Текст книги "Змий из 70х (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

– Этот урок обошелся им дорого. Главврач боится собственной тени, – дипломат вальяжно расположился в кресле напротив. – Ты выстроил здесь идеальную машину, Ал. Этот инструмент давления на кубинское правительство работает без единого сбоя. Я знал, что ты не подведешь, но ты превзошел даже мои ожидания.

Змий выпустил к потолку сизое облачко дыма. В его фиалковых глазах не было ни капли тщеславия – только холодное, математическое понимание сделанной работы.

– Машина настроена, смазана и запущена, – ровно ответил хирург. – Списки толковых врачей из Союза, которых стоит сюда перевести, лежат у тебя на столе с вечера. Я выжал из местных бездельников все соки и заставил их выучить слово «стерильность». Но завтра утром я улетаю.

Исай чуть прищурился, глядя на непоколебимого сына.

– Оставляешь империю на растерзание стервятникам? Как только твой самолет оторвется от взлетной полосы, они попытаются вернуть все на свои места.

– Не попытаются, – Ал затушил сигариллу резким, коротким движением. – Потому что я оставляю здесь цепного пса, который перегрызет горло любому, кто нарушит мои протоколы. Я выковал из их старшей медсестры абсолютного диктатора. И завтра перед отлетом я официально передам ей ключи от этого королевства.

Хирург поднялся с дивана, одним плавным движением накидывая пиджак на широкие плечи.

– А сейчас извини, Исай. У меня финальный обход, а потом меня ждет крепкий кофе и самая жаркая женщина Гаваны на прощальный вечер. Куба – прекрасный остров, но моя командировка здесь окончена.

Дипломат поднял бокал, салютуя вслед уверенно шагающему к двери сыну. Партия была разыграна по нотам, и Змий, как всегда, оказался блестящим козырем.

Раннее утро обняло Гавану мягким, теплым золотом. Солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна Национальной клиники, ложась ровными квадратами на идеально вымытый, блестящий кафель. В воздухе витал легкий аромат свежего океанского бриза, окончательно вытеснивший застарелый запах плесени и безнадеги. Больница дышала – ровно, спокойно и абсолютно чисто.

Ал стоял у поста дежурной сестры в своем безупречно скроенном костюме. Пиджак привычно перекинут через плечо, ворот белоснежной рубашки чуть расстегнут. Он пил свой последний на этом острове обжигающе крепкий кофе, наслаждаясь тишиной механизма, который сам же перебрал и заставил работать как швейцарские часы.

К нему подошла Консуэла. Старшая сестра выглядела собранной и строгой, как натянутая струна, но в ее темных глазах плескалась едва уловимая грусть. Хирург отставил пустую чашку и взял со стола увесистую папку в плотной кожаной обложке.

– Здесь все, Консуэла, – баритон Змия прозвучал негромко и очень тепло. Он передал папку женщине, и та приняла ее с такой бережностью, словно это была величайшая драгоценность. – Каждый протокол, каждая дозировка, графики кварцевания и схемы экстренной хирургии.

Ал по-мужски уверенно положил свою большую ладонь на ее плечо.

– С этой минуты ты здесь главная. Если кто-то из местных профессоров попытается нарушить эти правила или оспорить твой авторитет – просто скажи отцу. Исай сотрет их в порошок. Но я почему-то абсолютно уверен, что ты справишься сама. Железной леди не нужны няньки.

– Никто не посмеет изменить здесь ни единой запятой, доктор Змиенко, – голос Консуэлы дрогнул, и она впервые за все эти дни позволила себе открыто улыбнуться – тепло и очень искренне. – Спасибо вам. За то, что вернули нам гордость за нашу профессию.

Врач коротко, с нескрываемым уважением кивнул ей и направился в палаты. Настало время прощаться с теми, ради кого он творил чудеса у операционного стола.

Инесия уже сидела на кровати, опираясь на подушки. Рядом, на соседней койке, тихо переговаривалась с сиделкой спасенная кубинка с зашитой селезенкой. Увидев Ала, обе девушки просияли так, словно в палате взошло второе солнце.

Хирург подошел к ним, излучая ту самую спокойную, обволакивающую уверенность, рядом с которой любые страхи казались несущественными. Никаких дешевых трюков, только колоссальный мужской опыт и искреннее восхищение женской красотой.

– Доброе утро, прекрасные сеньориты, – Ал галантно поклонился, поочередно взяв каждую за руку и оставив на тонких девичьих пальцах невесомый поцелуй. – Вижу, румянец возвращается, а глаза блестят. Значит, моя работа здесь точно окончена.

– Вы уезжаете, Ал? Насовсем? – в огромных глазах Инесии блеснули слезы. Она сжала его руку, не желая отпускать.

– Меня ждет прохладная Москва и куча недописанных отчетов, Инесия. Но я оставляю вас с новым, безупречно работающим сердцем. Берегите его. И помните про наш уговор, – Змий мягко улыбнулся, аккуратно смахивая случайную слезинку с ее щеки большим пальцем. – Я обязательно найду повод вернуться и проверить, как вы держите ритм в танце.

Затем он перевел взгляд на вторую пациентку.

– А вам, красавица, я строго-настрого запрещаю поднимать что-то тяжелее бокала с легким вином в ближайшие пару месяцев. Шов должен зажить идеально, чтобы ничто не омрачало вашу грацию на пляжах Варадеро.

Девушки счастливо и смущенно рассмеялись сквозь слезы, окончательно очарованные этим потрясающим столичным доктором.

Ал вышел в коридор. Весь персонал третьего этажа – вымотанные им медсестры, санитары и даже пара робких местных ординаторов – выстроились вдоль стен. Никто не проронил ни слова. Они просто смотрели на него с абсолютным благоговением и молча кивали в знак глубочайшего уважения. Змий ответил им легким поклоном головы и спустился по широкой мраморной лестнице.

На улице, спасаясь в тени раскидистой пальмы, уже гудел старым басом вишневый «Шевроле». Эктор, неизменно верный Эктор в соломенной шляпе, распахнул перед ним тяжелую дверцу.

– В аэропорт? – спросил кубинец, довольно щурясь на утреннем солнце.

– В аэропорт, Эктор. Пора домой, – Ал забрался на разогретое кожаное сиденье и бросил последний взгляд на величественный фасад клиники.

Машина мягко тронулась с места, увозя русского врача прочь. Остров Свободы, интриги Исая и жаркие ночи с прекрасной Кармен оставались позади, становясь красивой историей. Впереди была Москва.

Глава 12

Мерный гул турбин остался позади. После влажного, обжигающего кубинского пекла московский мороз ударил по легким свежим, бодрящим хрусталем. Ал спустился по трапу, кутаясь в теплое кашемировое пальто. Снежинки мягко ложились на его платиновые волосы, а в груди разливалось приятное, спокойное чувство возвращения в родную стихию.

В зале прилета было шумно, но Змий безошибочно выхватил ее из толпы.

Лера стояла у колонны, невероятно элегантная в своем светлом зимнем пальто. Ее щеки слегка раскраснелись от мороза, а в глазах читалось столько искреннего, теплого ожидания, что хирург невольно ускорил шаг. Заметив его, девушка просияла. Она бросилась навстречу, и Ал уверенно подхватил ее на руки, зарываясь лицом в пушистый воротник и вдыхая такой родной, едва уловимый аромат ее духов с нотками ванили. Никаких лишних слов – только крепкие мужские объятия и долгий, согревающий поцелуй, стирающий тысячи километров разлуки.

Дорога домой пролетела незаметно. За окнами автомобиля мелькали заснеженные проспекты столицы, а в теплом салоне играл тихий джаз. Лера сидела совсем рядом, уютно прижавшись плечом к его руке, и Ал просто наслаждался этим умиротворением, изредка поглаживая ее тонкие пальцы. Ему не нужно было играть или давить авторитетом – с ней он мог позволить себе быть просто любящим мужчиной, вернувшимся домой.

Квартира встретила их мягким полумраком и тишиной. Пока врач принимал горячий душ, смывая с себя остатки гаванской пыли и больничной карболки, Лера успела заварить чай.

Они устроились на пушистом ковре прямо у зажженного торшера. На низком столике дымились две чашки с терпким бергамотом. Ал сидел, свободно привалившись спиной к дивану, и смотрел, как блики света играют в волосах девушки. Она рассказывала о каких-то столичных новостях, смеялась, грея ладони о горячую фарфоровую чашку, и в ее улыбке было столько чистой, светлой красоты, что искушенный бабник поймал себя на мысли – никакие тропические страсти не заменят этого домашнего тепла.

Он плавно забрал из ее рук чашку и поставил на стол. Его большие, сильные ладони бережно накрыли ее пальцы.

– Знаешь, пока я летел над океаном, мне в голову упорно лезли одни строки, – бархатный баритон хирурга зазвучал тише, обволакивая девушку. Ал поднес ее запястье к губам, оставляя на нежной коже невесомый, теплый поцелуй.

– И какие же? – Лера чуть подалась вперед, завороженно глядя в его потемневшие фиалковые глаза.

Ал не сводил с нее взгляда. В его голосе не было ни капли наигранности, только искреннее восхищение опытного мужчины, умеющего ценить истинную женскую красоту.

– 'Я люблю тебя больше, чем Море, и Небо, и Пение,

Я люблю тебя дольше, чем дней мне дано на земле.

Ты одна мне горишь, как звезда в тишине отдаления,

Ты корабль, что не тонет ни в снах, ни в волнах, ни во мгле…'

С каждым произнесенным словом Бальмонта он медленно покрывал поцелуями ее тонкие пальцы, ладони, поднимаясь выше, к изгибу запястья. Лера прерывисто вздохнула. Вся ее непринужденная веселость растворилась, уступая место нарастающему трепету. От Ала исходила такая уверенная мужская сила, что сопротивляться ей было совершенно невозможно – да и не хотелось.

– Ты сумасшедший, – прошептала она, когда его губы мягко коснулись линии ее шеи.

– Просто я очень соскучился, – усмехнулся Змий.

Его рука скользнула на ее талию, уверенно притягивая девушку вплотную к себе. Он перехватил инициативу мягко, но безапелляционно, так, как умел только он. Поцелуй вышел глубоким, долгим, пропитанным терпким вкусом чая и ожиданием. Лера обхватила его за шею, отвечая со всей накопившейся нежностью, которая стремительно перерастала в нечто гораздо более горячее.

Остывающий чай был окончательно забыт. В полумраке московской квартиры, под тихое гудение вечернего заснеженного города за окном, Ал виртуозно вел эту партию, доказывая, что настоящая страсть не нуждается в декорациях, когда в руках оказывается та самая женщина. Его ладони скользнули под тонкую ткань ее домашнего свитера, обжигая разгоряченную кожу, и тихий, счастливый стон Леры окончательно стер все границы этого вечера.

За окном гуляла настоящая московская метель образца семидесятого года. Снег мягко ложился на карнизы, пряча столицу под белым пухлым одеялом, но на просторной кухне царила абсолютная, теплая безмятежность.

Воздух был пропитан невероятно уютным, дразнящим ароматом поджаренной «Докторской» и густым, терпким запахом кубинского кофе – единственного трофея, который Ал забрал с собой с Острова Свободы.

Хирург стоял у раскаленной газовой конфорки в одних домашних брюках. Широкая спина, уверенные, скупые движения человека, привыкшего держать в руках скальпель, а не деревянную лопатку. Но сейчас он с абсолютно серьезным видом колдовал над огромной тяжелой сковородой.

Лера сидела за кухонным столом, застеленным чистой льняной скатертью, уютно подтянув колени к груди. На ней была только его белая сорочка, небрежно расстегнутая на пару пуговиц и мягко спадающая с одного плеча. Девушка с откровенным обожанием наблюдала за своим мужчиной, грея ладони о горячую фарфоровую чашку.

– Если слухи о твоих кулинарных талантах дойдут до министерства, – Лера лукаво прищурилась, делая маленький глоток кофе, – тебя снимут с операций и заставят вести колонку в «Работнице». Доктор Змиенко и его секрет идеального советского завтрака.

Ал искренне, раскатисто рассмеялся. Его баритон прозвучал низко, бархатно вибрируя в тишине кухни. Он виртуозно подцепил лопаткой золотистый, исходящий паром омлет с румяными кружочками колбасы и разложил по тарелкам.

– Моя кухня закрыта для широкой публики, красавица. У тебя на этот талант пожизненная монополия.

Он поставил тарелки на стол, обошел стул и встал у нее за спиной. Сильные, горячие руки легли на ее хрупкие плечи, мягко массируя. Лера с блаженным вздохом откинула голову назад, прижимаясь к его животу.

Ал наклонился, зарываясь лицом в ее волосы, пахнущие сном и сладкой ванилью. Его губы коснулись открытой линии шеи – нежно, но с той самой уверенной мужской собственностью, от которой у нее каждый раз сладко замирало сердце.

– Доброе утро.

– Доброе, – прошептала она, накрывая его ладони своими. – Как же я рада, что ты дома, Ал. В Москве без тебя было невыносимо холодно.

– Тропики – это просто красивая картинка для туристов, – Змий сел рядом, придвигая к себе завтрак. – Жара, суета и слишком много чужих проблем. А мне для нормальной жизни нужен был только этот снег за окном и ты напротив.

Они завтракали в той особенной, комфортной тишине, которая бывает только между очень близкими людьми. Ал ел с неподдельным мужским аппетитом, искренне наслаждаясь простой, домашней едой после казенных, пусть и роскошных, гаванских приемов. Он то и дело ловил на себе ее светлый, влюбленный взгляд. Ему не нужно было играть роль жесткого начальника или строить из себя неприступную крепость. С ней он мог позволить себе роскошь быть просто любящим мужчиной.

Отодвинув пустую тарелку, он потянулся к Лере. Его длинные пальцы бережно взяли ее тонкую ладонь. Врач поднес ее к губам, медленно, с расстановкой целуя каждый пальчик, затем перевернул ладонь, оставляя горячий поцелуй на изгибе запястья, с удовольствием замечая, как учащается ее пульс.

– Какие планы на этот выходной? – его голос стал тише, приобретая те самые дразнящие, обволакивающие нотки искушенного мужчины. – Можем снять трубку с телефонного аппарата в коридоре, забаррикадироваться в квартире и не вылезать из постели до самого понедельника. Или…

Он не договорил. Лера сама подалась вперед, прерывая фразу долгим, откровенным поцелуем со вкусом кофе.

– Я выбираю первый вариант, – выдохнула она ему прямо в губы, обвивая руками его шею.

Ал легко подхватил Леру на руки, словно она была совершенно невесомой. Девушка тихо ахнула, крепче обхватив его за шею, и счастливо рассмеялась, когда он уверенным шагом вынес ее из кухни.

В коридоре было чуть прохладнее. Змий на секунду остановился возле массивного черного эбонитового телефона. Не выпуская Леру из объятий, он свободной рукой снял тяжелую трубку с рычага и положил ее рядом на тумбочку.

Из динамика донеслись частые, недовольные гудки. Они навсегда отрезали их уютный, закрытый мир от шумной, суетливой Москвы, министерских интриг и внезапных вызовов из клиники.

– Вот теперь мы совершенно точно недосягаемы, – бархатно произнес хирург, глядя в ее сияющие, влюбленные глаза.

Он перенес девушку в спальню, где царил мягкий, обволакивающий полумрак. Плотные портьеры были задернуты, и лишь узкая полоска белого зимнего света ложилась на широкую кровать.

Ал бережно опустил Леру на свежие простыни.

Мужчина опустился на постель рядом с ней, опираясь на локоть. Его фиалковые глаза потемнели, наполнившись тем самым тягучим, теплым желанием, перед которым было невозможно устоять.

– Ты даже не представляешь, как часто я вспоминал тебя там, в душной Гаване, – тихо признался блондин.

Его длинные пальцы, привыкшие к ювелирной точности, скользнули по воротнику белой сорочки, в которую была одета Лера. Он неторопливо, дразняще медленно расстегнул первую пуговицу. За ней вторую.

– Надеюсь, эти мысли не мешали тебе спасать жизни высокопоставленных кубинцев? – с легкой, лукавой улыбкой выдохнула она, подаваясь навстречу его рукам.

– Скорее наоборот, – усмехнулся врач, легко проведя костяшками пальцев по открывшейся линии ее декольте. – Они заставляли меня заканчивать операции быстрее, чтобы поскорее вернуться домой. К тебе.

Ткань сорочки мягко соскользнула с ее хрупких плеч, оставляя девушку беззащитной перед его пронзительным взглядом. Ал наклонился, покрывая горячими, сводящими с ума поцелуями ее ключицы и шею. Лера прерывисто вздохнула, закрывая глаза и зарываясь тонкими пальцами в его светлые волосы.

Метель за окном продолжала свой снежный танец, занося московские дворы, но здесь, в этой теплой комнате, существовала только их собственная, долгая и красивая зима на двоих.

Лера утопала в мягких подушках, полностью отдаваясь во власть его сильных и бережных рук.

Ал совершенно не торопился. В каждом его прикосновении сквозил тот потрясающий мужской опыт, который позволяет не гнаться за сиюминутным удовольствием, а растягивать секунды близости, превращая их в настоящее искусство. Он виртуозно играл на ее чувствах, зная, как заставить девушку задыхаться от нежности и желания одновременно.

Его губы скользнули ниже ключиц, оставляя на бархатистой коже горячие, сводящие с ума следы. Девушка прерывисто выдохнула, когда он уверенным и плавным движением окончательно стянул с нее сорочку, отбросив белую ткань куда-то на край широкой кровати.

– Ты слишком прекрасна, чтобы прятать такую красоту даже от самой себя, – низко прошептал хирург, не отрывая потемневшего взгляда от ее изящного силуэта в мягком полумраке спальни.

Он прижался к ней всем телом, и Лера почувствовала тепло его гладкой кожи, обвивая руками его широкие плечи. Мужчина перехватил инициативу с той безупречной, спокойной уверенностью, которой невозможно было сопротивляться.

Поцелуи становились все более глубокими, долгими и жадными. Змий задавал ритм – властно, но с невероятной заботой, словно читая каждое ее невысказанное желание по одному лишь сбитому дыханию. Его большие ладони скользили по изгибам ее талии и бедер, вызывая крупную дрожь и тихие, счастливые стоны, которые тонули в тишине комнаты.

Зимний день за окном медленно и незаметно перетекал в сизые сумерки. Снежная буря билась в толстые стекла двойных рам, пытаясь прорваться в их уютный мир, но здесь, на смятых простынях, существовала только обжигающая, искренняя страсть и абсолютное единение двух соскучившихся друг по другу людей. Ал дарил ей всего себя, без остатка, компенсируя каждый день долгой гаванской разлуки.

Густые синие сумерки окончательно вытеснили из комнаты остатки зимнего дня. Метель за окном улеглась, оставив после себя лишь тихий, умиротворяющий снегопад, который медленно засыпал спящую Москву.

В гостиной горел только старый торшер с желтым абажуром, отбрасывая на стены длинные, причудливые тени. На полированной тумбочке тихо шуршала игла проигрывателя «Ригонда», наполняя комнату бархатным, слегка потрескивающим джазом.

Ал сидел на пушистом ковре, прислонившись спиной к дивану. На нем были лишь свободные домашние брюки. Лера уютно устроилась между его коленей, опираясь спиной на его широкую, теплую грудь, и задумчиво смотрела, как в ее хрустальном бокале играют рубиновые блики терпкого грузинского вина.

Хирург неспешно, с привычной мужской уверенностью перебирал свободной рукой ее разметавшиеся по плечам волосы. В этой тишине не было ни капли неловкости – только абсолютное, глубокое доверие двух людей, которым не нужно заполнять пустоту случайными разговорами.

– Знаешь, о чем я сейчас думаю? – тихо спросила Лера, нарушив молчание. Она чуть повернула голову, касаясь щекой его руки.

– О том, что нам нужно было отключить этот телефон еще неделю назад? – усмехнулся Ал, делая глоток из своего бокала. Его низкий баритон приятно вибрировал, и девушка почувствовала это спиной.

– И об этом тоже. Но больше о том, как странно устроена жизнь, – она вздохнула, поудобнее устраиваясь в кольце его рук. – Там, за этими окнами, огромный город, министерства, твои сложные операции, чужие судьбы. А здесь… здесь как будто остановилось время. И мне совершенно не хочется, чтобы оно снова начинало свой ход.

Змий отставил бокал на низкий журнальный столик. Его сильные руки обвили талию Леры, притягивая ее еще ближе к себе. В его движениях сквозила та самая неподдельная, искренняя забота, которую этот искушенный мужчина берег только для нее одной.

– Время не имеет над нами власти, пока мы сами этого не позволим, – спокойно ответил он, зарываясь лицом в ее макушку. – Вся эта столичная суета, Исай с его вечными интригами, мои амбиции в клинике – это просто декорации. Настоящая жизнь происходит прямо сейчас, на этом самом ковре, под треск старой пластинки.

Лера улыбнулась, накрыв его ладони своими. От его слов веяло такой монументальной надежностью, что все тревоги и волнения растворялись без следа.

– Ты ведь понимаешь, что завтра понедельник? – лукаво напомнила она, запрокинув голову, чтобы заглянуть в его потемневшие фиалковые глаза. – Телефон в коридоре рано или поздно придется положить на рычаг. И тогда доктор Змиенко снова станет самым требовательным и бескомпромиссным хирургом Москвы.

– Завтра будет завтра, – Ал мягко коснулся губами ее виска, спускаясь поцелуями к линии челюсти, заставляя девушку прерывисто выдохнуть. – А сегодня у нас есть еще целая вечность до рассвета. И я планирую потратить ее исключительно на тебя.

Он плавно забрал из ее пальцев бокал с вином, ставя его рядом со своим. Джаз продолжал свой неспешный ритм, а в полумраке московской квартиры разгоралась новая волна той самой тихой, но обжигающе глубокой нежности, перед которой отступали любые зимние холода.

Ал мягким, но непререкаемо уверенным движением развернул Леру к себе. Ее руки скользнули по его обнаженной груди, очерчивая рельеф мышц, а в глазах, отражающих теплый желтоватый свет торшера, полыхало откровенное, глубокое желание. Хирург безошибочно читал этот взгляд – взгляд женщины, которая полностью доверяет своему мужчине и готова идти за ним до конца.

Его пальцы зарылись в ее густые волосы, чуть оттягивая их назад и заставляя девушку приподнять подбородок. Змий наклонился, и их губы встретились в долгом, тягучем поцелуе, в котором смешались вкус терпкого грузинского вина и обжигающая жажда друг друга. Никакой спешки, только колоссальный опыт взрослого любовника, смакующего каждое мгновение близости.

Лера тихо застонала прямо ему в губы, подаваясь всем телом вперед. Ее хрупкость на фоне его крупной, статной фигуры казалась невероятно трогательной, но в ее ответных ласках читалась отчаянная смелость. Ал плавно повалил ее на пушистый ворс ковра. Мягкая шерсть приятно холодила разгоряченную кожу ее спины, создавая сумасшедший контраст с тяжелым, пульсирующим жаром его тела сверху.

Его ладони, привыкшие творить чудеса на операционном столе, сейчас занимались совершенно иной, но не менее ювелирной работой. Они скользили по изгибам ее талии, спускались к бедрам, безошибочно находя самые чувствительные точки. В каждом его касании была абсолютная власть и в то же время обволакивающая, почти жадная нежность. Ал знал, как довести женщину до той звенящей грани, когда дыхание окончательно срывается, а сердце бьется где-то в горле.

– Ты сводишь меня с ума… – сорванным шепотом выдохнула она, когда его губы проложили огненную дорожку от ее ключиц вниз, оставляя на бархатистой коже влажные, горячие следы. Ее ногти впились в его плечи, судорожно притягивая к себе.

– Это только начало нашей вечности, – его низкий баритон вибрировал у самой ее кожи, заставляя девушку крупно дрожать от невыносимого предвкушения.

Хирург легко, одним выверенным движением избавился от мешающей ткани ее тонкого домашнего халатика. В полумраке комнаты, под мягкий, ритмичный аккомпанемент джаза, их силуэты окончательно сплелись воедино. Змий вел эту партию безупречно, опираясь исключительно на свою мужскую харизму и доскональное знание женского тела. Он виртуозно менял темп, то дразня ее почти невесомыми, томительными поцелуями, то жестко прижимая к себе, заставляя Леру балансировать на самом острие наслаждения и тихо, протяжно стонать его имя.

Вьюга за окнами продолжала заметать спящую столицу, но в этой гостиной полыхал настоящий пожар, сжигающий все мысли о правилах, приличиях и завтрашнем дне. Опытный блондин подарил ей эту ночь целиком, доказывая, что самая искренняя и жаркая страсть рождается не под тропическим солнцем, а в руках человека, который точно знает, как заставить тебя забыть обо всем на свете.

Утро понедельника ворвалось в спальню стылым, сизым светом, безжалостно обрывая их уютную зимнюю сказку. Метель за окном наконец-то улеглась, оставив после себя лишь тяжелые свинцовые тучи и утонувшую в глубоких сугробах столицу.

Ал проснулся первым. В его движениях, когда он бесшумно поднялся с постели, читалась привычная собранность человека, чья профессия не прощает слабости или лени. Спустя полчаса, когда Лера вышла на кухню, кутаясь в теплый шерстяной халат, хирург уже стоял у окна. На нем была безупречно выглаженная светлая сорочка и строгие темные брюки. От расслабленного домашнего любовника не осталось и следа – перед ней снова был доктор Змиенко, собранный, волевой и абсолютно готовый к новой схватке за человеческие жизни в операционной.

Он обернулся, услышав ее шаги, и его холодный, задумчивый взгляд мгновенно потеплел. Ал молча подошел и протянул ей дымящуюся чашку черного кофе, легонько коснувшись губами ее виска.

Они пили обжигающий напиток почти в тишине, наблюдая, как за двойными рамами медленно просыпается огромный, неповоротливый город. Дворники уже скребли фанерными лопатами заледеневший асфальт, а в окнах соседних кирпичных домов одна за другой загорались желтые прямоугольники света.

В полумраке тесной прихожей, когда пришло время прощаться, Ал помог ей надеть тяжелое зимнее пальто. Его сильные руки задержались на ее плечах дольше положенного. Он развернул Леру к себе, аккуратно, по-мужски заботливо поправляя вязаный шарф на ее шее. В этом простом бытовом жесте было столько искренней, неподдельной нежности, что у девушки предательски защипало в глазах.

– До вечера, – его баритон прозвучал низко и бархатно.

Змий наклонился, оставляя на ее губах долгий, глубокий поцелуй со вкусом горького кофе и приближающегося морозного дня. Это не было прощанием – лишь короткой паузой перед новой встречей. Лера прижалась щекой к грубому сукну его пальто, вдыхая тонкий аромат дорогого одеколона, который теперь навсегда ассоциировался у нее с абсолютной надежностью.

Они вышли из теплого подъезда в кусачее московское утро. Воздух был таким прозрачным и морозным, что перехватывало дыхание, а снег звонко хрустел под ногами. Возле заснеженной дороги их пути расходились. Ал уверенным шагом направился к ожидавшей его черной служебной «Волге», чтобы вновь взять в свои руки власть над целым отделением, а Лера поспешила к автобусной остановке, затерявшись в толпе таких же закутанных, спешащих по своим делам прохожих.

Огромный, монохромный мегаполис равнодушно проглотил их, растворив в своей бесконечной серой суете. Но там, внутри, под тяжелой зимней одеждой, каждый из них уносил с собой частицу того обжигающего, трепетного тепла, которое делало эту суровую зиму самым прекрасным временем на земле.

Глава 13

Зима укутала Москву в пушистые, искрящиеся на солнце сугробы. Мороз виртуозно расписывал двойные стекла ординаторской сложными ледяными узорами, а в теплом воздухе витал тот самый, неповторимый ламповый уют – смесь запаха раскаленных чугунных батарей, хвои и крепкого грузинского чая.

Альфонсо стоял у окна, неторопливо раскуривая контрабандный «Винстон». Идеально сидящий белый халат, накрахмаленный до хруста заботливыми руками сестры-хозяйки, подчеркивал широкие плечи. Фиалковые глаза с легкой, ироничной насмешкой скользили по заснеженному больничному двору, где дворник дядя Миша лениво скреб фанерной лопатой свежий наст.

Для всех вокруг Ал был блестящим, пусть и слегка наглым сыном дипломата. И только он один знал, каково это – сменить высокоточные лазеры, МРТ и мониторы двадцать первого века на тяжелые советские скальпели из углеродистой стали.

Дверь робко скрипнула. На пороге возникла новенькая операционная медсестра Катенька – совсем юная, в трогательном накрахмаленном колпаке, с румянцем во всю щеку от беготни по морозным переходам и глазами, полными абсолютного, безоговорочного девичьего обожания.

– Альфонсо Исаевич, – она смущенно опустила взгляд на свои аккуратные туфельки, краснея под его внимательным прищуром. – Там Петра Сергеевича опять… ну, штормит после выходных. А у нас сложная резекция через двадцать минут. Консилиум вообще сказал, что случай безнадежный, главврач рвет и мечет, требует отменить операцию и не портить больнице статистику.

Змий мысленно чертыхнулся, вспомнив своего бессменного анестезиолога, но на лице не дрогнул ни один мускул. Он затушил сигарету о край тяжелой хрустальной пепельницы и плавно, по-кошачьи шагнул к девушке.

– Передай Петру Сергеевичу, Катенька, что если он через пять минут не будет дышать на пациента исключительно чистым кислородом, я лично заспиртую его в банке для анатомички, – баритон хирурга звучал обволакивающе мягко, но от этой бархатности по спине пробегал холодок. Он чуть склонился, заглянув в глаза сестричке, и выдал свою фирменную, обезоруживающую полуулыбку. – А главврачу передай, что я уже вымыл руки. И, кстати, Катюша, этот морозный румянец тебе чертовски к лицу.

Девушка вспыхнула еще ярче и пулей вылетела в коридор, едва не забыв, зачем вообще приходила.

Ал усмехнулся, поправляя манжеты. Этот мир был по-своему наивным, местами неповоротливым, но в нем была потрясающая, живая красота. Да, здесь не было томографов, а достать импортный шовный материал было сложнее, чем билеты на премьеру в Большой театр. Но именно здесь его руки творили настоящую, не испорченную коммерцией магию.

Он вышел из ординаторской, чеканя шаг по блестящему, вымытому с мылом линолеуму. Впереди его ждал пациент, которого местная профессура уже мысленно списала в архив. Абсолютно безнадежный случай для тысяча девятьсот семидесятого года. И идеальная сцена для бенефиса хирурга, который привык переписывать правила игры на ходу.

В предоперационной густо пахло спиртом и кипящей в автоклаве сталью. Петр Сергеевич, бледный и помятый, уже суетился у старенького наркозного аппарата, стараясь не смотреть в глаза начальству. Ал молча подошел к раковине, открывая воду. Маска светского льва и циничного бабника слетела с него в ту секунду, когда жесткая щетка коснулась кожи. В его потемневших глазах загорелся холодный, расчетливый азарт человека, который собирается в очередной раз обмануть саму смерть.

Операционная встретила его густым запахом йода, эфира и слепящим светом огромной бестеневой лампы, похожей на летающую тарелку. Ал шагнул в помещение, привычно держа вымытые до локтей руки перед грудью. Катенька тут же вспорхнула навстречу, ловко накидывая на его широкие плечи хрустящий стерильный халат и завязывая тесемки на спине.