Текст книги "Змий из 70х (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

В гостиной горел лишь один торшер, отбрасывая теплый круг света на персидский ковер. В глубоком кожаном кресле, подогнув под себя длинные стройные ноги, сидела Виктория. На ней был только его шелковый халат глубокого изумрудного цвета – слишком большой для нее, небрежно запахнутый, оставляющий открытым дразнящий вырез и манящую линию бедра. В тонких пальцах с идеальным маникюром дымилась сигарета. Она явно никуда не уходила после того утреннего прерванного безумия в ординаторской.

– Если ты пришел сказать, что спас очередного партийного небожителя, то можешь не трудиться. Об этом уже гудит половина министерства, – ее голос прозвучал низко, с хрипотцой, в которой смешались сарказм и нескрываемое восхищение. Зеленые кошачьи глаза хищно блеснули в полумраке. – Мой высокопоставленный поклонник, с которым я пила кофе в обед, чуть не подавился эклером, рассказывая о твоих чудесах.

Хирург усмехнулся, медленно пересекая комнату. Усталость от многочасовой операции куда-то испарилась, уступив место тягучему, сладкому предвкушению. Он остановился напротив кресла, глядя на девушку сверху вниз.

– Чудеса, Вика, требуют серьезных энергозатрат, – Альфонсо вальяжно оперся бедром о подлокотник ее кресла, протянув руку. Девушка послушно вложила сигарету между его пальцев. Он глубоко затянулся, выпуская сизый дым к потолку. – К тому же, у меня для тебя плохие новости. Мой глубокоуважаемый родитель решил, что я слишком засиделся в холодной столице. Завтра правительственным бортом я вылетаю на Кубу.

Виктория замерла. Пепел с ее сигареты едва не упал на шелк халата. Маска надменной столичной штучки дала трещину, обнажив искреннее, почти детское разочарование, смешанное с ревностью.

– На Кубу? К Исаю? – она резко подалась вперед, отчего полы халата разъехались еще сильнее, открывая вид на то самое черное кружево, которое они так и не успели оценить утром в полной мере. – Вот так просто? А как же… твоя должность? Твои пациенты? Твои… незаконченные дела здесь?

– Мой отец не из тех людей, кому можно отказать по телеграфу. Там что-то серьезное, раз он присылает за мной спецборт, – Альфонсо затушил сигарету в тяжелой хрустальной пепельнице. Его взгляд потемнел, скользнув по ее обнаженным ключицам и опускаясь ниже, к ложбинке груди. – Но у меня есть еще целая ночь в Москве. И, если мне не изменяет память, кто-то обещал расплатиться со мной с процентами за прерванный утренний показ.

В зеленых глазах Виктории снова вспыхнул тот самый первобытный, дикий огонь. Она плавно, по-кошачьи, поднялась из кресла, оказавшись вплотную к нему. Запах ее духов ударил в голову лучше любого выдержанного коньяка.

– Исай убьет нас обоих, если узнает, как именно мы прощаемся, – жарко прошептала она, укладывая ладони на его грудь и медленно, дразняще расстегивая пуговицы его рубашки одну за другой.

– Значит, мы просто не скажем ему, какая у нас в Москве замечательная медицина и какие благодарные пациентки, – бархатный баритон хирурга завибрировал от сдерживаемой страсти.

Его руки по-хозяйски, властно легли на ее талию, сминая скользкий шелк халата. Виктория прерывисто выдохнула, когда его пальцы скользнули под ткань, оглаживая бархатистую кожу спины. Никакой спешки, никакого больничного адреналина – только роскошная, тягучая прелюдия двух искушенных любовников.

Она запрокинула голову, подставляя шею под его обжигающие поцелуи, и ее руки судорожно сжали его плечи. Халат с тихим шорохом соскользнул на персидский ковер, оставляя блондинку лишь в том самом умопомрачительном белье парижской работы. В тусклом свете торшера ее фигура казалась идеальным произведением искусства, высеченным из мрамора и ожившим от прикосновений заморского дьявола.

Альфонсо подхватил ее на руки с такой легкостью, словно она ничего не весила. Виктория победно рассмеялась, обхватив его шею и жадно впиваясь в его губы поцелуем, в котором смешались вкус табака, терпкость ее помады и дикое, неконтролируемое желание взять от этой последней ночи абсолютно все. Спальня встретила их прохладой чистых простыней, но эта прохлада испарилась в ту же секунду, как они рухнули на кровать, окончательно стирая все границы и запреты.

Тончайшее парижское кружево, ради которого Виктория устроила утренний спектакль в ординаторской, продержалось на ней ровно три минуты. Альфонсо не стал его рвать – его длинные, привыкшие к филигранной точности пальцы избавили девушку от невесомой ткани с пугающей, сводящей с ума ловкостью.

Черный шелк скользнул на пол, оставив блондинку абсолютно беззащитной перед его потемневшим, хищным взглядом. В тусклом свете торшера ее кожа казалась отлитой из теплого золота. Виктория прерывисто выдохнула, когда прохладные ладони хирурга властно легли на ее бедра, сминая простыни.

В этой спальне больше не было расчетливой номенклатурной содержанки и циничного врача. Остались лишь мужчина, прекрасно знающий, как довести женщину до потери рассудка, и хищница, готовая сгореть в этом огне дотла.

Альфонсо не торопился, растягивая каждую секунду этой последней московской ночи. Его губы прокладывали влажные, обжигающие дорожки по ее животу, поднимаясь выше, заставляя девушку выгибаться дугой и судорожно вдыхать раскаленный воздух. Каждое его касание было выверенным ударом точно в цель. Он читал ее тело как открытую книгу, безошибочно находя те самые струны, на которых можно было сыграть симфонию абсолютного, первобытного экстаза.

– Дьявол… Ал… – ее голос сорвался на отчаянный, глубокий стон. Ногти Виктории до побеления костяшек впились в его плечи, оставляя на коже горящие полумесяцы.

Она резко потянулась навстречу, обхватывая его торс сильными, красивыми ногами, больше не в силах терпеть эту изысканную пытку. Поцелуй превратился в откровенную битву, в которой они оба жаждали лишь одного – полного, безраздельного подчинения. И когда Альфонсо, наконец, поддался ее дикому напору, задавая свой, жесткий и бескомпромиссный ритм, Виктория победно вскрикнула, запрокидывая голову и полностью отдаваясь нахлынувшей волне слепящего безумия. Исай со своими кубинскими сигарами и шелковыми платками был забыт навсегда.

Глубокая ночь уже начала сдавать свои позиции, уступая место серому, стылому предрассветному туману.

Альфонсо бесшумно застегнул ремешок дорогих часов. На широкой кровати, разметав по подушкам светлые локоны и укутавшись в смятую простыню, безмятежно спала Виктория. На ее губах застыла сытая, абсолютно счастливая улыбка женщины, получившей от этой жизни максимум. На прикроватной тумбочке хирург оставил увесистую пачку чеков Внешпосылторга – щедрый прощальный подарок, который точно скрасит ей горечь расставания.

Москва за окном такси была пуста и гулка. Машина быстро домчала его до тихого переулка на Ордынке.

Дверь квартиры Леры открылась без скрипа – он давно сделал себе дубликат ключа. Внутри пахло свежестью, жасмином и той пронзительной, щемящей нежностью, ради которой он приехал сюда в четыре часа утра.

Лунный свет падал на паркет, освещая тонкую фигурку у окна. Лера не спала. Она стояла босиком, накинув поверх легкой ночной сорочки пушистую шаль, и смотрела на спящий город. Балерина обернулась на тихий звук его шагов, и ее темные глаза мгновенно безошибочно прочитали все по его лицу. Никаких вопросов, никаких упреков. Только тихое, прерывистое дыхание.

– Я почувствовала, – ее голос дрогнул, когда она шагнула к нему навстречу, словно хрупкая фарфоровая статуэтка. – Ты пришел попрощаться.

– Система не прощает гениальности, душа моя. А Гавана не терпит отказов, – Альфонсо мягко, невероятно бережно привлек ее к себе.

Контраст с тем, что происходило пару часов назад, был колоссальным. Если с Викторией это был пожар и животная страсть, то здесь, в объятиях Леры, заморский трикстер находил абсолютный покой. Он зарылся лицом в ее пахнущие жасмином волосы, слушая, как гулко бьется ее сердце.

Лера подняла голову. В ее глазах блестели невыплаканные слезы, но она упрямо, гордо вздернула подбородок. Ее холодные пальцы коснулись его щеки, очерчивая линию скулы.

– Куба – это так далеко, Ал. Говорят, оттуда не возвращаются прежними.

– Я никогда не был прежним, Лера. И я всегда возвращаюсь за тем, что принадлежит мне, – бархатный баритон прозвучал твердо, как клятва.

Он наклонился, накрывая ее губы невероятно нежным, глубоким поцелуем. В нем была вся горечь предстоящей разлуки, вся нежность, на которую только был способен этот циничный хирург, и молчаливое обещание, что это еще не конец их истории. Лера ответила со всей искренностью своей светлой души, прижимаясь к нему так крепко, словно хотела слиться с ним воедино, спрятать его от всего мира и от надвигающегося рассвета.

В прихожей тихо тикали старые ходики, отмеряя последние минуты его пребывания в Москве. У подъезда уже наверняка ждала правительственная машина, готовая умчать его в аэропорт, навстречу тропическому зною, политическим интригам и новым операциям под палящим кубинским солнцем.

Рассвет над Москвой выдался тяжелым, свинцовым. Город неохотно выныривал из стылого утреннего тумана, провожая своего самого дерзкого хирурга мелким, колючим дождем. Черная правительственная «Волга», присланная за ним ровно в шесть утра, скользила по пустынному Ленинскому проспекту, шурша шинами по мокрому асфальту.

В салоне пахло холодной кожей и дешевым табаком водителя. Альфонсо сидел на заднем сиденье, откинув голову и прикрыв глаза. На губах все еще чудился вкус жасмина и солоноватых слез Леры, а в груди ворочалась непривычная, тягучая тоска. Он привык играть чужими жизнями и переписывать правила, но сейчас огромная, безликая машина государственного аппарата просто взяла его за шкирку и переставила на другую клетку шахматной доски. И от этого стального, невидимого хвата веяло холодом.

Аэропорт Внуково встретил их гулом турбин и промозглым ветром, гуляющим по огромному бетонному полю правительственного сектора. Здесь не было суеты обычных пассажиров, плачущих детей в очередях или суматошных носильщиков с чемоданами. Только строгая геометрия мокрого бетона, люди в одинаковых плащах и давящая, почти звенящая секретность.

Хирург вышел из машины, ежась от сырого порыва ветра. Тяжелый кожаный дипломат с инструментами привычно оттянул руку – единственное, что связывало его с прежней абсолютной уверенностью.

Вдалеке, сквозь пелену серой мороси, высился серебристый, стремительный силуэт Ил-62. Самолет казался огромным спящим зверем, готовым в любую секунду сорваться с цепи и пронзить низкие облака. Путь до трапа казался бесконечно долгим. Пахло дождем и едким авиационным керосином – концентрированным запахом разлуки и неизбежности.

У самых ступеней высокого металлического трапа, сливаясь с серым небом, стоял человек. Тот самый, в неприметном костюме, чей тяжелый взгляд Альфонсо поймал ночью возле Большого театра. Воротник его плаща был поднят, а в руках он меланхолично крутил незажженную сигарету.

– Альфонсо Исаевич, – голос куратора из Комитета звучал негромко, но без труда перекрывал гул далеких двигателей. – Доброго пути.

Заморский принц остановился, смерив собеседника холодным, оценивающим взглядом. Маска уставшего романтика моментально слетела, уступив место собранному, опасному трикстеру, который не привык кланяться даже перед всесильной Конторой.

– Неужели ради того, чтобы пожелать мне счастливого полета, стоило мокнуть под дождем? – бархатный баритон хирурга прозвучал с легкой, издевательской хрипотцой.

– Система умеет ценить тех, кто совершает для нее чудеса на операционном столе, – человек в сером шагнул чуть ближе. Его лицо оставалось абсолютно непроницаемым. – Родина дает вам шанс проявить себя на Острове Свободы, товарищ Змиенко. Лечите кубинских товарищей. И помните… мы умеем быть благодарными, но у нас очень хорошая память. Мы ценим ваш талант, однако не потерпим импровизаций не по протоколу вдали от дома. Ваш отец – важная фигура, но даже дипломатический статус имеет свои границы.

– Передайте тем, кто держит поводок, что я оперирую людей, а не играю в политику, – Альфонсо чуть склонил голову набок, криво усмехнувшись. – А за мои инструменты и руки можете не волноваться. Они не подводят.

Он отвернулся, не дожидаясь ответа, и уверенно поставил ногу на первую ступень ребристого трапа. Ветер агрессивно трепал полы его пальто и путал светлые волосы. На самом верху, у открытого люка, Альфонсо на секунду остановился. Он бросил последний взгляд на окутанную серой дымкой столицу, где остались две потрясающие женщины, карьера гения и укрощенная им бюрократия.

С тяжелым выдохом он перешагнул порог самолета. Герметичная дверь захлопнулась, отрезая его от холодной Москвы. Впереди была многочасовая пустота полета и душный, пропитанный ромом и надвигающейся бурей воздух Гаваны.

Глава 7

Тяжелый серебристый «Ил-шестьдесят два» с глухим ревом пробил толщу свинцовых московских туч.

Самолет вырвался на оперативный простор, оставляя позади стылую весну и серую морось.

В иллюминатор немедленно ударило слепящее, нездешнее солнце. Небо на десятикилометровой высоте потеряло привычную блеклость. Оно стало пронзительно-синим, почти кобальтовым. Пугающе чистым и бесконечным.

Салон правительственного борта разительно отличался от шумных гражданских рейсов. Никакой суеты. Никаких плачущих детей в проходах.

Только глубокие кресла, запах дорогой полироли от деревянных панелей и ровный, убаюкивающий гул четырех турбин.

Альфонсо вытянул длинные ноги, позволяя напряженным мышцам наконец-то расслабиться. Бессонная, полная страсти и прощаний ночь брала свое.

Бесшумной тенью скользнула стюардесса. На откидной столик опустился тяжелый серебряный подстаканник с гербом. Крепкий, обжигающий чай.

Хирург кивнул, благодаря девушку, и достал из внутреннего кармана пиджака небольшой потертый томик.

Катулл.

Альфонсо любил этот мертвый, математически выверенный язык римских патрициев. Он медленно перелистывал тонкие, пожелтевшие страницы.

Чеканный ритм древних строк о любви, ненависти и неизбежной смерти. В этих античных строфах, которые он привычно переводил в уме, было куда больше искренней, пульсирующей жизни, чем в передовицах свежих советских газет.

Римский поэт препарировал человеческие страсти с той же безжалостной, холодной точностью, с какой сам Альфонсо вскрывал грудные клетки под светом бестеневых ламп.

Часы полета растянулись в тягучую, спокойную медитацию.

За толстым стеклом иллюминатора синева начала густеть, наливаясь тяжелыми, закатными красками. Тональность турбин неуловимо изменилась.

Самолет мягко клюнул носом. Началось долгое снижение.

Внизу показалась земля, но она больше не имела ничего общего с оставленным континентом. Изумрудная, сочная зелень тропиков была изрезана причудливыми лентами рек. Бирюзовые воды океана лениво накатывали на ослепительно-белую кромку прибоя.

Гавана приближалась. Раскинувшая свои старые колониальные кварталы под лучами уходящего солнца, она казалась хищной и прекрасной одновременно.

Толчок шасси о бетонную полосу аэропорта имени Хосе Марти вышел неожиданно мягким.

Турбины стихли. Тяжелая дверь салона с металлическим лязгом и шипением пневматики поползла в сторону.

Альфонсо поднялся, привычным жестом поправил воротник рубашки и перехватил тяжелую ручку дипломата со скальпелями.

Он сделал один шаг на верхнюю площадку трапа.

И его немедленно окатило горячей, плотной волной.

Тропический воздух Гаваны был густым, влажным и тяжелым, как патока. Он пах солью Карибского моря, раскаленным за день бетоном, сладким тростниковым ромом и крепчайшим сигарным табаком.

Этот зной не спрашивал разрешения. Он мгновенно проникал под легкую ткань одежды, выжимая из легких остатки московской прохлады.

Вдалеке, на фоне полыхающего пурпуром и золотом горизонта, лениво покачивали огромными листьями королевские пальмы.

Куба встречала Ала своими душными, бескомпромиссными объятиями. Она обещала не меньше крови, интриг и огня, чем строки мертвого римлянина в его кармане.

У подножия ребристого трапа Альфонсо ждал отнюдь не стройный ряд серых чекистов.

Там, прямо на раскаленном бетоне закрытой зоны, хищно скалился тяжелой хромированной решеткой вишневый «Шевроле Бель Эйр».

Машина выглядела как потасканная жизнью, но все еще роскошная карибская шлюха. С облупившейся краской, но ревущим, глубоким басом мотором.

На ее раскаленном капоте сидел человек.

Он был настолько колоритен, что казался карикатурой, сошедшей с плаката о сладкой жизни.

Широкополая соломенная шляпа. Белоснежная рубашка-гуаябера, расстегнутая на волосатой, влажной груди. На шее – массивная золотая цепь, на которой болтался католический крест вперемешку с потемневшими африканскими амулетами.

Лицо кубинца, темное как красное дерево и изрезанное глубокими морщинами, пересекал старый белесый шрам.

Завидев хирурга, он выплюнул толстую сигару прямо на бетон и расплылся в широчайшей улыбке, сверкнув золотым клыком.

– Эль доктор Змиенко! – проревел он низким, рокочущим басом, раскинув руки так, словно собирался задушить Альфонсо в объятиях. – Добро пожаловать в пекло! Твой старик прислал меня. Зови меня Эктор. Для своих – просто Мачете.

Альфонсо лишь сдержанно кивнул, обходя этого пирата, и забросил свой драгоценный дипломат на заднее сиденье.

Кожа в салоне «Шевроле» пахла тропическим солнцем, пылью и крепким табаком.

Эктор прыгнул за руль. Он даже не стал дожидаться, пока хирург захлопнет тяжелую дверь. Вишневый монстр взвизгнул стертыми покрышками и сорвался с места, оставляя позади опешивших советских техников.

Кубинец рулил одной левой рукой. Правой он виртуозно, вслепую, выудил откуда-то из-под сиденья пузатую бутылку темного, ничем не маркированного рома.

Зубами вытащил деревянную пробку, сплюнул ее на пол и сделал огромный, жадный глоток прямо из горла. Кадык на его смуглой шее дернулся.

– Будешь, док? – Эктор небрежно протянул бутылку Альфонсо, даже не глядя на дорогу. Машину швыряло по узкому шоссе среди пальм. – Смывает московскую серость лучше любого мыла. Настоящий аньехо. Домашний. Дикий.

Альфонсо принял прохладное стекло. Трикстер внутри него радостно оскалился, вдыхая этот воздух свободы. Он сделал щедрый глоток.

Жидкость обдала горло жидким огнем, оставляя послевкусие жженого сахарного тростника, патоки и абсолютной анархии.

– Хорошая анестезия, Эктор, – усмехнулся хирург, утирая губы тыльной стороной ладони.

– Здесь без нее нельзя, компанеро, – кубинец забрал бутылку, снова приложился и зажал ее между колен.

Он крутанул огромный руль, чудом разъехавшись со встречным военным грузовиком. Грохот клаксона мгновенно потонул во встречном горячем ветре.

– Это Куба, док. Здесь все не так, как у вас там, в снегах и кабинетах. Ваши начальники в серых костюмах думают, что привезли сюда свои правила. Марксизм, Ленинизм, планы партии… Хрен там плавал!

Эктор хрипло расхохотался. Золотой клык ярко блеснул в лучах заходящего солнца.

– Остров живет кровью, ромом и румбой. Здесь под каждым портретом Маркса втайне стоит алтарь древних духов Оришас.

Кубинец сделал еще один длинный глоток, не сбавляя скорости на крутом повороте.

– Люди улыбаются тебе днем, кричат «Вива Фидель», а ночью режут глотки из-за косого взгляда на чужую женщину. Жара плавит мозги, док. Кровь кипит. Страсти здесь такие, что никакая партийная дисциплина не удержит.

Машина с ревом вылетела на знаменитую набережную Малекон. В открытые окна ударил соленый, тяжелый бриз. Океан разбивался о каменный парапет высокими пенными волнами.

– Твой отец это понимает. Исай здесь как акула в своей воде, – Эктор уважительно цокнул языком. – Местные его уважают. И боятся до дрожи в коленках. Он решает дела, о которых не пишут в газетах.

Водитель бросил на Альфонсо быстрый, оценивающий взгляд своих черных, блестящих как спелые маслины глаз.

– А теперь вот прилетел ты. Молодой лев из столицы. Старик сказал, что твои руки стоят больше, чем весь золотой запас нашей маленькой республики. Надеюсь, ты умеешь резать не только в стерильных белых залах, док. Потому что там, куда мы едем, будет очень жарко. И очень грязно.

Альфонсо сделал еще один тягучий, медленный глоток.

Огненный ром прокатился по венам, окончательно пробуждая внутри хищника. Того самого заморского дьявола, который чувствовал себя в этой душной тропической ночи так же естественно, как ночные твари в своей стихии.

Гавана за окном стремительно погружалась во мрак. Солнце рухнуло за горизонт, окрасив воды океана в густой, почти черный, багровый цвет. Цвет запекшейся крови.

Город начал дышать. Тяжело. Страстно.

Из распахнутых дверей ветхих колониальных баров выплескивались синкопированные, рваные ритмы румбы. Запах жареного мяса, сладких духов, океанской соли и гниющих фруктов смешивался в один одурманивающий, первобытный коктейль.

На узких тротуарах в свете желтых фонарей мелькали смуглые женские бедра, обтянутые дешевым, но кричащим шелком. Женщины провожали ревущий «Шевроле» долгими, откровенными взглядами, сулящими грех и забвение до самого утра.

Альфонсо опустил бутылку на кожаное сиденье. Его фиалковые глаза, потемневшие от наступающей ночи, хищно блеснули.

– Красивая клетка, Эктор, – бархатный баритон хирурга легко перекрыл рев старого мотора. – И как много в ней кипящей жизни, аж диву даёшься. Но Исай не стал бы выдергивать меня из Москвы спецрейсом ради аппендицита у местного парторга.

Он вальяжно закинул ногу на ногу, привычным жестом поглаживая холодный замок своего дипломата.

– Кто лежит на столе, Мачете? Кого мы собираемся вытаскивать с того света в этой тропической грязи?

Кубинец вдруг перестал скалиться. Его темное, изрезанное шрамами лицо мгновенно окаменело. Он бросил быстрый, нервный взгляд в зеркало заднего вида, словно проверяя, не преследуют ли их невидимые духи.

– Человек, который думал, что он бессмертен, док, – хрипло отозвался Эктор. В его низком басе прорезались нотки первобытного, суеверного страха. – Он перешел дорогу не тем людям. И, по правде говоря, выпил слишком много чужой крови.

«Шевроле» резко свернул с освещенного Малекона в темный, как пасть хищника, район Ведадо. Огромные кроны баньянов сомкнулись над дорогой, наглухо блокируя лунный свет.

– Местные говорят, он заключил сделку с темными силами, – кубинец понизил голос до мистического полушепота. – Ему всадили пули почти в упор. Разворотили всю грудину. Обычный человек истек бы кровью за пять минут. А этот… дышит. Хрипит, пускает кровавые пузыри, но отказывается дохнуть.

Эктор снова схватил бутылку и сделал судорожный глоток, словно пытаясь смыть липкий страх.

– Наши столичные врачи отказались его резать. Сказали, его раны прокляты, и смерть уже стоит у него за спиной. Исай послал их всех к дьяволу. Он сказал, что у него есть сын. Человек с холодными, как золингеновская сталь, руками, который не верит ни в Бога, ни в Оришас.

Альфонсо лишь криво, высокомерно усмехнулся.

Сказки про бессмертных кровопийц и темные проклятия его ничуть не пугали. В его жестоком мире существовала только анатомия. Разорванные сосуды, раздробленные кости и время, которое всегда работает против хирурга. Он привык отбирать добычу у смерти на ее собственной территории.

– Скажи, чтобы готовили много шелка, сильного света и льда, – совершенно спокойно, с ледяным аристократическим превосходством произнес Альфонсо, глядя, как фары выхватывают из темноты джунглей высокие, увитые плющом кованые ворота. – Я заставлю этого ублюдка жить. Даже если ради этого мне придется зашивать его сердце прямо в аду.

Тяжелые створки ворот со скрипом поползли в стороны, впуская вишневый автомобиль на территорию скрытой, погруженной во мрак виллы.

Вишневый «Шевроле» с хрустом затормозил на коралловом гравии. Старая колониальная вилла вынырнула из темноты джунглей, окончательно сдавшись под натиском тропиков. Воздух здесь был густым, пах перезрелыми манго, ночным жасмином и океаном.

А еще – железом. Альфонсо уловил резкий запах свежей крови еще до того, как толкнул массивную дубовую дверь.

В огромном зале с осыпающимися фресками слепил агрессивный свет. Армейские генераторы надрывно питали гирлянду прожекторов. Их лучи сходились в центре, на старинном бильярдном столе, где лежал человек. Потолочные вентиляторы бесполезно рубили прокуренный воздух.

Исай ждал у самого стола. Годы на Кубе выковали из него абсолютный монолит. В безупречно чистом белом льняном костюме он спокойно пускал к потолку кольца сигарного дыма. Увидев сына, он не сдвинулся с места, лишь окинул его тяжелым, расчетливым взглядом. Никаких объятий. Хищники так не здороваются.

– Ты не потерял хватку в своих московских кабинетах, Ал, – ровно произнес отец. – Самолет сел сорок минут назад.

– Гаванские пробки оказались не страшнее партийных собраний, – расслабленно отозвался хирург.

Он прошел через зал, игнорируя вооруженных кубинских наемников. Они жались по темным углам, нервно перехватывая потертые автоматы. Дипломат с мягким стуком опустился на стул. Звонко щелкнули замки.

Альфонсо приблизился к импровизированному операционному столу, и насмешливая улыбка сменилась ледяной концентрацией.

На грубом брезенте лежал крупный, жилистый мужчина. Картечь вошла кучно, превратив правую сторону его грудной клетки и живот в кровавое месиво. Темно-алая кровь густо пропитала ткань, тяжелыми каплями срываясь на мраморный пол. Человек был на грани – его дыхание срывалось на влажный, булькающий хрип, характерный для пробитого легкого.

– Ему всадили заряд из дробовика почти в упор, – Исай стряхнул пепел прямо под ноги. – Местные решили переделить портовые доки. Думали, что убрали конкурента. Но этот сукин сын слишком упрям, чтобы сдохнуть быстро.

Исай шагнул ближе, его голос лязгнул металлом:

– Это Сесар. Он держит половину теневого транзита на побережье. Если он умрет на этом столе, Ал, его люди решат, что это я его добил. Они сожгут виллу вместе с нами, и никакая охрана не поможет. Мне нужно, чтобы он жил и помнил, кто вытащил его с того света.

Ал молча закатал рукава идеальной сорочки. В его глазах не было ни страха перед местными картелями, ни паники от вида развороченной грудины. Только холодный азарт хирурга, перед которым поставили хирургическую задачу на грани невозможного.

– Значит, заставим его дышать, пока его люди не остынут, – ровно ответил Альфонсо, натягивая тонкие перчатки. – Эктор! Мне нужно ведро кипятка, жесткие зажимы, чистый спирт и тот самый домашний ром. Много рома. И дренажную трубку, любую, хоть шланг от автомобильного насоса, живо! У нас впереди долгая и очень грязная ночь.

Золингеновская сталь хищно сверкнула под светом армейских ламп.

Эктор с грохотом опустил на мраморный пол эмалированное ведро, от которого поднимался густой пар. В его руках позвякивали бутылки с дешевым ромом и моток прозрачного резинового шланга – судя по характерному запаху, срезанного прямо с автомобильного карбюратора.

Альфонсо не обратил внимания на технические ароматы. Он щедро плеснул чистый спирт на ладони, тщательно растирая его по хирургическим перчаткам, и шагнул вплотную к бильярдному столу.

Дыхание Сесара превратилось в прерывистый, свистящий клекот. Правая половина его широкой груди неестественно раздулась и замерла, в то время как левая судорожно пыталась втянуть воздух. Вены на бычьей шее вздулись толстыми багровыми жгутами, а кожа приобрела пугающий синюшный оттенок.

– Напряженный пневмоторакс, – абсолютно ровно, без капли эмоций констатировал хирург. Его длинные пальцы быстро и жестко прошлись по ребрам пациента, нащупывая нужный межреберный промежуток. – Воздух скапливается в плевральной полости под давлением. Еще минута, и он раздавит сердце. Эктор, плесни рома в пустую бутылку на два пальца.

В руке Альфонсо хищно блеснул безупречный золингеновский скальпель. Короткое, безжалостное и математически выверенное движение по среднеподмышечной линии. Сесар дернулся, глухо зарычав сквозь спасительное забытье.

Хирург отбросил лезвие и, не теряя ни секунды, ввел указательный палец прямо в разрез, тупым способом прорывая плевру. По огромному залу виллы разнесся резкий, влажный звук выходящего под огромным давлением воздуха вперемешку с темной кровью. Давление в грудной клетке резко упало.

– Шланг! – скомандовал Альфонсо. Вставив один конец резиновой трубки глубоко в грудную полость авторитета, он бросил второй Эктору. – Опусти в бутылку с ромом. Срез трубки должен быть под жидкостью. Это простейший клапан. Воздух будет выходить из легкого, но ром не даст ему вернуться обратно. Держи крепко и не смей опрокидывать, иначе убьешь его.

Кубинец вцепился в горлышко стеклянной тары так, словно это была святая реликвия. В желтоватой жидкости немедленно забурлили кровавые пузыри – импровизированный подводный дренаж заработал безупречно. Хрипы Сесара стали ровнее и глубже, синюшность на его лице начала медленно отступать, уступая место мертвенной бледности кровопотери.

Но главная проблема оставалась нерешенной. Развороченная картечью грудина продолжала сочиться кровью, заливая брезент.

Альфонсо склонился над раной. Никакой суеты или лишних движений. Его руки мелькали под ослепительным светом армейских прожекторов с пугающей, машинной точностью. Он методично расширял раневые каналы, извлекая деформированные свинцовые шарики и сбрасывая их со звоном в металлическую миску.

– Зажим, – хирург вслепую протянул руку.

Исай, ни слова не говоря, вложил в нее матовый стальной инструмент. В этот момент всемогущий теневой делец Кубы превратился в идеального, беспрекословного ассистента, понимающего сына с полужеста.

Металл коротко лязгнул, пережимая порванную межреберную артерию. Затем еще раз. И еще. Кровотечение из магистральных сосудов было остановлено. Альфонсо взял иглодержатель с тончайшей шелковой нитью. Он сшивал разорванные мышцы и фасции так, как большинство советских светил не смогли бы сделать в идеальных условиях образцовой клиники.

Пот заливал глаза, тонкая сорочка промокла насквозь от удушающей тропической жары и колоссального напряжения, но пальцы не дрогнули ни разу. Спустя полтора часа ювелирной работы последняя дробина глухо стукнулась о дно эмалированной миски, а края страшной раны были аккуратно стянуты ровными, плотными швами.

Альфонсо медленно выпрямился, тяжело выдохнул сквозь стиснутые зубы и стянул с рук окровавленные перчатки, бросив их на стол.

– Жить будет, – его баритон звучал глухо от усталости, но в нем звенела сталь абсолютного триумфа. – Дренаж не вынимать двое суток. Следить за тем, чтобы бутылка всегда стояла ниже уровня груди. Завтра начать колоть антибиотики лошадиными дозами, иначе тропическая инфекция сожрет его быстрее, чем пули конкурентов.