Текст книги "Змий из 70х (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Исай медленно кивнул, глядя на ровно вздымающуюся грудь спасенного контрабандиста. В его глазах читалось глубокое, мрачное удовлетворение человека, чья ставка только что с блеском сыграла.

Ночная прохлада открытой террасы казалась настоящим благословением после душного, пропитанного кровью и спиртом пекла импровизированной операционной.

Альфонсо стоял у массивной каменной раковины, пустив ледяную воду на полную мощность. Густая, розовая пена стекала с его длинных пальцев, исчезая в сливе вместе с запахом чужой смерти. Он плеснул водой в лицо, смывая липкий пот, и набросил на плечи чистую рубашку, которую заботливо оставил на плетеном стуле Эктор.

Пальцы хирурга привычно выудили из резной деревянной коробки на столе толстую гаванскую сигару. Щелчок зажигалки – и терпкий, тяжелый дым смешался с соленым ароматом океанского бриза и цветущего жасмина.

Позади тихо скрипнула половица. Исай вышел из полумрака зала, держа в руках два тяжелых хрустальных стакана с темным ромом. Его белый костюм оставался все таким же безупречным.

– За Сесара можешь не волноваться, – голос отца звучал ровно и деловито. – Мои люди глаз с него не спустят. Утром перевезем его в надежное место.

Альфонсо принял стакан, но пить не стал. Его фиалковые глаза, холодные и проницательные, впились в лицо отца.

– Не держи меня за идиота, Исай, – баритон хирурга лязгнул золингеновской сталью. – Ты не стал бы поднимать правительственный борт и выдергивать меня из Москвы ради портового бандита. Сесар – это просто пыль на ботинках. Разминка перед настоящим делом.

Исай усмехнулся. В этой короткой усмешке скользнула искренняя, хищная гордость за сына. Он сделал глоток и облокотился на каменный парапет, глядя на темные, накатывающие на берег волны.

– Ты прав, Ал. Сесар – это просто побочный заработок. Способ держать местных цепных псов на коротком поводке и обеспечить нам лояльность в доках, – отец затянулся сигарой, и красный огонек зловеще осветил его резкие черты. – Настоящая причина, по которой ты здесь, находится в строго охраняемой резиденции на другом конце острова.

Альфонсо молча выдохнул сизый дым, ожидая продолжения. Исай умел держать паузу.

– Дочь одного из ключевых министров, – наконец произнес дипломат, и его тон стал предельно жестким. – Девочке через неделю должен исполниться двадцать один год. Но она до него не доживет. У нее сложнейшая патология, что-то с сердечными клапанами и аортой, местные светила даже точный диагноз поставить боятся. Она угасает с каждым днем, буквально задыхается в собственной постели.

Альфонсо прищурился. В нем мгновенно отключился циничный наемник, уступив место гениальному ученому, почуявшему сложнейшую медицинскую задачу.

– Почему не отправили на континент? В Европу?

– Политика, Ал. Остров в изоляции, министр под плотным колпаком иностранных разведок. Тайно вывезти ее нельзя, а официально обратиться за помощью к идеологическим врагам – значит проявить слабость и подписать себе смертный приговор в партии. Министр в абсолютном отчаянии. Если девчонка умрет, он сорвется с катушек, и здесь начнется настоящая политическая мясорубка за власть.

Отец повернулся к Альфонсо, и в его взгляде читался голый, безжалостный расчет крупного игрока, привыкшего двигать живыми людьми по шахматной доске.

– Местные профессора отказываются ее резать. Знают, что если юная сеньорита умрет у них на столе, обезумевший от горя министр поставит их к стенке без суда и следствия. А мне нужно, чтобы она выжила. И чтобы спас ее именно мой сын.

– Хочешь заработать дипломатический капитал на чужом горе? – криво усмехнулся Альфонсо, стряхивая пепел в темноту сада.

– Я хочу получить абсолютное влияние в регионе, – поправил Исай ледяным тоном. – Если ты вытащишь его дочь с того света, этот министр будет есть у меня с рук. Мы получим такие рычаги влияния, какие не снились ни одному послу. Нам откроются все двери, все порты и все финансовые потоки. Поэтому ставки максимальны, Ал. Твои руки против ее смерти. И проиграть эту партию мы не имеем права.

Хирург посмотрел на свои длинные пальцы, только что зашившие разорванного в клочья человека, затем перевел взгляд на отца и сделал медленный, обжигающий глоток рома. Игра явно стоила свеч.

Глава 8

Резиденция министра утопала в душной, ядовитой роскоши тропиков.

За высокими коваными воротами не было ни гаванской грязи, ни шума бедных кварталов. Только идеально подстриженные газоны, редкие виды орхидей и тяжелая, звенящая тишина. Ее нарушал лишь хруст белой крошки под колесами правительственного автомобиля. Исай остался внизу, в прохладной гостиной с бокалом рома, предоставив сыну солировать в этой партии.

Ал шел по широкой мраморной лестнице следом за грузным, потеющим от нервного напряжения хозяином дома. Министр непрерывно промокал лоб шелковым платком и сбивающимся голосом бормотал извинения за спертый воздух – местный консилиум строго запретил открывать окна, опасаясь сквозняков.

Тяжелые двери из красного дерева распахнулись, впуская гостя в полумрак огромной спальни.

Внутри пахло эфиром, увядающими лилиями и обреченностью. На колоссальной кровати под легким балдахином лежала девушка. Инесия. Ей оставалась всего неделя до двадцать первого дня рождения, но бледность ее кожи практически сливалась с белоснежным батистом подушек. Темные, влажные от пота волосы разметались по постели, а изящные пальцы судорожно комкали край шелкового одеяла. Она тяжело, с пугающим присвистом хватала ртом воздух, словно выброшенная на раскаленный песок рыба.

Местные светила, жавшиеся в углах комнаты, притихли под ледяным, препарирующим взглядом Змия.

Он не стал слушать их сбивчивые доклады на испанском. Оставив дипломат на туалетном столике, хирург неспешно подошел к кровати. И в эту секунду маска холодного, надменного циника бесследно исчезла. На смену ей пришла обволакивающая, бархатная мягкость. Альфонсо был не просто гениальным врачом. Он был мужчиной, умеющим очаровывать одним лишь взглядом, даже если женщина перед ним балансировала на самом краю пропасти.

Ал вальяжно опустился на край кровати, мягко, но уверенно перехватывая тонкое, холодное запястье Инесии. Девушка испуганно распахнула огромные, потемневшие от мучительной боли карие глаза.

– Добрый вечер, сеньорита, – его баритон зазвучал низко, гипнотически успокаивающе. Пальцы хирурга не просто нащупали пульс – они нежно, почти интимно погладили бархатистую кожу ее руки. – Ваш отец сказал, что вы больны. Но он забыл упомянуть, что прячет в этой башне самую красивую девушку во всей Гаване. Это просто преступление.

Поразительно, но под его долгим, откровенно мужским взглядом Инесия перестала судорожно хватать воздух. На ее мертвенно-бледных щеках проступил едва заметный, робкий румянец смущения. Ритм пульса под пальцами Змия, до этого рваный и панический, начал медленно выравниваться. Природный магнетизм русского врача работал лучше любого химического транквилизатора.

– Вы… тот самый хирург из Москвы? – едва слышно, с трудом выдохнула она, не отрывая взгляда от его фиалковых глаз.

– Я тот, кто вернет вам возможность танцевать на вашем дне рождения, – Ал одарил ее той самой фирменной, хулиганской полуулыбкой. – Разрешите?

Он извлек из кармана стетоскоп. Никакой резкости или больничной сухости. Его движения были плавными, уверенными и дразняще осторожными. Он аккуратно расстегнул пару верхних пуговиц ее ночной сорочки, позволяя холодному металлу коснуться острых ключиц. Альфонсо чуть склонился над ней, и Инесия почувствовала терпкий аромат его дорогого одеколона, перебивший тошный запах лекарств.

Хирург внимательно вслушивался в работу ее сердца, не переставая смотреть ей прямо в глаза и излучая абсолютную, несокрушимую уверенность. Но за ширмой обаятельного нахала сейчас на пределе возможностей работал холодный разум диагноста.

Грубый, скребущий систолический шум. Тяжелый диастолический свист. Сердце работало на износ, пытаясь протолкнуть кровь через деформированный аортальный клапан. Створки превратились в плотную, нерабочую ловушку. Ресурс сердечной мышцы был исчерпан почти полностью. Счет шел на дни.

Ал медленно убрал стетоскоп и аккуратно, почти ласково застегнул пуговицы на ее груди, задержав пальцы на гладком шелке чуть дольше положенного.

– Все очень просто, Инесия. Ваше сердце слишком горячее для этого скучного мира, и ему стало тесно, – он мягко сжал ее ладонь и поднес к своим губам, оставив невесомый, изящный поцелуй на костяшках пальцев. – Отдыхайте. Я обещаю, что мы это исправим.

Девушка слабо улыбнулась, прикрывая глаза. Впервые за долгие недели в ее утонченных чертах не было липкого страха. Змий поднялся, и его лицо мгновенно окаменело, превратившись в безжалостную маску. Он перевел взгляд на стоящего в дверях бледного министра и коротко, жестко кивнул в сторону коридора.

Тяжелые створки из красного дерева сомкнулись за спиной хирурга, глухо отсекая спертый воздух спальни. В просторном коридоре, украшенном старинными гобеленами, повисла звенящая тишина. Местные профессора вышли следом, пряча глаза и нервно перешептываясь, но Ал даже не удостоил их взглядом.

Он молча спустился по широкой мраморной лестнице в гостиную, где его уже ждали.

Исай вальяжно сидел в глубоком кожаном кресле, медленно покачивая бокал с ромом. Министр же мерил шагами персидский ковер, напоминая загнанного в угол тяжеловесного быка. Увидев русского врача, он резко остановился, судорожно сминая в кулаке влажный шелковый платок.

Ал не стал начинать с утешений. Он подошел к массивному хрустальному графину на столике, плеснул себе на два пальца крепкого тростникового пойла и сделал медленный, обжигающий глоток. Его фиалковые глаза потемнели, превратившись в два куска непроницаемого льда.

– Вашу дочь убивает не болезнь, господин министр. Ее убивает трусость вот этих господ, – баритон хирурга хлестнул по воздуху, как удар плети, заставив местных светил вжаться в дверные косяки. – Аортальный клапан практически сросся в единый каменный панцирь. Сердце работает на пределе, пытаясь протолкнуть кровь сквозь крошечную щель. Ей осталось максимум пять дней.

Министр тяжело осел на край дивана. Его лицо приобрело землистый оттенок.

– Вы… вы сказали ей, что сможете это исправить. Вы дали ей надежду! – в его голосе смешались ярость и абсолютно беспомощное отчаяние отца.

– Я никогда не бросаю слов на ветер, особенно когда разговариваю с красивыми женщинами, – Ал усмехнулся, но в этой улыбке не было ни капли тепла. Только хищный, звериный оскал человека, берущего власть в свои руки. – Я прооперирую Инесию. Но с этой секунды правила меняются. Мне нужна Национальная клиника. Целое крыло, полностью освобожденное от посторонних. Никакой бюрократии, никаких консилиумов с местными коновалами. Они даже близко не подойдут к операционной.

Змий сделал шаг к министру, нависая над ним и подавляя своей несокрушимой, хищной харизмой.

– Моим ассистентом будет только тот человек, которого выберу я. Медсестер я отберу лично. Охрану обеспечит мой отец. Если вы согласны отдать жизнь вашей дочери в мои руки – вы отдаете мне абсолютный контроль.

Исай в кресле чуть заметно кивнул, пуская к потолку сизое кольцо дыма. Партия разыгрывалась как по нотам. Министр, раздавленный непререкаемым авторитетом Змия, судорожно сглотнул и дал согласие, махнув рукой. Он был готов отдать весь остров, лишь бы его девочка снова смогла дышать.

Но самое страшное было впереди. Ал отошел к огромному окну, за которым густела тропическая ночь, и повернулся к мужчинам.

– А теперь о том, как именно я буду ее спасать, – голос хирурга стал тихим, но от этого ледяного спокойствия у хозяина дома по спине побежали мурашки. – Искусственного кровообращения на Кубе нет. Аппараты сюда не завозят. Чтобы вскрыть аорту и вырезать окаменевший клапан, мне нужно абсолютно сухое, обескровленное сердце.

Министр непонимающе заморгал, переводя взгляд с Ала на Исая.

– Что это значит? – хрипло спросил он.

– Это значит, господин министр, что я убью вашу дочь, – ровно произнес Ал. Звон льда в его стакане прозвучал оглушительно громко. – Мы погрузим Инесию в ванну со льдом. Экстремальная гипотермия. Я охлажу ее тело до двадцати шести градусов, чтобы замедлить метаболизм и защитить мозг от кислородного голодания. А затем я полностью пережму все сосуды и остановлю ее сердце.

В гостиной повисла мертвая, удушающая тишина. Местные врачи в коридоре начали истово креститься. Лицо министра перекосило от неподдельного ужаса.

– Остановите… сердце? – выдохнул он, хватаясь за воротник своей дорогой рубашки. – Вы заморозите ее и убьете⁈ Да это безумие! Это самоубийство!

– Это гениальность, сеньор, – жестко оборвал его хирург, ставя стакан на стол с громким стуком. – При комнатной температуре мозг умирает за пять минут. Во льду у меня будет ровно двадцать минут. За эти двадцать минут я вскрою грудную клетку, остановлю мотор, вырежу мертвый клапан и вошью новый, который Исай уже достал по своим каналам. А затем я сошью аорту и запущу сердце Инесии заново. И если моя рука дрогнет хотя бы на миллиметр, или я не уложусь в таймер – вы похороните ее прямо в операционной.

Ал подошел к Исаю, забрал из резной коробки толстую сигару и неспешно прикурил, позволяя информации осесть в воспаленном мозгу министра. Дьявольский план был озвучен. Змий не просто бросал вызов смерти, он собирался сыграть с ней в рулетку на ее же территории, используя лед под палящим солнцем Гаваны. И выбора у убитого горем отца больше не оставалось.

Ал неслышно притворил за собой тяжелые двери гостиной, оставляя отца наедине с жертвой. Исай уже плел свою невидимую, липкую паутину, мастерски играя на отчаянии министра. Дипломат поглощал чиновника целиком, подливая ему ром и вкрадчиво, гипнотически объясняя политические выгоды их союза, гарантируя себе абсолютную власть в этом регионе.

А хирургу нужен был воздух.

Он вышел на каменное крыльцо резиденции, с хрустом разминая затекшие плечи. Влажный ночной зной мгновенно облепил тело, но после стерильного, пропитанного смертью полумрака спальни Инесии этот тяжелый тропический воздух казался живой водой.

Эктор дремал на капоте своего вишневого «Шевроле», надвинув соломенную шляпу на глаза. Услышав уверенные шаги Змия, кубинец мгновенно встрепенулся.

– В город, Мачете, – бросил Ал, забираясь на разогретое кожаное сиденье. – В самое пекло. Мне нужно смыть с себя этот запах увядания.

Старый мотор взревел глубоким басом, и машина вырвалась за кованые ворота, оставляя позади мертвую тишину правительственного квартала. Гавана поглотила их мгновенно, обрушившись шквалом звуков, запахов и красок.

Змий полностью опустил стекло, вдыхая этот первобытный хаос полной грудью. Город пульсировал, как огромное, разгоряченное сердце. Вдоль набережной Малекон океанские волны с первобытным грохотом разбивались о каменный парапет, обдавая тротуар солеными брызгами. Старые колониальные здания с облупившейся краской и роскошной лепниной нависали над узкими улочками, словно декорации к безумному спектаклю о пороке и страсти.

Машина свернула вглубь Старой Гаваны. Из распахнутых дверей бесчисленных кантин и баров прямо на мостовую выплескивался желтый свет фонарей, густой сигарный дым и рваный, заставляющий кровь закипать ритм барабанов конга.

– Тормози здесь, – приказал хирург, приметив особенно шумное заведение, откуда доносился невероятно глубокий женский вокал и звон бокалов.

Ал вышел в душную кубинскую ночь. Он был абсолютно в своей стихии. Высокий, породистый, с хищной грацией заморского дьявола, он моментально притягивал взгляды. Белоснежная рубашка, расстегнутая на пару пуговиц, небрежно перекинутый через плечо пиджак и уверенная, вальяжная походка человека, привыкшего брать от жизни только самое лучшее.

Бар встретил его густым маревом, в котором смешались запахи терпкого табака, сладкой пудры и крепкого тростникового самогона. В центре зала, прямо на расчищенном пятачке скрипучего деревянного пола, танцевали.

Взгляд Ала безошибочно выхватил из толпы ее.

Высокая, невероятно гибкая мулатка с кожей цвета горького шоколада двигалась в центре круга так, словно музыка струилась прямо по ее венам. На ней было кричаще-красное, почти ничего не скрывающее платье, которое подчеркивало каждый изгиб ее точеного, налитого дикой силой тела. Ее бедра выписывали немыслимые, завораживающие восьмерки, а огромные темные глаза метали молнии.

Змий не стал отсиживаться за столиком в тени. Он прошел прямо к барной стойке, не отрывая прямого, откровенно раздевающего мужского взгляда от танцовщицы. Мулатка перехватила его взгляд. На ее губах заиграла дерзкая, вызывающая улыбка. Она плавно, совершенно по-кошачьи, выскользнула из объятий своего неуклюжего партнера и, соблазнительно покачивая бедрами, направилась прямо к русскому врачу.

– Угостишь даму, сеньор? – ее голос оказался низким, с приятной, будоражащей хрипотцой, а от разгоряченного танцем тела исходил дурманящий аромат мускуса и корицы.

– Только если дама пообещает выпить со мной до дна, – бархатно отозвался Ал, коротким, властным жестом заказывая у бармена два стакана лучшего выдержанного рома.

Он стоял вплотную к ней, наслаждаясь этой искрящейся, чистой энергией жизни. Его сильная рука привычно, с дьявольской уверенностью скользнула на ее обнаженную, влажную от пота талию. Мулатка не отстранилась. Напротив, она чуть подалась вперед, прижимаясь упругой грудью к его рубашке и обдавая лицо хирурга жарким дыханием.

– Ты не похож на туриста. Слишком голодный и холодный взгляд, – промурлыкала она, принимая из его рук стакан и медленно, дразняще проводя ногтем по его груди. – Что ты ищешь в Гаване, блондин?

– Вдохновение, – Ал усмехнулся своей фирменной полуулыбкой, легким звоном чокаясь с ее стаканом. – И, кажется, я его уже нашел.

Огненная жидкость обожгла горло роскошным, густым теплом. Вокруг ревела музыка, стучали каблуки, город сходил с ума от жары и ночных соблазнов, а Змий жадно впитывал в себя эту пульсирующую жизнь. Ему была жизненно необходима эта первобытная ярость, эта бьющая через край страсть, чтобы через несколько дней с холодным, математически выверенным рассудком погрузить хрупкую Инесию в ледяной ад и вырвать ее из лап смерти. И эта роскошная кубинка была идеальным проводником к самому сердцу Острова Свободы.

Мулатка по имени Кармен не просто танцевала – она вела безмолвный диалог с каждым мускулом его тела. В этом задымленном баре, где стены, казалось, потели вместе с людьми, Ал чувствовал себя на своем месте.

Он притянул её ближе, чувствуя, как её ладонь скользнула по его затылку, зарываясь пальцами в платиновые волосы. Кармен пахла тропическим ливнем и желанием. Она наклонилась к его уху, едва касаясь губами мочки, и прошептала так, что по позвоночнику хирурга пробежал электрический разряд:

– В этой части города, блондин, за такой взгляд либо убивают, либо отдаются до рассвета. Ты готов рискнуть?

Змий вместо ответа перехватил её за талию, приподнимая и усаживая прямо на высокую барную стойку среди пустых бокалов. Его руки, знающие каждый нерв и каждый сосуд, скользили по её бедрам, задирая алое платье всё выше.

– Я ставлю на кон жизни каждый день, Кармен, – его голос вибрировал от низких нот. – А сегодня я хочу забрать свой выигрыш.

Он накрыл её губы поцелуем – жадным, глубоким, со вкусом старого рома и вызова. Кармен ответила с яростью дикой кошки, её ноги обхватили его бедра, притягивая вплотную к себе. Вокруг улюлюкали, кто-то хлопал по столу в ритм барабанов, но для них мир сузился до этого пятачка пространства, пропитанного электричеством.

– У меня есть комната наверху, – выдохнула она ему в губы, – где не слышно музыки, но слышно всё остальное.

Поднявшись по скрипучей деревянной лестнице, они оказались в маленькой комнате с распахнутым настежь окном. В него врывался шум Малекона и крики чаек, а лунный свет серебрил старый вентилятор, лениво разгоняющий жар.

Ал не стал тратить время на прелюдии. Он сорвал с себя рубашку, и в полумраке его тренированное тело с парой тонких шрамов выглядело как ожившая античная статуя. Кармен одним движением скинула красное платье, оставаясь абсолютно нагой и прекрасной в своей первобытной наготе.

Их близость была похожа на операцию без анестезии: резкая, острая, на грани боли и высшего наслаждения. Змий брал её с той же властной уверенностью, с какой держал скальпель, подчиняя себе её ритм, её стоны и её тело. Под палящим небом Гаваны, под аккомпанемент далеких барабанов, он выплескивал всё то напряжение, которое накопилось за время перелета и встречи с отцом.

Когда предрассветное небо начало окрашиваться в нежно-розовый цвет, Ал стоял у окна, застегивая запонки. Кармен, разметавшись на влажных простынях, смотрела на него с тихим, почти благоговейным восторгом.

– Ты уходишь? – спросила она.

– У меня свидание со смертью в Национальной клинике, – Змий надел пиджак и бросил на тумбочку пачку долларов, не как плату, а как дань её страсти. – Но я запомню этот вкус, Кармен.

Он спустился вниз, где у входа, прислонившись к верному «Шевроле», его ждал Эктор. Кубинец понимающе ухмыльнулся, глядя на помятый вид хирурга, и протянул ему термос с ледяным соком лайма.

– Поехали, Мачете. Пора строить этих коновалов в клинике. У нас мало времени, чтобы сотворить чудо.

Национальная клиника Гаваны встретила Ала запахом хлорки, плесени и томительного ожидания катастрофы.

В главном холле, под гигантским портретом Че Гевары, выстроилась делегация местных медицинских чинов. Белоснежные накрахмаленные халаты, золотые очки и лица такой важности, будто они только что открыли секрет бессмертия, а не довели молодую девушку до предсмертного хрипа.

Змий вошел в здание, чеканя шаг по кафелю. Вид у него был помятый, но опасно-бодрый. Пиджак перекинут через плечо, в руке – неизменный дипломат, а в глазах – ледяное презрение человека, который только что покинул постель мулатки и не намерен терпеть глупость.

– Буэнос диас, господа коновалы, – бархатно произнес Ал на чистом испанском, даже не замедляя шага. – Я так понимаю, это очередь на эвтаназию? Или вы просто ждете, когда министерская дочка умрет сама, чтобы не портить себе статистику?

Главврач, тучный мужчина с пышными усами, попытался изобразить достоинство:

– Сеньор Змиенко, мы – лучшие специалисты республики! У нас протоколы…

Ал резко остановился, из-за чего вся процессия едва не врезалась друг в друга, как вагоны товарного поезда.

– Протоколы? – Змий медленно подошел к главврачу, заглядывая ему в глаза с пугающей близостью. – Судя по состоянию Инесии, ваши протоколы написаны для ветеринаров среднего звена. От вас пахнет страхом и плохим коньяком, доктор. А мне нужны люди, у которых руки не трясутся даже в эпицентре землетрясения.

Он рывком распахнул двери операционного блока. Внутри было чисто, но технически это был девятнадцатый век.

– Так, – Ал бросил дипломат на стол и обернулся к застывшей толпе. – Начнем естественный отбор. Вы, с усами, – он ткнул пальцем в главврача. – Вы слишком много едите. Лишний вес в операционной – это лишний пот, а лишний пот – это риск сепсиса. Вон отсюда. Идите руководить столовой.

– Но я… – задохнулся от возмущения чиновник.

– Свободен! – отрезал Змий и перевел взгляд на молодого анестезиолога, который пытался спрятаться за спиной коллеги. – А ты, амиго? Почему у тебя пальцы в никотине? У пациента будет гипотермия, нам нужен идеальный контроль газов, а не человек, который думает о перекуре. Пошел вон.

За пять минут Ал превратил «элиту медицины» в кучку обиженных статистов. Из тридцати человек в коридоре осталось пятеро – самые тихие и, судя по испуганным, но цепким взглядам, самые дееспособные.

– О, – Ал остановился перед невысокой медсестрой с суровым лицом и руками, изъеденными антисептиком. – Как зовут, красавица?

– Консуэла, – буркнула она, не отводя взгляда.

– Консуэла, ты выглядишь так, будто можешь задушить гремучую змею голыми руками. Мне это нравится. Будешь моей операционной сестрой. Если подашь мне не тот зажим – я тебя не уволю, я тебя прооперирую лично. Поняла?

– Поняла, – коротко ответила она. В её глазах мелькнула тень уважения.

Змий повернулся к оставшимся.

– А теперь слушайте меня внимательно, дети тропиков. Мы не просто будем резать. Мы будем делать то, от чего ваши учебники загорятся синим пламенем. Мне нужно триста килограммов колотого льда. Настоящего, прозрачного льда, а не той жижи, которую вы кладете в мохито. Мне нужны все запахи спирта в этой больнице и тишина такая, чтобы я слышал, как у пациента в пятках кровь стынет.

Он подошел к окну, глядя на палящее солнце Гаваны.

– Исай! – крикнул он в коридор, где у дверей уже дежурил отец с охраной. – Скажи своим ребятам, чтобы ни одна муха не влетела в это крыло. И если кто-то из этих «специалистов» попытается войти без моего разрешения – стреляй по коленям. Это полезно для дисциплины.

Хирург обернулся к Консуэле и своей новой команде. На его лице снова заиграла дьявольская полуулыбка.

– Ну что, господа? Давайте подготовим ванну для нашей принцессы. Пора заморозить время.

Глава 9

Операционная Национальной клиники преобразилась до неузнаваемости. Посередине кафельного зала, сверкая в лучах бестеневых ламп, стояла длинная стальная ванна, доверху наполненная колотым льдом. От нее исходил густой, тяжелый пар, вступая в сюрреалистичный контраст с тропической жарой за толстыми окнами.

Тяжелые створки разъехались, и санитары осторожно вкатили каталку.

Инесия выглядела совсем крошечной на фоне громоздкой аппаратуры. Ее темные глаза были огромными от неподдельного ужаса. Она дрожала – то ли от ледяного дыхания, исходящего от ванны, то ли от осознания того, что с ней сейчас сделают.

За широким смотровым стеклом под потолком маячила грузная фигура министра. Он вцепился потными ладонями в раму, напоминая раздавленного горем зрителя в театре абсурда. Рядом с ним невозмутимо курил Исай, пуская дым прямо под табличку с запретом на курение.

Ал неспешно подошел к каталке. На нем был идеально сидящий хирургический костюм, маска пока спущена на шею. Никакой спешки. Только абсолютная, обволакивающая уверенность человека, который точно знает, что делает.

– Добро пожаловать на лучший зимний курорт Гаваны, Инесия, – его баритон зазвучал мягко, с легкой хрипотцой, мгновенно отсекая больничную суету.

Хирург склонился над девушкой, и его прохладные, уверенные пальцы бережно коснулись ее щеки. Он умел успокаивать женщин не дешевыми фокусами, а тем самым первобытным чувством безопасности, которое может дать только очень сильный и опытный мужчина. Змий поймал ее панический взгляд и улыбнулся – тепло, почти интимно, словно они были одни во всем мире.

– Я… я боюсь, Ал, – прошептала она пересохшими губами. – Этот лед…

– Лед – наш союзник, красавица. Он остановит время, чтобы я успел починить ваше сердце, – хирург аккуратно поправил прядь ее волос. – Вы просто уснете. Обещаю, вам даже не приснится ничего плохого. А когда проснетесь, у вас будет целая жизнь, чтобы сводить с ума лучших мужчин этого острова.

Инесия слабо улыбнулась, и напряжение в ее худеньком теле немного спало. Она доверилась ему полностью, безоговорочно.

Ал выпрямился, и его лицо моментально окаменело. Он бросил короткий, пронзительный взгляд на смотровое окно. Министр за стеклом нервно сглотнул, судорожно вытирая лоб платком.

– Консуэла, – не повышая голоса, скомандовал Змий. – Подключайте датчики. Начинаем наркоз.

Анестезиолог пустил по венам девушки коктейль препаратов. Инесия глубоко вздохнула, ее веки дрогнули и тяжело опустились. Как только мониторы мерно запищали, фиксируя глубокий сон, Ал кивнул санитарам.

Они бережно, на простынях, перенесли обнаженное тело девушки в стальную ванну. Консуэла немедленно начала засыпать ее сверху слоями колотого льда, оставляя открытыми только операционное поле на груди и лицо.

Кожа Инесии на глазах начала приобретать пугающий, мраморно-белый оттенок. Губы посинели. Термометр, введенный в пищевод, неумолимо отсчитывал падение температуры ядра. Тридцать четыре градуса. Тридцать два.

Ал подошел к стене, нажал кнопку внутренней связи со смотровой и, глядя прямо в побелевшие глаза министра, с издевательской вежливостью произнес:

– Господин министр, не прислоняйтесь так сильно к стеклу, вы его запотеете своим страхом. Если у вас слабые нервы, отец нальет вам рома. То, что вы сейчас увидите, не для слабонервных политиков.

Министр по ту сторону стекла дернулся, словно от пощечины, но глаз не отвел.

– Температура двадцать восемь, – сухо доложила Консуэла. – Пульс сорок. Давление падает.

– Отлично, – Ал вернулся к столу, натягивая тонкие резиновые перчатки. Его голос стал сухим, рубящим, как удары метронома. – Сердце сейчас начнет сбоить. Это нормально. Холод отключает проводимость. Ждем двадцати шести градусов.

Пищеводный датчик показывал стремительное остывание. Двадцать семь. Двадцать шесть и пять. На мониторе привычный ритм начал сменяться хаотичными, широкими волнами. Сердце девушки замерзало, отказываясь работать.

– Двадцать шесть градусов! – крикнула сестра. – Фибрилляция!

– Время, – коротко бросил Змий, бросая взгляд на большие настенные часы. – У меня ровно двадцать минут. Если я не успею – сеньорита останется в этом льду навсегда. Скальпель!

Тяжелая рукоять из великолепной стали легла в его раскрытую ладонь.

Секундная стрелка настенных часов дернулась, начав свой безжалостный отсчет. Двадцать минут. Восемьсот ударов сердца для здорового человека. Для Инесии это была граница между жизнью и абсолютным небытием.

Ал сделал ровный, математически выверенный разрез точно по центру грудины. Кожа, подкожная клетчатка, фасции – сталь расходилась вглубь без единой капли лишней крови. Ледяная ванна сделала свое дело, стянув периферические сосуды.

– Пилу, – коротко бросил хирург.

Консуэла мгновенно вложила в его ладонь тяжелую рукоять хирургической пилы. Резкий, вибрирующий звук разрываемой кости ударил по нервам всем присутствующим, но лицо Ала оставалось непроницаемым. За стеклом смотровой министр судорожно схватился за сердце, отворачиваясь, пока Исай невозмутимо стряхивал пепел в хрустальную пепельницу.

– Ранорасширитель. Шире. Еще шире. Фиксируй.

Мощный стальной ретрактор со скрипом раздвинул края грудины, открывая доступ к средостению. Ал аккуратно вскрыл перикард – сердечную сумку. Сердце девушки предстало перед ним. Оно билось слабо, хаотично, содрогаясь в мелких судорогах фибрилляции. Орган замерзал.

– Пять минут прошло, – монотонно доложила Консуэла, не сводя глаз с таймера.