Текст книги "Змий из 70х (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Он наклонился к Алу так близко, что хирург почувствовал запах мятных леденцов, которыми тот безуспешно пытался перебить коньячный дух.

– Сегодня ночью к нам привезут Человека, – произнес Борис Ефимович так торжественно и тихо, словно открывал главную государственную тайну. – С самого верха, Альфонсо Исаевич. Самого. Верха.

Начальник выразительно поднял указательный палец в потолок.

– Оперировать в ведомственной больнице отказались, случай слишком запущенный. Никто не хочет брать на себя такую ответственность. Если он умрет на столе, полетят головы. И моя будет первой в этом списке.

Ал чуть склонил голову набок. Маска светского повесы и бабника мгновенно слетела с его лица, уступив место холодной, хищной собранности профессионала.

Там, в будущем, он вытаскивал с того света олигархов и звезд шоу-бизнеса ради круглых сумм на банковском счете. Здесь ему предлагали сыграть в рулетку с советской системой, используя вместо современных лазеров лишь свой опыт и тупые скальпели из углеродистой стали.

И это был вызов, от которого настоящий рыцарь медицины отказаться просто не мог.

– Документы у вас? – коротко, по-деловому спросил Змий, отставляя пустую чашку.

Главврач суетливо вытащил из ящика стола пухлую картонную папку без единой надписи.

– Здесь все снимки и анализы. Но помните, Альфонсо Исаевич, об этом не должна знать ни одна живая душа в отделении. Оперировать будете в закрытом блоке.

Ал молча забрал папку. На его губах вновь появилась та самая фирменная, ироничная полуулыбка человека, который привык держать судьбу за горло.

– Подготовьте мою операционную бригаду. Катеньку и Петра Сергеевича. И ради бога, Борис Ефимович, спрячьте коньяк. Вам еще предстоит встречать правительственную охрану.

Он поднялся и уверенным шагом направился к выходу, унося с собой главную интригу этой зимы.

Ал плотно закрыл за собой дверь ординаторской и дважды повернул ключ в замочной скважине.

В комнате царил привычный, успокаивающий полумрак. Старая чугунная батарея уютно потрескивала, отдавая свое густое, домашнее тепло.

За окном, в сизых сумерках надвигающегося вечера, продолжал свой неспешный танец крупный московский снег, засыпая больничный двор пушистыми сугробами.

Хирург бросил безымянную картонную папку на стол, щелкнул выключателем настольной лампы с зеленым стеклянным абажуром и неторопливо закурил. В его распоряжении было всего несколько часов, чтобы разгадать эту сложнейшую медицинскую головоломку.

Он достал из папки стопку рентгеновских снимков и по одному закрепил их на матовом светящемся экране негатоскопа.

Для местных светил медицины эти мутные, размытые черно-белые разводы были сродни гаданию на кофейной гуще.

В своей прошлой жизни, там, в далеком будущем, Ал привык к безупречной четкости МРТ, цветным трехмерным проекциям и точнейшим компьютерным расчетам. Но здесь, в наивных семидесятых, его главным диагностическим аппаратом была собственная интуиция и колоссальный мышечный опыт хирурга из двадцать первого века.

Он глубоко затянулся терпким табаком, прищурив потемневшие фиалковые глаза.

В пухлой медицинской карте не было ни единого упоминания имени, должности или хотя бы возраста пациента. Все личные данные были тщательно, с параноидальной аккуратностью вымараны черной тушью. Остались только сухие, пугающие цифры анализов и эти бледные тени на пленке.

Ал медленно скользил взглядом по снимкам, мысленно дорисовывая недостающие детали.

Его мозг работал четко и хладнокровно, отсекая панические диагнозы консилиума и выстраивая единственно верную анатомическую картину.

Опухоль расположилась крайне неудачно. Она коварно оплела жизненно важные сосуды, словно дикая виноградная лоза. Одно неверное движение тяжелого углеродистого скальпеля – и высокопоставленный пациент истечет кровью прямо на операционном столе, а третья городская больница лишится всего руководящего состава.

Но Змий видел то, чего не замечали другие.

Сквозь зернистость старой пленки его опыт разглядел крошечный, почти невидимый просвет – единственный безопасный путь к сердцу проблемы. Тот самый ювелирный маршрут, который местной профессуре казался невозможным.

Хирург затушил сигарету о край тяжелой хрустальной пепельницы и сделал большой глоток крепко заваренного, уже успевшего остыть чая.

План операции сложился в его голове безупречно – от первого, стремительного разреза до последнего аккуратного внутреннего шва. В нем проснулся тот самый первобытный, холодный азарт гения, который готовился в очередной раз бросить вызов самой смерти. И выиграть эту партию вчистую.

Ал аккуратно сложил снимки обратно в папку, запер ее в массивный металлический сейф и стянул через голову накрахмаленный белый халат.

Сложная работа требовала максимальной концентрации, но сейчас ему было жизненно необходимо сбросить это напряжение. Там, за заснеженными окнами больницы, его ждала Лера. И прежде чем снова стать безжалостным богом хирургии, он собирался побыть просто счастливым влюбленным мужчиной.

Зимние сумерки мягко опустились на Москву, зажигая вдоль улицы Горького цепочки теплых желтых фонарей. Густой снегопад превращал город в сказочную театральную декорацию, укрывая асфальт чистым белым ковром.

Ал стоял у служебного входа Большого театра. В кармане его драпового пальто лежала зажигалка, но курить совершенно не хотелось. Он глубоко вдыхал морозный воздух, пытаясь выветрить из головы мысли о предстоящей тайной операции, засекреченных рентгеновских снимках и дрожащем главвраче.

Тяжелая дубовая дверь скрипнула, и на крыльцо вышла Лера. Уставшая после многочасового прогона, она плотнее запахнула светлое зимнее пальто. Из-под пушистой шапки выбилась пара непослушных пепельно-рыжих прядей, а в ее глубоких темных глазах невероятно красиво отражался свет уличных фонарей.

Хирург шагнул ей навстречу и по-хозяйски подхватил под руку. Он решительно уводил свою приму подальше от чужих взглядов, в самую гущу этой звенящей зимы. Колоссальное внутреннее напряжение требовало выхода, и Змию было жизненно необходимо сбросить с себя груз чужих судеб, чтобы побыть просто счастливым человеком.

Возле освещенного киоска он неожиданно остановился. Подмигнув растерявшейся балерине, Ал достал мелочь и купил два настоящих эскимо на палочке в хрустящей шоколадной глазури.

– Ты сошел с ума, – звонко и совершенно искренне рассмеялась Лера, когда он вложил ледяное лакомство в ее руку в тонкой перчатке. – На улице минус пятнадцать!

– Лучший хирург столицы лично гарантирует, что ни один микроб не выживет после моей терапии, – бархатно отозвался Ал, откусывая шоколад.

В его фиалковых глазах плясали такие озорные, абсолютно мальчишеские искры, что девушка не выдержала. Она откусила кусочек, смешно жмурясь от удовольствия. Мороженое на морозе казалось каким-то совершенно особенным, забытым вкусом из далекого детства.

Они свернули в тихий, заснеженный сквер. Ал, не доев свое эскимо, вдруг наклонился, зачерпнул горсть пушистого снега и с ловкостью фокусника слепил ровный снежок. Белый снаряд мягко и безобидно рассыпался о плечо ее пальто.

– Ах так? – балерина тихо ахнула от неожиданности, ее выразительные глаза азартно блеснули. – Ну держись, доктор Змиенко!

Она мгновенно забыла об усталости и строгой дисциплине. Снежки полетели один за другим. В тихом московском дворике раздался звонкий, счастливый смех. Ал уворачивался с присущей ему мужской грацией и уверенностью, специально поддаваясь и позволяя Лере побеждать в этой шуточной дуэли.

Пытаясь уклониться от очередного меткого броска, девушка оступилась. Она взмахнула руками и с веселым визгом рухнула спиной прямо в глубокий, нетронутый сугроб.

Ал в ту же секунду оказался рядом. Он опустился на колени в рыхлый снег, нависая над тяжело дышащей, смеющейся балериной. Ее роскошные волосы разметались по белому ковру, щеки горели ярким румянцем, а на длинных ресницах искрились тающие снежинки.

Вся суета огромного мегаполиса и министерские тайны окончательно растворились в этом моменте. Мужчина стянул кожаную перчатку и теплой ладонью бережно смахнул снег с ее раскрасневшейся щеки. Смех Леры стих, уступая место глубокому, тягучему предвкушению.

Ал наклонился, накрывая ее губы своими. Поцелуй получился сумасшедшим и контрастным: колючий мороз московской зимы, привкус сладкого шоколада и обжигающий, первобытный жар его дыхания. Лера обвила руками его шею, притягивая к себе и отвечая с отчаянной, искренней страстью, спрятавшись от всего остального мира в этом заснеженном московском сквере.

Глубокая ночь обрушилась на третью городскую больницу тяжелой, звенящей тишиной.

Только за окном глухо завывала метель, да в пустых коридорах эхом отдавались непривычно резкие шаги.

Здание было оцеплено. У каждого входа, на лестничных пролетах и возле лифтов замерли крепкие молодые люди в одинаковых, ничем не примечательных драповых пальто.

Они молчали, но от их присутствия воздух в отделении казался наэлектризованным. Главврач Борис Ефимович бледной тенью жался к стене, непрерывно вытирая лоб скомканным носовым платком.

Альфонсо Исаевич Змиенко шел по коридору так, словно это был самый обычный ночной обход.

Его белоснежный халат безупречно сидел на широких плечах. Лицо оставалось абсолютно спокойным, а в потемневших фиалковых глазах читалась лишь холодная, профессиональная собранность.

Двери элитной закрытой палаты охраняли двое особенно хмурых товарищей. Когда хирург приблизился, один из них непреклонно шагнул вперед, преграждая путь широкой грудью.

– Посторонним нельзя. Инструкция, – сухо отчеканил человек в штатском.

Ал остановился. Он не стал возмущаться, качать права или звать на помощь дрожащего главврача. Мужчина просто поднял взгляд и посмотрел на охранника.

В этом взгляде скопился весь колоссальный опыт человека, который привык отдавать приказы самой смерти. Там, в своей прошлой жизни, он легко выставлял за дверь вооруженных до зубов телохранителей, и эти суровые советские агенты ничем от них не отличались.

– Посторонние здесь – это вы, молодые люди, – баритон Ала прозвучал тихо, бархатно, но с такой ледяной, сокрушительной властью, что охранник невольно моргнул. – За этой дверью находится мой пациент. И пока он на моей территории, единственная инструкция, которая здесь работает – это мои назначения. Свободны.

Он плавно, но непререкаемо отодвинул опешившего агента плечом и нажал на металлическую ручку двери.

В палате пахло лекарствами и тщательно скрываемым страхом. На больничной койке, укрытый казенным шерстяным одеялом, лежал Человек, чье имя строжайше запрещалось произносить вслух.

В своих строгих кабинетах с дубовыми панелями он вершил судьбы, двигал министерские пешки и не знал слова «нет». Но сейчас перед Алом был просто пожилой, измученный болезнью и неизвестностью старик.

Его пальцы нервно комкали край пододеяльника, а в глазах плескалась неподдельная паника перед завтрашним днем.

Ал тихо прикрыл за собой дверь, отсекая суету коридора. Он взял с тумбочки пухлую карту и неторопливо придвинул стул к кровати. Вальяжно закинув ногу на ногу, хирург ободряюще улыбнулся.

– Доброй ночи. Меня зовут Альфонсо Исаевич, и завтра я буду вашим хирургом, – произнес он тем самым мягким, обволакивающим тоном, которым привык успокаивать самых сложных пациентов. – Я досконально изучил ваши снимки. Ситуация серьезная, врать не стану.

Министр судорожно сглотнул, попытавшись сохранить на лице хотя бы остатки начальственного величия.

– Мне сказали… ваш консилиум постановил, что это конец. Что никто не рискнет взяться.

– Консилиум состоит из перестраховщиков, которым важнее квартальная статистика, а не спасенная жизнь, – усмехнулся Змий, чуть подавшись вперед. – Забудьте всё, что вам говорили до этой минуты. Завтра вы уснете под наркозом, а когда проснетесь – ваша проблема останется в металлическом лотке моей операционной.

Пациент недоверчиво посмотрел в уверенные фиалковые глаза молодого врача. От этого парня веяло такой монументальной, абсолютно нездешней надежностью, что многолетний номенклатурный страх начал медленно отступать.

– Вы так в этом уверены, доктор?

– Я абсолютно уверен в своих руках, – просто и честно ответил Ал, поднимаясь со стула. – А сейчас вам нужно поспать. Оставьте свои государственные тревоги за дверью, вместе с вашей хмурой охраной. Завтра нам обоим понадобятся силы.

Хирург выключил верхний свет, оставив лишь мягкий, уютный полумрак от настольной лампы, и бесшумно вышел в коридор. Главная битва этой зимы была уже близко.

Раннее утро четверга встретило Москву густыми, чернильными сумерками и глухим завыванием вьюги за двойными рамами.

В их квартире царил мягкий, обволакивающий полумрак. На кухне уютно горел желтый свет бра, а по комнатам плыл густой, будоражащий аромат настоящего кофе, который только что начал подниматься шапкой в старой медной турке.

Ал стоял в коридоре перед большим зеркалом. На нем были строгие темные брюки и накрахмаленная белоснежная рубашка. Лицо хирурга казалось высеченным из камня. Внутри него уже начала скручиваться тугая, холодная пружина абсолютной концентрации перед тем безумием, которое ждало его сегодня в операционной закрытого блока.

Тихий шлепок босых ног по паркету заставил его отвлечься от тяжелых мыслей и обернуться.

Лера подошла к нему почти бесшумно. Девушка проснулась раньше него. Ее пышные пепельно-рыжие волосы были наскоро собраны на затылке в небрежный, но бесконечно изящный пучок. На ней была еще одна его мужская рубашка, слишком большая для ее хрупкой балетной фигуры. Белая ткань соблазнительно соскользнула с одного плеча, обнажая нежную кожу и тонкий черный ремешок белья. Розовые пуанты так и остались лежать брошенными на ковре у кровати.

В этом простом, домашнем образе столичная прима казалась невероятно трогательной, но в ее глубоких темных глазах не было ни капли утренней сонливости или страха перед грядущим днем. Там светилась только абсолютная, железобетонная вера в своего мужчину.

Она мягко шагнула к Алу. Прохладные, тонкие пальцы уверенно легли на его запястья. Лера принялась неторопливо застегивать упрямые пуговицы на манжетах его рубашки, не отрывая взгляда от его лица.

– Руки ледяные, – тихо констатировал Ал. Он перехватил ее ладони и бережно согрел их в своих больших, сильных руках. Его баритон в утренней тишине звучал хрипловато и невероятно нежно.

– Это потому что ты забрал все тепло, когда встал с кровати, – с легкой, ласковой улыбкой ответила девушка.

Она чуть приподнялась на мысочках и оставила невесомый, трепетный поцелуй на его чисто выбритом подбородке. От нее упоительно пахло ванилью, теплым сном и кофейными зернами.

– Он сложный, Ал. Я знаю, – прошептала Лера, заглядывая прямо в его потемневшие фиалковые глаза. – Но там, под слепящими лампами, нет ни министров, ни генералов. Там есть только человек, которому нужна помощь, и лучший хирург на свете, который эту помощь окажет. Твои знания – это твой главный оберег. А я просто буду ждать тебя дома.

Ал глубоко вздохнул, притягивая ее к себе и зарываясь лицом в пышные волосы девушки. Этот тихий, пропитанный искренней любовью момент стал для него тем самым надежным якорем. Вся министерская паника, охрана с ледяными лицами в коридорах и чужой страх перед ответственностью разбивались вдребезги о спокойную уверенность этой хрупкой женщины.

Он выпил обжигающий, горький кофе, поцеловал Леру на прощание долгим, тягучим поцелуем и уверенно шагнул за порог, в холодное московское утро, навстречу главной битве в своей карьере.

В предоперационной густо пахло карболкой, спиртом и горячим металлом из стерилизатора. Этот въедливый, до боли знакомый больничный запах всегда действовал на Ала лучше любого успокоительного.

Он толкнул дверь плечом и подошел к глубоким фаянсовым раковинам. За спиной тяжело дышал Петр Сергеевич. Анестезиолог сегодня был пугающе, кристально трезв, и от этого его трясло только сильнее.

В углу, вцепившись побелевшими пальцами в край металлического столика с биксами, замерла Катенька. В ее огромных глазах плескался такой первобытный ужас, словно за стенкой лежал не больной человек, а сам дьявол во плоти.

Ал молча открыл кран локтем. Тугая струя ледяной воды с шумом ударила в раковину. Он взял жесткую щетку, густо намылил ее едким коричневым мылом и начал методично, с ледяным спокойствием обрабатывать руки.

– Альфонсо Исаевич… – голос анестезиолога дал петуха. Петр Сергеевич нервно одернул свой выцветший зеленый костюм. – Вы хоть понимаете, на что мы идем? Вы видели этих мордоворотов в штатском на каждом этаже? Если он у нас на столе… того… нас же всех к стенке поставят. И Бориса Ефимовича, и нас с вами. Это же расстрельная статья!

Ал невозмутимо продолжал тереть кожу до красноты. Ритмичный звук щетки странным образом успокаивал звенящую тишину кафельной комнаты.

– Петр Сергеевич, голубчик, – баритон хирурга прозвучал на удивление мягко, без малейшей тени раздражения. – Скажите мне как специалист, у товарищей из министерства анатомия какая-то особенная? Может, у них кровь голубая, или сердце с правой стороны бьется?

Анестезиолог растерянно моргнул, сбитый с толку этим нелепым вопросом.

– Д-да нет, вроде обычная…

– Вот именно, – Ал отбросил щетку в раковину и начал смывать пену, держа руки поднятыми вверх. – Там, за этой дверью, нет никаких министров. Нет никаких красных папок, номенклатуры и правительственных дач. Там лежит обычный, страшно напуганный пожилой мужчина, у которого внутри растет дрянь. И мы с вами – единственные механики в этом городе, способные эту дрянь вырезать.

Он повернулся к своей бригаде. С мокрых локтей на кафельный пол капала вода. Фиалковые глаза Ала смотрели тяжело, гипнотически и абсолютно уверенно.

– В операционной нет политики. Там есть только хирургия.

Ал перевел взгляд на медсестру, которая всё еще напоминала натянутую струну.

– Катюша, душа моя. Ты сегодня бледнее своего халата.

Девушка судорожно сглотнула и наконец отмерла, шагнув к нему со стерильным вафельным полотенцем.

– Я боюсь, Альфонсо Исаевич, – едва слышно прошептала она, подавая ткань. – У Бориса Ефимовича чуть инфаркт не случился, когда он узнал…

– Пусть Борис Ефимович пьет свою валерьянку и дрожит в кабинете, это его работа, – Ал тепло, ободряюще улыбнулся, тщательно вытирая каждый палец. – А твоя работа – подать мне зажим именно в ту долю секунды, когда я о нем подумаю. И ты с этим справляешься лучше всех в Союзе. Всю ответственность за исход я беру на себя. Вам понятно?

Магия его непробиваемой харизмы сработала безотказно. Петр Сергеевич шумно выдохнул, промокнул испарину на лбу и как-то сразу подобрался, возвращая себе профессиональный вид. Катенька, поймав уверенный взгляд хирурга, решительно кивнула и потянулась за стерильным халатом для своего врача. Паника отступила перед лицом настоящего мастерства.

Слепящий свет бестеневых ламп ударил по глазам, безжалостно вытравливая из помещения все тени.

Ал шагнул в операционную, держа вымытые по локоть руки перед собой. Катенька ловким, отработанным движением накинула на его широкие плечи хрустящий стерильный халат, туго завязала тесемки на спине и с легким щелчком натянула на его длинные пальцы тонкие резиновые перчатки.

Тишину нарушало лишь мерное, успокаивающее шипение наркозного аппарата да монотонный писк кардиомонитора. Высокопоставленный пациент лежал на столе, надежно скрытый зеленой простыней. Открытым оставалось лишь прямоугольное операционное поле, густо обработанное темным раствором йода.

– Давление, Петр Сергеевич? – баритон хирурга прозвучал глухо из-под многослойной марлевой маски, но в нем звенела железобетонная, абсолютная уверенность.

– Сто двадцать на восемьдесят. Пульс ровный, спит глубоко, Альфонсо Исаевич, – доложил анестезиолог, не сводя напряженного взгляда с дрожащих стрелок циферблатов.

– Отлично. Начинаем. Скальпель.

Тяжелый, цельнометаллический инструмент лег в его ладонь с привычным холодным весом. Ал сделал первый длинный, безупречно точный разрез. На коже мгновенно выступила цепочка рубиновых капель.

– Отсос. Диатермия.

Катенька работала как идеальный швейцарский механизм. Она не смотрела на столики с инструментами, она следила только за пальцами своего хирурга, предугадывая каждую его мысль. Зажимы Бильрота и Кохера мелькали с поразительной скоростью, блокируя малейшее кровотечение. Воздух наполнился специфическим, тяжелым запахом паленой плоти и озона.

Ал продвигался вглубь, аккуратно раздвигая ткани массивными зеркалами. Его мозг, натренированный на филигранных эндоскопических операциях будущего, сейчас работал на пределе, компенсируя нехватку современного оборудования колоссальным опытом и тактильной памятью.

Картина, открывшаяся ему, заставила бы любого местного профессора немедленно зашивать пациента и писать справку о неоперабельности. Уродливое, бугристое новообразование плотным кольцом обвивало брыжеечную артерию, опасно пульсируя в такт ударам сердца. Снимки не показывали и половины реального масштаба катастрофы. Одно неверное движение тупым советским лезвием – и пациент истечет кровью за считанные минуты.

Ал на долю секунды замер, оценивая маршрут. В операционной повисла густая, вязкая тишина.

– Пульс частит, – сглотнув, напряженно бросил Петр Сергеевич. – Альфонсо Исаевич, там же магистральный сосуд… Риск огромный.

– Держите его ровно, Петр Сергеевич. Вы занимаетесь своим делом, а я своим, – ровно и властно ответил Змий. – Катя, диссектор. И приготовь самую тонкую лигатуру, которая у нас есть.

Началась по-настоящему ювелирная, изматывающая работа. Ал действовал на одних лишь интуиции и мышечной памяти, миллиметр за миллиметром отделяя пульсирующую артерию от смертоносной ткани. Тяжелые инструменты в его чутких руках двигались с грацией смычка виртуозного скрипача. Он видел то, чего не замечали другие, чувствовал малейшее напряжение сосудистой стенки даже сквозь плотную резину перчаток.

Жар от мощных ламп плавил воздух. Пот начал заливать глаза.

– Лоб, – коротко скомандовал хирург.

Катенька тут же промокнула его лицо марлевым тампоном, не сбив ни на секунду идеальный ритм операции.

Время потеряло всякий смысл. Существовали только слепящий круг света, ритмичное дыхание аппарата и эта упрямая, натянутая как струна артерия. Ал подвел под опухоль изогнутый зажим, аккуратно перехватил последнюю, самую коварную спайку.

– Ножницы.

Раздался звонкий, сухой щелчок металла. Уродливый кусок пораженной ткани тяжело упал в подставленный медсестрой блестящий лоток.

Ал шумно выдохнул, чуть отстраняясь от стола. Кровотечения не было. Освобожденный от смертельной удавки сосуд пульсировал ровно и мощно. Хирург поднял потемневшие от напряжения глаза на анестезиолога.

– Давление в норме… – голос Петра Сергеевича дрожал от нескрываемого благоговения и колоссального облегчения. – Держит сам. Это чудо, Альфонсо Исаевич… просто чудо.

– Никаких чудес, Петр Сергеевич. Только знание анатомии и твердая рука, – под маской губы Ала тронула глубоко спрятанная, усталая, но абсолютно торжествующая улыбка. – Катюша, теплый физраствор. Будем умываться и закрывать. Вы оба сработали блестяще.

Тяжелые двери операционного блока мягко закрылись за спиной хирурга, отсекая слепящий свет ламп и терпкий запах озона.

В полумраке коридора его уже ждал Борис Ефимович. Главврач выглядел так, словно сам только что перенес тяжелейшую полостную операцию без наркоза. Его галстук был сбит набок, а в руках он судорожно комкал насквозь мокрый носовой платок.

Увидев Ала, он дернулся вперед, едва не сбив с ног застывшего каменным изваянием охранника в штатском.

– Альфонсо Исаевич… голубчик… – сипло выдохнул начальник, заглядывая в уставшие фиалковые глаза хирурга с надеждой утопающего.

Ал стянул с головы влажную медицинскую шапочку и устало, но абсолютно спокойно улыбнулся.

– Можете выдыхать, Борис Ефимович. И прятать свою валерьянку. Ваш засекреченный гость будет жить долго и, надеюсь, счастливо. Опухоль удалена чисто, магистральные сосуды целы. Переводите его в реанимацию.

Главврач покачнулся. Казалось, он сейчас рухнет на колени прямо на больничный линолеум, не в силах справиться с нахлынувшим облегчением. Человек в неприметном драповом пальто, стоявший у стены, вытянулся в струнку и коротко, с нескрываемым уважением кивнул Алу.

Спустя полчаса, сбросив с себя пропахшую карболкой форму и переодевшись в свой вельветовый пиджак и теплое пальто, Ал вышел через служебный вход на улицу.

Ледяной, колючий воздух с жадностью обжег легкие, моментально выветривая из головы остатки операционного напряжения. Снегопад так и не прекратился, укрывая спящую Москву густым, искрящимся в желтом свете фонарей покровом.

У заснеженных ворот тихо, успокаивающе урчала прогретым мотором черная «Волга».

Ал подошел к машине и потянул на себя тяжелую дверцу. Салон встретил его приятным теплом работающей печки, тихой эстрадной мелодией из радиоприемника и совершенно одуряющим, родным ароматом ванили и заваренного чабреца.

Лера сидела на пассажирском сиденье. На ее коленях лежал знакомый пузатый термос в китайском чехле. Увидев его лицо, балерина всё поняла без слов. В ее темных, бездонных глазах плескалась такая искренняя, безграничная гордость, что у мужчины болезненно сжалось сердце от любви.

Он тяжело опустился на водительское кресло и просто откинул голову на подголовник, прикрывая глаза. Колоссальная усталость наконец-то догнала его, наваливаясь свинцовой тяжестью на широкие плечи.

Девушка ничего не спрашивала. Она бесшумно отвинтила крышку термоса, налила горячий, густой травяной чай и бережно вложила чашку в его большие ладони. А затем просто придвинулась ближе и уютно устроила голову на его плече, согревая своим домашним теплом.

Ал сделал большой глоток, чувствуя, как живительный жар разливается по венам, окончательно вытесняя больничный холод. Он по-хозяйски обнял Леру свободной рукой, зарываясь лицом в ее пышные, пахнущие домом волосы.

Машина плавно тронулась с места. Оставив позади спасенные жизни, правительственные тайны и дрожащее начальство, они медленно растворились в тихой, заснеженной московской ночи, возвращаясь в свою личную, неприступную гавань.

Глава 15

Сон Ала был тяжелым, свинцовым, пропитанным запахом спирта и засохшей крови, который, казалось, въелся в саму кожу. Ему снились бесконечные коридоры, залитые мертвенно-бледным светом ламп, и пульсирующая артерия, которую он никак не мог пережать.

Резкий, настойчивый звонок в дверь ворвался в этот кошмар, разбивая его вдребезги.

Ал с трудом разлепил веки. Фиалковые глаза были мутными, голова гудела. Зимнее солнце робко пробивалось сквозь плотные шторы, рисуя на потолке причудливые узоры. Звонок повторился, на этот раз длиннее и требовательнее.

– Черт бы вас побрал, – прохрипел хирург, с трудом садясь на кровати.

Он накинул махровый халат прямо на голое тело и, пошатываясь, поплелся в прихожую. Мысли путались. Главврач? Охрана Министра? Или, может быть, Лера забыла ключи?

Он рывком распахнул тяжелую дубовую дверь, готовясь обрушить на незваного гостя весь свой гнев. Слова застряли у него в горле.

На пороге стояла Виктория Дюшер.

Она была ослепительна. Высокая, статная блондинка с точеной фигурой, которую не мог скрыть даже тяжелый воротник роскошной собольей шубы. Холодный утренний воздух придал ее щекам легкий румянец, а в глубоких, изумрудно-зеленых глазах плясали опасные, насмешливые огоньки. От нее пахло дорогими французскими духами, морозной свежестью и той самой порочной, притягательной властью, перед которой Ал никогда не мог устоять.

– Доброе утро, док, – Вика ослепительно улыбнулась, не дожидаясь приглашения, шагнула в квартиру. – Надеюсь, я не помешала твоему заслуженному отдыху после спасения очередного государственного мужа?

Она по-хозяйски сбросила шубу на руки опешившему Алу, оставаясь в элегантном черном платье, которое идеально подчеркивало ее шикарные формы.

– Вика? Что ты здесь делаешь в такую рань? – Ал закрыл дверь, чувствуя, как остатки сна стремительно улетучиваются. – Исая нет дома, если ты его ищешь здесь, а не на Кубе.

– Я знаю, где твой отец, Альфонсо, – девушка вальяжно прошла в гостиную и опустилась на диван, закинув ногу на ногу. – Я пришла к тебе. У меня есть… предложение, от которого лучший хирург столицы просто не сможет отказаться.

Ал прошел следом за ней, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение вперемешку с азартом. Эта женщина всегда приносила с собой проблемы, но проблемы эти были сочными, дорогими и невероятно увлекательными.

– Говори быстрее, Вика. Я чертовски устал.

– Устал? – Вика насмешливо вскинула бровь. – Бабник и повеса Альфонсо Змиенко устал? Не смеши меня. Я знаю, что тебя заводит на самом деле. Не эти серые больничные будни, и не тихие семейные вечера с твоей балеринкой. Тебе нужен риск. Тебе нужен адреналин. Тебе нужно чувствовать, что ты бог.

Она поднялась и подошла к нему вплотную. Ал чувствовал жар ее тела и дурманящий аромат ее духов.

– Моя дипмиссия… скажем так, у нас возникли некоторые трения с казахскими партнерами. Очень серьезными партнерами. Их… авторитет, человек, который держит в руках половину теневого рынка Союза, умирает. Пуля в животе. Везти его в обычную больницу – самоубийство для всех нас. Нам нужен лучший. Нам нужен ты.

– Ты с ума сошла, Вика? – Ал усмехнулся, но в его глазах загорелся тот самый опасный огонек. – Я хирург, а не ветеринар для бандитов. Пусть подыхает.

– Он не просто бандит, Альфонсо, – Вика провела прохладными пальцами по его щеке. – От его жизни зависит судьба одного очень важного контракта для твоего отца. И твоего собственного будущего, если ты понимаешь, о чем я. Твой Исай очень просил… тонко просил… чтобы ты помог. Ты же не хочешь подвести отца, правда? Или ты боишься? Боишься, что твой гений пасует перед настоящим вызовом?

Виктория виртуозно играла на самых тонких, горделивых нитях его души. Она знала, что он не сможет стерпеть намека на трусость или непрофессионализм. Исая… это имя всегда действовало на Ала как красная тряпка.

– Где он? – коротко спросил Змий.

– Машина ждет внизу, – Вика торжествующе улыбнулась.

Черная правительственная «Чайка» с дипломатическими номерами мягко катила по заснеженным улицам Москвы. В салоне царил полумрак и тишина. Вика сидела рядом с Алом, глядя в окно, и курила длинную тонкую сигарету. Ал молчал, чувствуя, как внутри него просыпается тот самый холодный азарт, который всегда помогал ему выигрывать самые безнадежные партии со смертью.

Они остановились у неприметного двухэтажного здания на окраине города. Обычный жилой дом, каких тысячи. Но у подъезда дежурили двое крепких мужчин с характерной азиатской внешностью и бдительными взглядами.