясь у крыльца, спрашивает она. Она выглядит намного младше и невинней, и если эти острые ощущения в животе можно считать признаками, то я теряю голову.

– Не совсем, – я смотрю на ее наряд. Она сегодня необычно красивая. Я приподнимаю бровь. – Кажется, впервые я прошла дресс-код.

– Ты идеальна.

Спокойно, Настя.

Когда я протягиваю Полине ей кофе, она смотрит на меня, приподняв брови:

– Ты такая леди.

Я пропустила это, не желая больше напоминаний о том пятиминутном разговоре, что был у меня с самой собой на тему: а не будет ли странным, если я позволю Полине понять меня больше, просто сделав ей этот чертов кофе. Все, я спятила.

– Так куда мы направляемся? – интересуюсь я.

Полина разворачивается и идет обратно к машине.

– Рыбачить, – заявляет она, садится и заводит двигатель. Я наблюдаю за ней, пытаясь впихнуть свои 192 см роста в ее спортивную машинку.

– Что?

Она поправляет зеркало заднего вида и выруливает на трассу, прежде чем ответить.

– Я полагаю, что ты, наверно, чертовски устала делать то, чего хотят другие. Плюс, я уверена, ты скучаешь по дому, – говорит она. – Так почему мне бы не напомнить немного о нем, пока ты здесь?

Похоже, она озадачена моим молчанием, поэтому быстро добавляет:

– Конечно, все будет не так, как дома, но поверь мне, Солнышко, будет весело.

И… Ладно. Я немного ошалела. Пока я думала, что изучила Полину, она тут же меня удивляет.

– Спасибо, – наконец, выдаю я и быстро отпиваю свой кофе.

– И, может быть, мы увидим пару деревьев, которые ты сможешь срубить, – добавляет она и прикусывает губу, чтобы скрыть улыбку.

– А что, здесь есть деревья для яхты мечты Барби?

После этого мы возвращаемся в норму.

Между нами снова все становится, как обычно. Из моей груди уходит тяжесть, а напряжение между нами исчезает само собой.

– Ты хоть раз рыбачила? – спрашиваю я.

Себе под нос она произносит утвердительное «Угу», пока поворачивает под указатель и сворачивает в очередной переулок.

– Пару раз на севере с папой. Но мы рыбачили на реке, не в океане, конечно. Хотя я ни разу ничего и не поймала.

– Вот поэтому это и называется рыбалка, а не ловля, Имбирная Печенька. Иногда тебе везет, а иногда нет.

– Точно, – она ерзает на своем сиденье и кладет руку на дверь, пальцами перебирая хвост. – Я уверена, все не будет похоже на твой обычный день на рыбалке. Предполагаю, что дома вы не сидите в шезлонгах, пока вам носят бутерброды и пиво.

– Эм-м, нет, конечно.

– Так скажи мне, Настя. Чем же вы занимаетесь? Бросаете лески в воду и ждете, когда заклюет?

– Некоторые так и делают.

– Но не вы.

Я качаю головой.

– «Линда» – это траулер, поэтому мы рыбачим сетями.

– Значит, сети, – она молчит, глядя на меня. – Подожди, так ты что, капитан на нем?

– Да, Энштейн.

Она дерзко мне ухмыляется.

– А я могу называть тебя Капитан?

– Нет.

– Я могу быть твоим первым помощником? Ты надраишь мою палубу?

Я смеюсь, когда она начинает демонстративно ерзать на сиденье.

– Ты точно рехнулась.

– Просто стараюсь говорить на одном с тобой языке, – бросив на меня быстрый взгляд, она сворачивает на шоссе и перестраивается на скоростную полосу. – У нас впереди небольшая дорога, прежде чем мы доберемся до Point Loma. Есть время, чтобы обучить меня искусству рыбалки острова Ванкувер.

Я смотрю на мелькающий пейзаж: затуманенное шоссе, пробегающие дома, пальмы. Небо только-только начинает светлеть, и во всем этом есть какое-то умиротворение. И я обнаруживаю, что действительно хочу рассказать Полине о жизни на судне. Мне нравится общаться с ней, поводить так много времени вместе, и это единственные моменты, когда у меня от переживаний не откроется язва.

– Первое, что ты должна узнать о рыбалке, – начинаю я, проводя пальцем по причудливой эмблеме на приборной панели, – мы делаем ловушки в воде. Когда мы забрасываем сети, то расставляем их по кругу. Когда рыба окружена, мы поднимаем сети, а рыба остается внутри. Это обычная тактика, но за это время мы много чего должны успеть сделать. Пока мы не рыбачим, кто-то из нас проверяет течение, уровень воды, нет ли дырок в сетях, работу электрических лебедок и гидравлического оборудования. Лебедки используются, чтобы поднять сети, но они работают от вспомогательного двигателя. Именно поэтому важно, чтобы работали обе, и становится сложно, когда одна выходит из строя, – я делаю паузу и смотрю на нее, уверенная, что она уже отвлеклась. Но нет. – Ты все еще слушаешь? Фантастика.

– Конечно, это не постоянно просиживание в Твиттере или перекладывание бумажек в NBC, – поддразнивает она. – Но мне вообще-то интересно, чем ты занимаешься целый день. Поэтому не стесняйся и вдавайся в подробности, например, как вы занимаетесь всем этим без рубашек, и как океанские волны омывают ваши тела, как они блестят на солнце. Помоги мне все это представить.

– Я это запомню.

– Похоже, день у тебя действительно долгий, да?

– Начинаем на рассвете и заканчиваем уже в темноте. Обычно просыпаешься до восхода солнца без будильника, но могу поклясться, что здесь мои внутренние часы сбились, пока… – улыбаясь и глядя на свой кофе, говорю я, – пока ты не появилась на крыльце и не разбудила меня.

Мы едем еще какое-то время, и красивый пейзаж остается позади, прежде чем я понимаю, что мы уже паркуемся, и Полина выключает двигатель.

– Тогда оглянись и посмотри, как солнце приветствует нас.

Я смотрю вперед и показываю на 43-футовый дизель у причала.

– Мы пойдем на нем?

– Так точно, Капитан.

Я смотрю на нее игриво-строгим взглядом и спрашиваю:

– Ты готова расставлять ловушки, Печенька?

Она смеется и бросает ключи в сумку.

– Я готова ко всему, что у тебя есть, Солнышко.

========== Полина ==========

Наше судно кажется невероятно огромным, но Настя поднимается на нее, как на изящную лодочку. Мне кажется, или на палубе она смотрится выше? Я глазею на неё, пока она разговаривает с капитаном, и непроизвольно поглаживаю пальцем нижнюю губу, вспоминая её дразнящие покусывания у Леры два дня назад.

Клянусь, мой пульс так и не успокоился с того дня, потому что то это был не просто поцелуй, а признание. Тот поцелуй поведал, что не я одна вошла на территорию чувств. И теперь мой мозг просто взрывается от непривычных мыслей: если мы обе что-то чувствуем, решимся ли попробовать, чтобы это переросло в отношения? Настя отмела все мои идеи по спасению её семейного дела, но если она подпишет контракт с телеканалом, мы не сможем быть вместе. А если она откажет телеканалу и все потеряет, ей точно будет не до отношений.

Когда завели двигатели, и мы отошли от пристани по направлению к открытому морю, мой мозг был в полном беспорядке, а тело горело от вида этой горячей рыбацкой версии Насти (что не особо отличалась от каждодневной Насти)… и я понятия не имею, как обращаться с огромной удочкой, что она для меня приготовила.

Она молча передает ее мне, покровительственно погладив по голове, и мы подошли ближе, чтобы послушать правила поведения и безопасности на лодке вместе с десятками других туристов, собравшихся на палубе. Я ожидала, что Настя молча отойдет в сторонку или будет осматривать лодку самостоятельно, но она кажется такой сосредоточенной. Словно выясняет, чем спортивная рыбалка отличается от профессиональной, или же просто очень сильно любит рыбачить, мне сложно сказать. Но больше всего мне нравится, что не притворяется, будто ей интересно. Она в восторге даже от этой поездки на полдня.

Когда капитан Стив закончил свою болтовню, мы находим место в дальнем углу лодки, и Настя молча работает, пока ветер прижимает её кофту к груди. Она устанавливает наши удочки, проверяет мою леску и катушку и уходит, оставляя меня со словами, чтобы я никуда не отходила. Через пару минут возвращается, держа с одной руке сапоги, а в другой бейсболку с логотипом лодки.

– Скоро тут будет грязновато, – говорит она. Она подает мне сапоги и надевает кепку, аккуратно пропуская сзади мой хвост и шепчет: «Так лучше», когда она полностью надета. Её карие глаза смотрят на мои губы, будто она решает, поцеловать ли меня еще раз, но когда она моргает, этот взгляд исчезает. – Готова?

– Готова ли я надрать тебе задницу в рыбалке? – спрашиваю я, опускаю кепку пониже и переобуваюсь в сапоги. – А то.

Она смеется и качает головой.

– Ладно, ты слышала все, что говорил капитан, хотя уверена, в этот момент ты думала либо о моем голом теле, либо о новой краске для волос, поэтому я тебе еще раз напомню: на таких лодках ловят в основном палтуса и морского окуня. Палтус может быть достаточно крупным, но ты не переживай, – она победоносно улыбается. – Если что, я тебе помогу его вытащить.

– Чтобы ты знала, я с регулярно хожу на занятия по кикбоксингу, – говорю ей, изображая оскорбление. – И занимаюсь серфингом.

– Да, но ты же будешь вытаскивать рыбу не ногами, – она хватает мою слабенькую руку и трясет ею, как куриным крылышком, после чего берет мою удочку и закидывает в воду. Наживка на конце издает тяжелый плеск, и Настя с ухмылкой передает удочку мне. – Закрепи ее. Иначе руки быстро устанут, если ты все время будешь бороться с течением, пока мы идем.

Сделав, как она сказала, я наблюдаю, как она забрасывает свою удочку. Она выглядит такой счастливой, а я просто разрываюсь между ожиданием, ну когда же вся Америка увидит это выражение её лица на больших экранах, и желанием, чтобы вся её радость оставалась принадлежащей ей.

– Как думаешь, тебя будут сильно раздражать камеры? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

– Не так сильно, как то, что шоу будет не о рыбалке.

– А если только о ней? – интересуюсь я. – Что, если это будет твоим условием?

Она снимает бейсболку, проводит рукой по волосам, почесывая голову.

– Да я не знаю.

Думаю, никто из нас после этого уже не хочет обсуждать эту тему, поэтому мы молча стоим, глядя на воду, птиц и по большей части друг на друга.

***

Похоже, рыба не подозревала, что Настя намного быстрее ее, и уж куда проворней меня, поскольку она успела поймать три рыбины (двух окуней и одного огромного палтуса), а я только забросила. Я бы солгала, сказав, будто опозорилась и переживаю из-за того, что она меня обставила. Нет ничего лучше, чем наблюдать, как Настя вытаскивает на палубу двадцатикилограммовую рыбину.

Вру, конечно. Секс с Настей на этой же самой палубе может быть гораздо лучше… Но только слегка. Уже пригрело солнце, отражаясь от воды, и она сняла свою кофту; вид её загорелых предплечий, которыми она тянет и наматывает леску… это… Это может привести меня к неконтролируемому оргазму.

– Будет так странно уезжать, когда я прожила тут пару недель, – не обращая внимания на вожделение на моем лице, говорит она и снова забрасывает удочку.

Моргнув, я отвлекаюсь от похотливых мыслей о Насте и жду её пояснений. Глядя на неё сегодня, я заметила, насколько сильно ей хочется вернуться в родную стихию.

– В смысле, странно?

Она удивляет меня, ответив:

– Мне не нравится мысль, что у меня не будет возможности видеть тебя в любое время.

Я не ожидала такого. Думала, она скажет, что ей будет недоставать погоды Южной Калифорнии, мексиканской кухни или возможности потусить с Лерой и Светой. Теперь я еще больше хочу броситься к ней, взять её лицо в ладони и целовать, как никогда и никого раньше, с облегчением думая, что она само совершенство.

Вместо этого я заявляю:

– Вчера я мастурбировала, думая о тебе.

Она сгибается пополам, заливаясь смехом. Наконец, немного успокоившись, она говорит:

– Что, правда?

– Абсолютная.

Когда она выпрямляется, я вижу, что она немного покраснела, и это едва заметно из-за тени от козырька бейсболки. Что-то новенькое.

– Я тоже, – признается она.

– Да ладно?

– Ага.

– Я была бесподобна?

– Ты мастерски отлизала у меня, Имбирная Печенька.

– Да, я бы так смогла, – гордо вздернув подбородок, говорю я.

Она подтянула пару метров лески на катушку своей удочки.

– Смогла бы.

Я всегда думала, что, когда влюблюсь, буду чувствовать волнение, неуверенность или потрясение. Но я и не ожидала, что полюблю ту, с кем буду себя чувствовать комфортно. Я хочу ей сказать: «Думаю, я люблю тебя», потому что подозреваю – на мое признание она мягко и с сочувствием вздохнет, но согласится, что сейчас не самое удачное время.

Я смотрю на неё, на её угловатую челюсть, длинную загорелую шею и руки, в которых я чувствую себя странно защищенно, в чем, я и не подозревала, как нуждалась. Правда нуждалась? Я привыкла, что только папа был моим постоянным защитником, стеной и спасителем. Неужели я жаждала именно такой женщины в своей жизни?

У меня заболело в груди от мысли, что надежная, страстная и верная Настя именно та женщина, которую я надеялась найти.

Прищурившись, она смотрит на воду, и мне становится интересно, о чем она сейчас думает. С глубоким вдохом её грудь поднялась, а на выдохе она закрыла глаза. Кажется, она находится в таком же раздрае, в каком себя ощущаю и я.

Знаю, что попала в точку, когда она открывает глаза и смотрит на меня. И это пугает, потому что я знаю свое сердце, и если я впускаю туда человека, то это серьезно и навсегда.

Только я открываю рот и что-то сказать – хотя понятия не имею, что именно из меня вырвется, когда эти искренние эмоции поднимаются вверх по горлу – моя удочка резко дергается и сильно наклоняется к воде.

– Ого, так, спокойно, – с восторгом в глазам восклицает Настя, подходит ближе и берет мою удочку. – Смотри, ты что-то поймала.

Рыбалка с папой на реке в Северной Калифорнии, когда я была маленькой, никак не подготовила меня к вытаскиванию рыбы из океана. Когда это двадцатисантиметровая форель, и поплавок прыгает в воде, то, нагнувшись, своей худенькой рукой в свои двенадцать лет я с легкостью наматывала леску и доставала ее из реки. А тут приходится напрягать каждую мышцу в борьбе с этим плавающим монстром. Я держу леску и начинаю ее подтягивать, и каждый сантиметр – как маленькая победа. Настя позади кричит и охает, словно я вытаскиваю белую акулу. К нам подходят двое мужчин, и начинают меня подбадривать.

– Давай, помогу? – кричит Настя среди всеобщего ликования.

– Отвали!

Теперь я понимаю, почему она сняла кофту; я вспотела, и уже начала ругаться, с чего это идея поехать на морскую рыбалку показалась мне удачной. Но увидев первые очертания палтуса – с шипами вдоль позвоночника и его огромный размер – я забыла обо всем.

– Моя рыба намного больше твоей! – ору я.

Сзади встает Настя, чтобы помочь вытащить, после того как в течение десяти минут борьбы мои руки начали дрожать и неметь. Снова и снова мы вместе тянем, и наконец из воды показывается великолепный палтус. Когда он падает на палубу, начинается сама противная часть, но Настя, удерживая его, что-то делает – так быстро, что я не успеваю заметить – и палтус замирает. Рыба была такой холодной от воды, когда она передала ее мне, чтобы я взяла за жабры и сфотографировалась.

Мне пришлось держать ее обеими руками, потому что она была огромной. Это самая большая рыбина из всех нами пойманных, и чувство было просто потрясающим, но, конечно, не таким захватывающим по сравнению со взглядом Насти на меня, когда она потянулась за телефоном.

– Держи ее, малышка, – тихо говорит она, и её глаза блестят от гордости. – Дай я тебя сфотографирую.

Мои руки дрожат от тяжести, но я держу ее, чтобы ей было видно. Она делает снимок и подходит ко мне, забирает палтуса и передает его Стиву, чтобы он сохранила его для нас.

– А мы обсудим, что ты только что назвала меня малышкой? – спрашиваю я, когда она наклоняется, чтобы насадить новую наживку на моей удочке.

Я скорее чувствую, нежели слышу её тихий смех, когда она встает и целует меня в макушку.

– Нет.

Я пытаюсь собрать волю в кулак, чтобы сдержать расплывающуюся глупую улыбку. Но это очень тяжело. У меня кружится голова, и я готова разразиться диснеевскими песнями прямо здесь, на лодке, полной потных стариков.

***

Когда мы вернулись на пристань, я извинилась и ушла в туалет, но на самом деле я хотела позвонить и спросить, как дела у мамы. Мы почти полдня были вне зоны доступа. Это было волшебное и страшное время одновременно. А вдруг что-то случилось?

Папа отвечает уже после первого гудка, его голос спокойный и расслабленный.

– Привет, Тюльпанчик.

– Привет, приятель. Как там наша королева?

– В порядке, – отвечает он. – Мы выехали в город на обед.

– Значит, все нормально? Никаких осложнений?

На другом конце трубки папа вздыхает, и я вздрагиваю, понимая, что веду себя, как маньячка. Доктор нам раз пять сказал, что первый сеанс химиотерапии для мамы будет легким. А вот последующие уже сложнее.

– Ты сама себя изводишь, – говорит папа, и я знаю, что он улыбается, но так же и серьезен. – Это долгий процесс.

– Я знаю, знаю, – вздохнув, отвечаю я.

– Как прошла рыбалка?

– Превосходно. Я в восторге.

– От рыбалки или от девушки?

Я снова вздыхаю.

– От обеих.

– Замечательно, тогда приводи Настю сегодня. Я сказал Сальваторе, что свободен, пока в апреле не начнутся сьемки «Бескрайнего Горизонта».

Папин друг и коллега Сальваторе устраивает сегодня вечеринку по случаю празднования начала работы его нового продюсерского центра. «Бескрайний Горизонт» – это новый фильм, заслуживающий Оскара, душераздирающая драма, действия которой разворачиваются – барабанная дробь – на корабле. По правде говоря, я смутно представляю Настю на такой вечеринке, но предчувствие подсказывает, что все будет хорошо. И если Настя моя «Та Самая», то она уже принадлежит к этому кругу, неважно, знает ли она там кого-нибудь или нет.

К тому же, проект стартует только через полгода, и мое сердце сжимается, – надеюсь, к этому времени мама пойдет на поправку.

Я возвращаюсь на пристань и нахожу Настю с большой пачкой чипсов в руках. Она предлагает мне немного, и я не могу устоять. Я и не подозревала, что так проголодалась, пока не съела немного этих соленых вкусняшек.

– Не хочешь сегодня пойти на вечеринку? – с набитым ртом спрашиваю я.

С таким же полным ртом еды она уточняет:

– Что за вечеринка?

– Киношники. Роскошь. Мартини и оливки.

Она пожимает плечами и спрашивает:

– А ты будешь моей спутницей?

Я улыбаюсь самой обворожительной улыбкой и киваю.

Она улыбается в ответ и стряхивает соль с моего подбородка.

– Конечно, Печенька.

***

Настя ждала меня возле дома Леры, когда я забрала её в семь вечера. На ней была та же одежда, что и на встрече в Л-А, но сегодня она умудрилась выглядеть намного лучше. От проведенного дня на свежем воздухе она более расслабленная. Да и загорелая Настя – это убийственно.

Она садится на пассажирское сиденье, ворча по поводу моей маленькой машины, а потом смотрит на меня.

– Вау, – говорит она. – Выйди.

– Что? – пугаюсь я, быстро осматривая платье, чтобы убедиться, что не пролила на себя апельсиновый сок, когда пила его прямо из бутылки, торопясь выходить.

– Хочу на тебя посмотреть, – говорит она и тянется через меня, чтобы открыть мою дверь. – Выйди, чтобы я могла тебя увидеть.

– О-о, – я выхожу, расправляю платье на бедрах и встаю перед машиной. Настя остается в машине, откидывается на спинку сиденья и смотрит в лобовое стекло. Я вижу, как одними губами она произносит: «Боже мой».

– Что? – кричу я.

Качая головой, она говорит:

– Выглядишь обалденно.

Я смотрю на свое платье. Оно сапфирового цвета – кстати, он мне очень идет –облегающее сверху и расклешенное внизу, длиной до колен. Я надела золотые босоножки на шпильке, а на шее простой золотой кулон, который папа подарил мне на совершеннолетие. Но сегодня я не сильно задумывалась, что надеть – а не как тем вечером в баре, когда хотела выглядеть непринужденно-очаровательно, а Настя меня без конца поддразнивала. И вот когда я забила на это и напилась соку, будто парнишка с похмелья, Настя теряет дар речи.

Когда я снова сажусь в машину, она без промедлений наклоняется, берет в руки мое лицо, смотрит на меня тяжелым взглядом и прижимается губами к моим. Как только мы касаемся друг друга, она слегка приоткрывает губы, у неё вырывается тихое «О-о», она пододвигается ближе и зажимает мою нижнюю губу между своими. Когда я чувствую дразнящее скольжение её языка, понимаю: все пропало. Я пропала.

Мои руки оказываются в её волосах, и я хочу намного большего, я почти схожу с ума. Хочу чувствовать её каждым дюймом своего тела. Она издает такие глубокие тихие звуки, что они, вибрируя, прокатываются по моим костям, сотрясая и превращая в ничто, в девушку, у которой от желания дрожат руки, кипит кровь и со страшной скоростью разливается по венам. Я поднимаю ноги и пересаживаюсь ей на колени. Она резко опускает свое сиденье, и я падаю на неё, расставив ноги по обе стороны от её коленей. Она рывком дергает меня ближе к себе, приподнимает свои бедра и потирается об меня, и я вскрикиваю, когда чувствую, как плотно прижимается её лобок у меня между ног.

Когда она хрипло стонет, этот звук – словно спусковой крючок для меня, и я даю себе волю. Мне не важно, что мы в машине посреди улицы. На улице тихо. Сумерки. С таким же успехом мы могли быть где-нибудь на необитаемом острове, и меня волновало бы только это желание.

Чувствовать её, как пальцы заполняют меня, принять её в себя. Этого не было так давно.

Она соображает быстрее меня, именно поэтому она уже расстегнула и спустила брюки вниз, и своим бедром я чувствую её мокрую киску; её кожа такая удивительно теплая и мягкая. Её пальцы уже в моих трусиках, отодвигают их, даже не утруждаясь снять, жадно ищут и находят меня, такую мокрую и жадную; мои неразборчивые звуки говорят ей, как сильно я в ней нуждаюсь.

– Мы правда это делаем? – прерывисто выдыхает она.

Я быстро киваю, и она входит в меня двумя пальцами. Это все происходит так быстро, она ныряет так глубоко, что мы обе задыхаемся, потому что это прекрасно.

Так приятно.

Её взгляд ловит мой, и облегчение от выражения её лица заставляет меня чувствовать себя неуверенной и хрупкой, как фарфор. Мне так этого не хватало. Я нуждаюсь в этом.

Думаю, я нуждаюсь в ней.

Она садится, целует меня влажно и небрежно, стонет у моего рта, раздвигая пальцы, и издает эти идеальные звуки одобрения каждый раз, когда я раскачиваюсь на ней вперед и назад, шепча:

«вот так» и «А-а»,

«так хорошо» и «господи, малышка, я не могу»…

Она замолкает, снова целует, покусывает мои губы, скулы, шею. И снова эти нуждающиеся звуки: «пожалуйста… я не могу».

Она тянется между нами и двумя пальцами другой руки нежно там гладит, как мне и нужно. Из её горла вырывается прерывистый стон, и я слышу собственные заикающиеся мольбы:

«я уже скоро»,

«так близко…»

– О, черт, я кончаю, – задыхается она именно в тот момент, когда я срываюсь. Закинув голову назад, я кричу – это чувствуется так насыщенно – и в то же время она выкрикивает, выгибаясь на сидении и дико врываясь пальцами глубоко в меня, пока мое тело пульсирует и сжимается вокруг неё. Кажется, что это бесконечно: я кончаю и целую её, её звуки, соприкосновение тел в моей маленькой машинке, в которой даже не затонированы окна, и все это в самый разгар заката бабьего лета.

Люблю её.

Я люблю её.

Я утыкаюсь ей в грудь, готовая расплакаться. Я едва могу переварить это облегчение – быть вот так с ней, даже если на переднем сидении и с задранным подолом платья. Она ощущается такой крепкой, и её сердце колотится у моего уха.

Настя подрагивает, все еще находясь во мне, и от её неровного дыхания мои волосы слегка путаются.

– Поль, – еле слышно на сдавленном выдохе произносит она.

– Я знаю, – соглашаюсь я. – Срань господня, это было невероятно.

Застонав, я начинаю подниматься с неё, но останавливаюсь, посмотрев на нашу одежду. Меньше всего мне бы хотелось появиться на вечеринке, как Моника Левински в помятом голубом платье.

– Ты можешь нагнуться и передать мне салфетки из бардачка?

Она кивает, тянется и как-то умудряется достать одну. Этот момент такой настоящий, такой контраст по сравнению с нашим диким трахом минуту назад, что я чувствую легкое головокружение. Чуть только я отодвигаюсь, она тянется ко мне, прикасаясь пальцами к подбородку, и шепчет:

– Ш-ш-ш, подожди, подожди. Иди сюда.

Я наклоняюсь, закрываю глаза, прижимаюсь к ней и отдаюсь ощущениям, растворяясь в ней, когда она стонет, запуская руки мне в волосы и удерживая. Её язык касается моего, на этот раз нежно. Сердце, как сумасшедшее, стучит о грудную кость от выброшенного адреналина и моей нарастающей паники.

– Ты в порядке? – спрашивает рядом с моим ртом она.

Я киваю.

– Не могу поверить, что мы это сделали.

– Я тоже.

– Думаю, нам лучше привести себя в порядок перед вечеринкой.

Мы поправляем одежду и, спотыкаясь, выходим из машины. Подходим к входной двери, она достает ключи.

– Все будет в порядке, – говорю я ей, не имея абсолютно никакой уверенности в этом. Я была счастлива признать, и уж если я это сделала, то все обойдется. Я буду в порядке! Все будет прекрасно!

Она кивает и входит, провожая меня в маленькую ванную рядом с её комнатой. Я поворачиваюсь и смотрю через открытую дверь, когда она подходит и достает чистое полотенце. На кровати лежит её открытый чемодан, заполненный аккуратно сложенными вещами.

– Ты завтра уезжаешь?

– Возможно, – отвечает она и потом продолжает: – Ну, наверное, нет. Я не знаю, – она кивком указывает в сторону ванной, и я захожу туда первой.

Открыв горячую воду, Настя держит руку под струей, ожидая нужную температуру и смачивает полотенце.

– Иди ко мне.

Я наблюдаю, как её рука исчезает под платьем, и закрываю глаза, когда её рука скользит по внутренней стороне моего бедра, а потом и вокруг него, после чего спускает мои трусики по ногам до колен. Я дышу с трудом, когда она мягко проводит теплым влажным полотенцем у меня между ног.

– Так хорошо? – спрашивает она.

– Да, – больше, чем хорошо. Райские ощущения. – Мне очень приятно.

Она и второй рукой забирается под платье и сжимает пальцами мое бедро.

– Я имею ввиду тебя. Ты в порядке?

– А ты? – в ответ спрашиваю я.

Она смотрит на меня и улыбается так искренне, что в уголках глаз появляются тонкие морщинки.

– Да, в порядке.

Выражение её лица вновь становится обычным, как вдруг она выпаливает:

– Скажи мне, что это был не просто секс.

Слегка пошатываясь от такого, я запускаю руку ей в волосы и тяну её к себе.

– Это уже давно не просто секс. Думаю, именно поэтому я и хотела остановиться. Сейчас столько всего происходит. У нас обеих, – добавляю я.

Она приподнимает подбородок, чтобы посмотреть мне в глаза, и прижимается им к моему животу.

– Мы же в любом случае попробуем? Я имею в виду… – она нервно сглатывает. – Я тебя очень хочу, и не совсем так, как раньше.

Я кусаю губу, было огромное желание поведать ей все свои переживания за прошедшие пару недель: беспокойство по поводу мамы, использование её для отвлечения, и как я потом стала зависимой от неё, и что я захотела её так сильно, что боялась, ни одна из нас и представить себе этого не может. И вот теперь она говорит, что тоже меня хочет. Я закрываю глаза и думаю о её телешоу, о пункте контракта, чтобы она не состояла в отношениях, и о слабо завуалированной цели найти ей любовь на экране. Пойти самым простым путем – подписаться на шоу – значит сделать наши отношения невозможными. А даже если она откажется от него и вернется домой налаживать бизнес, мы будем редко видеться, ведь она будет работать вдвое больше, нежели раньше.

– Я так сильно этого хочу, что не могу дышать, – говорит она, сжимая руки вокруг моих бедер, а я смотрю на неё сверху вниз. – Я пыталась сосредоточиться на возвращении домой, но могу думать только об этом.

– Я тоже этого хочу, – говорю я ей. – Просто я не знаю, как мы это сделаем.

Она поднимается, целует мое горло и, умышленно понимая меня не так, предлагает:

– Мы можем пропустить вечеринку, и я покажу тебе, как.

Я начала было отвечать:

– Абсолютно… – но останавливаюсь. В голове что-то щелкает. У неё нет другой возможности спасти свой бизнес, кроме как участвовать в шоу, и это решение всегда было у нас под носом.

***

Держась за руки, мы идем на вечеринку. Между нами что-то изменилось, и это было так болезненно-нежно, что я хочу прижаться к ней всякий раз, когда она смотрит на меня, говорит мне что-то или когда, обняв за поясницу, впивается пальцами в мое бедро, будто все это создано специально для неё.

Папа пришел сегодня один, без мамы, он увидел нас, когда мы зашли на кухню, извинился перед небольшой группой людей, с кем разговаривал, и подошел, чтобы поприветствовать нас.

– Вы, должно быть, Анастасия, – протягивая руку, говорит он. – Я Александр Елизаров, отец Полины.

Только двоих своих девушек я знакомила с папой, и все время они заикались и нервничали. Да это и понятно. Папа как-никак получил две награды киноакадемии и был весьма известной персоной в кинематографе. А еще он высокий, мускулистый и при желании мог выглядеть грозно.

Но прямо сейчас я вижу, что он не хочет. Хотя это и не имеет значения, потому что Настя, в отличие от остальных, поприветствовала его крепкими объятиями и уверенной «спасибо-что-меня-пригласили» улыбкой.

Положив руку Насте на плечо, папа ведет её в комнату знакомить с остальными гостями. Папа кивает, показывая, чтобы я присоединялась к ним, но мне больше хочется понаблюдать за этими двумя на расстоянии, как они приветствуют папиных коллег; я никогда не видела, чтобы он так душевно принимал девушку, с которой я недавно целовалась.

Я направляюсь на кухню взять напитки и поздороваться с дочерьми Сальваторе. Они на шесть и восемь лет старше меня, но по-прежнему живут с родителями; Валентина и Екатерина Марин – это две самые избалованные девчонки в киноиндустрии, но мне нужно быть с ними приветливой, ведь у папы с Сэлом совместные проекты.

Каждую целую в щеку и чувствую, что у Валентины духи Chanel, а у Екатерины что-то новенькое, похожее на Prada Infusion d’Iris. Два года назад они сильно поругались и не разговаривали почти три месяца из-за того, что не могли решить, у кого Chanel №5 будет фирменным ароматом.

Настя привыкла думать, что я такая же.

– Твоя девушка – это что-то, – говорит Валентина, показывая на Настю.