Текст книги "Змий из 70х (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

В помещении стояла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только перед прыжком в неизвестность. Местные хирурги-ассистенты переминались с ноги на ногу, бросая на столичного пижона скептические взгляды. Для них пациент на столе был уже ходячим, а точнее, лежачим мертвецом.

– Петр Сергеевич, – голос Ала разрезал напряжение ровно и властно, словно хорошо заточенный клинок. – Как наш гость?

– Давление сто десять на семьдесят, Альфонсо Исаевич, – хрипло, но на удивление бодро отозвался помятый анестезиолог из-за своего аппарата. Угроза провести вечность в банке со спиртом явно подействовала на него лучше любого рассола. – Спит как младенец. Дыхание ровное.

– Вот и славно. Катюша, скальпель.

Девушка вложила в его раскрытую ладонь тяжелую, ребристую рукоять советского инструмента. Металл привычно и приятно холодил кожу сквозь тонкую перчатку.

Ал склонился над столом. В его движениях не было ни грамма суеты, свойственной многим местным светилам. Только колоссальный опыт и идеальная, выверенная до миллиметра мышечная память. Первый разрез получился настолько стремительным и чистым, что пожилой хирург, стоявший на ассистенции, невольно крякнул от удивления. Никаких лишних кровотечений, никакого копания в тканях. Змий раздвигал края раны так уверенно, словно читал открытую книгу.

– Зажим Кохера. Отсос. Живее, господа, мы здесь не профсоюзное собрание проводим, – негромко, но безапелляционно командовал он, не отрывая взгляда от операционного поля.

Его длинные пальцы работали с немыслимой для семидесятых годов скоростью и грацией. Внезапно тяжелая дверь операционной приоткрылась, и на пороге возникла грузная фигура главного врача. Борис Ефимович был красен, зол и явно настроен на скандал.

– Альфонсо Исаевич! Это форменное самоуправство! – зашипел он, не решаясь переступить черту стерильной зоны. – Консилиум признал опухоль неоперабельной! Вы портите нам квартальную отчетность! Если он умрет на столе…

– То я лично напишу объяснительную на имя министра, Борис Ефимович, – спокойно, даже не повернув головы, ответил Ал. Его руки продолжали ювелирную работу в миллиметре от аорты пациента. – Но пока что умирать здесь собираетесь только вы – от нервного истощения. Катенька, милая, лигатуру.

– Слушаюсь, Альфонсо Исаевич, – пискнула медсестра, мгновенно подавая нужную нить. Она смотрела на руки хирурга с таким восхищением, словно перед ней выступал лучший фокусник страны.

– Да как вы смеете… – главврач задохнулся от возмущения, теребя лацкан своего пиджака. – Я немедленно звоню вашему отцу!

– Звоните, Борис Ефимович, – на губах Ала под хирургической маской заиграла искренняя, хулиганская улыбка, а руки ни на миллиметр не сбились с ювелирного ритма. – Только учитывайте разницу во времени и стоимость связи через коммутатор. Исай сейчас в Гаване, пьет ром с местным министром. А я только вчера сошел с трапа самолета, и, признаться честно, этот московский мороз бодрит лучше любого кубинского кофе.

– Передавайте отцу пламенный привет, – добавил Змий в спину опешившему начальнику. – И скажите, что его сын только что успешно выделил и перевязал сосудистую ножку той самой неоперабельной опухоли.

Ассистенты над столом дружно ахнули, синхронно подавшись вперед. То, что еще час назад казалось медицинской фантастикой и верной смертью, сейчас методично, шаг за шагом превращалось в блестящую победу. Узел затянулся туго и надежно. Ал извлек скальпелем пораженную ткань и с глухим стуком бросил ее в металлический лоток.

Главврач в дверях тяжело сглотнул, шумно выдохнул и, не найдя больше слов, тихо прикрыл за собой дверь, оставляя бригаду в покое.

Ал начал накладывать внутренние швы. Красиво, ровно, стежок к стежку. Только сейчас, когда пик напряжения спал, он почувствовал, как наваливается тяжелая, тягучая усталость от смены часовых поясов. Вчерашний перелет через океан давал о себе знать тупой болью в висках, но адреналин от спасенной жизни перекрывал всё.

Спустя сорок минут он вышел в предоперационную. Стянул с лица влажную маску, бросил в корзину окровавленные перчатки и с наслаждением подставил руки под струю ледяной воды из-под крана.

Катенька выскользнула следом. Девушка мялась с ноги на ногу, теребя края своего белоснежного халатика.

– Альфонсо Исаевич… – робко начала она, глядя на его широкую спину. – То, что вы сейчас сделали… у нас так никто не умеет. Профессор Завьялов говорил, что это невозможно.

Ал закрыл кран, взял жесткое вафельное полотенце и медленно повернулся к ней. На его лице отражалась легкая усталость мужчины, который не спал почти двое суток, но в фиалковых глазах плясали те самые теплые, обаятельные бесенята.

– Профессору Завьялову стоит поменьше читать старые методички и побольше доверять своим рукам, Катюша, – бархатно произнес хирург, вытирая пальцы. Он сделал шаг к медсестре, возвышаясь над ней, и мягко, по-отечески щелкнул ее по накрахмаленному колпачку. – А ты сегодня была на высоте. Инструмент подавала как по нотам.

– Правда? – девушка просияла так ярко, что могла бы заменить собой перегоревшую лампочку в коридоре.

– Чистая правда, – Ал усмехнулся, бросая полотенце. – А теперь, спасительница, сделай одолжение уставшему путешественнику. Найди мне самый крепкий чай, который только есть в этом здании. Иначе я усну прямо здесь, на кафеле, и испорчу вам всю санитарную картину.

Ординаторская встретила Ала благословенной тишиной и густым, обволакивающим теплом старых чугунных батарей. Зимнее солнце робко пробивалось сквозь морозные узоры на высоких окнах, расчерчивая потертый паркет светлыми квадратами. В воздухе витал едва уловимый запах больничной чистоты, но здесь он мягко смешивался с ароматом старых медицинских справочников и крепкого табака.

Хирург с тяжелым выдохом опустился на скрипучий кожаный диван. Адреналин от виртуозно проведенной операции стремительно падал, уступая место колоссальной усталости. Трансатлантический перелет и разница во времени наконец-то догнали его – веки наливались свинцом. Он откинул голову на спинку дивана, прикрыл глаза и вытянул длинные ноги, наслаждаясь минутой покоя.

Дверь тихонько скрипнула. Ал не стал открывать глаз, ожидая услышать робкие шаги Катеньки со спасительным стаканом в серебряном подстаканнике.

Но вместо перестука больничных туфелек раздался мягкий шорох, а следом комнату наполнил тонкий, будоражащий аромат морозной свежести и сладкой ванили.

– Если министерская комиссия узнает, что главное светило отделения спит на рабочем месте, тебя лишат премии, – раздался над ним до боли родной, бархатный голос.

Ал мгновенно распахнул свои фиалковые глаза. Лера стояла перед ним, расстегнув пуговицы тяжелого зимнего пальто. Разрумянившаяся от мороза, с блестящими глазами и чуть растрепавшимися волосами, она была невероятно, ослепительно красива. В руках девушка держала небольшой пузатый термос в китайском чехле и бумажный кулек, от которого умопомрачительно пахло свежей, еще теплой домашней выпечкой.

– Моя главная премия только что сама пришла ко мне в ординаторскую, – губы мужчины тронула усталая, но абсолютно счастливая улыбка.

Он потянулся вперед, властно, но очень бережно обхватил Леру за талию и потянул на себя, усаживая прямо к себе на колени. Девушка тихо ахнула, но послушно опустилась в кольцо его сильных рук, обнимая за шею. От ее шерстяного шарфа пахло настоящей московской зимой, и этот контраст с обжигающим жаром его тела сводил с ума.

– Я подумала, что после Гаваны столовый кисель покажется тебе сущим наказанием, – Лера нежно провела прохладными пальцами по его щеке, разглаживая морщинку напряжения на лбу. – Принесла тебе настоящего чая с чабрецом. И пирожки с вишней. Еще горячие.

– Ты просто чудо, – Ал зарылся лицом в изгиб ее шеи, вдыхая этот домашний, безумно уютный запах. – Знаешь, я готов оперировать по десять часов подряд без перерыва, если после каждой смены меня будет ждать такая терапия.

Девушка тихо рассмеялась, ее дыхание приятно щекотало его кожу. Она аккуратно отстранилась, чтобы открыть термос. В небольшую крышку-чашку полился густой, темный напиток, моментально наполнив ординаторскую запахом летних трав. Лера заботливо поднесла чашку к его губам.

– Пей, герой труда. В коридоре шепчутся, что ты сегодня снова сотворил невозможное, а главврач пил валерьянку и жаловался на твой невыносимый характер.

Ал сделал большой глоток горячего, сладкого чая. Напиток обжег горло, моментально прогоняя остатки сна и наполняя тело живительным теплом.

– Мой характер – это единственный гарант того, что его пациенты будут возвращаться домой на своих двоих, – усмехнулся хирург, перехватывая чашку из ее рук и ставя ее на журнальный столик.

Бумажный кулек с пирожками был временно забыт. Змий снова притянул Леру к себе. В этом старом, тихом кабинете, под мерное тиканье настенных часов, существовали только они двое. Его поцелуй был глубоким, долгим и бесконечно нежным. Он пил ее присутствие, наслаждаясь каждым мгновением этой украденной у суетливого понедельника близости.

Лера отвечала ему со всей искренней отдачей, ее ладони ласково гладили его широкие плечи под накрахмаленным белым халатом. В этой уютной тишине они создали свой собственный, неприступный мир, куда не было хода ни строгим профессорам, ни больничной суете.

Ал нехотя оторвался от ее губ, чувствуя, как бешеное напряжение последних бессонных суток окончательно отступает, растворяясь в этом сладком, тягучем покое. Лера чуть отстранилась, с улыбкой поправляя сбившийся воротник его белоснежного халата, и потянулась к бумажному кульку.

– Ешь, наказание мое министерское, – она вложила в его большую ладонь еще теплый пирожок. – А то от лучшего хирурга столицы скоро останутся только красивые глаза и невыносимый гонор.

Ал тихо рассмеялся, откусывая выпечку. Сладкий, с легкой кислинкой вишневый сок и нежное тесто казались сейчас самой вкусной едой в мире – куда там деликатесам с кубинских приемов. Он жевал, запивая пирожок травяным чаем, и просто смотрел на девушку. На ее тонкие, изящные руки, привыкшие к изнурительной работе у балетного станка, на мягкие пепельно-русые волосы, в которых путались робкие лучи зимнего солнца.

– Как репетиция? – спросил он, отставляя пустую чашку на край стола и снова по-хозяйски обнимая Леру за талию. – Надеюсь, главного балетмейстера не хватит инфаркт из-за того, что его прима сбежала кормить пирожками уставшего врача?

– Переживет, – Лера уютно устроила голову на его плече, перебирая пальцами короткие светлые волосы на его затылке. – Я отработала свои партии идеально. А потом посмотрела в окно, увидела этот снег… и поняла, что просто не могу не приехать. Я ведь знаю, каким ты возвращаешься после таких «безнадежных» случаев. Ты отдаешь им столько сил, Ал. Слишком много.

В ее голосе звучала та самая искренняя, глубокая тревога, которую невозможно было подделать. Балерина видела его насквозь. Видела того рыцаря, который прятался за маской дипломатического сынка, светского льва и циника.

Змий тяжело вздохнул и прижался щекой к ее макушке.

– В операционной я должен быть машиной, Лера. Без нервов, без сомнений. Только знания и скальпель, – его баритон звучал приглушенно и непривычно откровенно. – Иногда этот мир кажется мне… слишком простым и одновременно невыносимо сложным. И только когда я вытаскиваю кого-то с того света, я чувствую, что делаю что-то по-настоящему важное. А потом возвращаюсь сюда, вижу тебя… и понимаю, что мне есть ради чего вообще снимать этот проклятый халат.

Девушка подняла голову и заглянула в его потемневшие фиалковые глаза. В них плескалась такая монументальная усталость и такая же бесконечная нежность к ней, что у Леры перехватило дыхание. Она подалась вперед и оставила легкий, невесомый поцелуй на его губах, стирая остатки сладкого сока.

– Тебе нужно поспать хотя бы пару часов, – шепнула она, поглаживая его по чуть колючей щеке. – Закрой глаза. Я посижу с тобой, пока не закончится перерыв.

Ал послушно смежил веки, устраиваясь поудобнее и бережно прижимая ее к своей груди. Под мерное тиканье настенных часов и завывание вьюги за двойными рамами, гроза всего больничного начальства наконец-то позволил себе просто уснуть в объятиях своей любимой женщины.

Зимнее солнце медленно переползало по потертому паркету ординаторской, окрашивая морозные узоры на стеклах в нежные персиковые тона. За двойными рамами тихо завывала метель, а внутри, под мерное тиканье старых настенных часов, царил абсолютный покой.

Лера сидела почти неподвижно, боясь даже глубоким вздохом потревожить сон своего мужчины. Ал спал, крепко прижимая ее к себе, словно величайшую драгоценность. Во сне его лицо удивительным образом преобразилось. Исчезла та самая фирменная, чуть насмешливая складка у губ, разгладились морщинки на лбу. Сейчас перед ней был не гроза местной профессуры, а просто невероятно уставший, родной человек, который наконец-то позволил себе опустить щиты.

Девушка невесомо, кончиками пальцев перебирала его светлые волосы. От него едва уловимо пахло хирургическим мылом, крепким кубинским табаком и той особенной, чисто мужской надежностью, рядом с которой все тревоги огромного заснеженного мегаполиса казались неважными.

В коридоре послышались приглушенные шаги и тихий звон стеклянных ампул на металлическом подносе – третья городская больница продолжала жить своей суетливой жизнью. Но эта старая дверь с облупившейся краской надежно охраняла их личную крепость.

Спустя сорок минут Ал глубоко, прерывисто вздохнул. Его ресницы дрогнули, и он медленно открыл глаза. Фиалковый взгляд, поначалу слегка затуманенный тяжелым сном, сфокусировался на лице Леры и мгновенно наполнился теплым, тягучим светом.

– Скажи мне, что это не сон, и ты не растворишься, если я моргну, – его баритон после сна звучал еще ниже, с восхитительной, бархатной хрипотцой. Он не спешил разжимать объятий, наоборот – сильные руки лишь крепче прижали хрупкую балерину к груди.

– Я настоящая. И никуда не собираюсь исчезать, – Лера счастливо улыбнулась, наклоняясь и оставляя легкий поцелуй на его теплой, чуть колючей щеке. – Как ты себя чувствуешь?

– Как человек, который только что заново родился, – хирург потянулся, не выпуская ее из рук, и с наслаждением зарылся лицом в мягкую шерсть ее кардигана. – Эти сорок минут стоили целой недели отпуска в Гаване. У тебя совершенно целебная энергетика, красавица. Мне кажется, министерству здравоохранения стоит официально выписывать тебя мне по рецепту.

Лера тихо, переливчато рассмеялась.

– Боюсь, главный балетмейстер не одобрит такой рецепт. Мне пора возвращаться к станку, Ал. Вечерний прогон никто не отменял, а если прима опоздает, начнется настоящий скандал.

– Пусть только попробуют сказать тебе хоть слово, – Змий усмехнулся, плавно усаживая ее рядом с собой на старый диван и беря ее ладони в свои. В его глазах снова заиграли те самые уверенные, обаятельные бесенята. – Я лично приеду в Большой театр и вырежу им всем аппендицит. Без наркоза.

Он поднес ее тонкие запястья к губам, медленно и нежно целуя бьющуюся жилку. Каждое его движение было пропитано такой обволакивающей заботой, что уходить в морозную московскую суету не хотелось совершенно.

– Вечером я заберу тебя после репетиции, – безапелляционно, но очень мягко заявил мужчина, глядя прямо ей в глаза. – Заведем машину, поедем к нам, я открою бутылку того самого грузинского вина, и мы продолжим этот день так, как он того заслуживает. Договорились?

– Договорились, – с готовностью выдохнула Лера, окончательно растворяясь в его спокойной уверенности.

Ал бережно помог Лере накинуть тяжелое зимнее пальто, привычным, по-мужски заботливым жестом поправил вязаный шарф на ее тонкой шее. В тусклом свете больничного коридора их прощальный поцелуй вышел долгим, тягучим и обещающим. Балерина выскользнула за дверь, оставив после себя лишь легкий шлейф ванильных духов, а хирург, глубоко вздохнув, шагнул обратно в суровую советскую реальность.

Отдых подействовал на него как инъекция чистого адреналина. Доктор Змиенко вернулся в отделение не уставшим после перелета врачом, а настоящим ураганом.

– Петр Сергеевич! – его бархатный, но звенящий металлом баритон разнесся по коридору, заставив вздрогнуть стайку практикантов. – Если я еще раз увижу, что баллоны с кислородом стоят у батареи, вы будете дышать им лично до конца смены. Катенька, подготовьте мне карты тяжелых больных, жду вас на посту через три минуты.

Персонал третьей городской выдохнул с облегчением и легким ужасом: столичный пижон и гений скальпеля окончательно вернулся в строй, а значит, смертность в отделении снова упадет до нулевой отметки, зато дисциплина взлетит до армейских высот.

Густые зимние сумерки рано опустились на заснеженную Москву. Метель, бушевавшая весь день, наконец-то сменилась крупным, пушистым снегопадом, который в свете желтых уличных фонарей казался настоящим сказочным конфетти.

У служебного входа Большого театра тихо урчала прогретым мотором черная «Волга».

Ал сидел за рулем, вальяжно откинувшись на кожаное сиденье. В салоне было тепло, из радиоприемника негромко лилась плавная эстрадная мелодия, а в приоткрытое окно тянуло приятным морозным воздухом. Хирург неторопливо курил контрабандный «Винстон», стряхивая пепел в приоткрытую форточку, и внимательно смотрел на тяжелые дубовые двери театра.

Наконец они распахнулись. Лера вышла на крыльцо, кутаясь в свое светлое пальто. Даже сейчас, после изнурительного многочасового прогона у станка, в каждом ее движении сквозила та самая неповторимая, королевская грация примы. Но ее плечи были слегка опущены от усталости, а взгляд рассеянно скользил по заснеженной улице в поисках такси.

Ал мгновенно затушил сигарету и вышел из машины. Морозный воздух бодряще ударил в лицо.

– Девушка, до улицы Горького не подбросите? А то я совершенно замерз в ожидании самой прекрасной балерины Советского Союза, – его низкий голос с легкой, обаятельной хрипотцой заставил Леру вздрогнуть и резко обернуться.

На ее уставшем лице мгновенно расцвела такая искренняя, светлая улыбка, что случайные прохожие невольно заглядывались на эту хрупкую фигурку под падающим снегом. Она почти бегом спустилась по обледенелым ступенькам.

Ал уверенно шагнул навстречу, распахивая перед ней тяжелую дверцу «Волги». Но прежде чем Лера успела сесть в теплое нутро салона, он властно привлек ее к себе. Его большие, горячие ладони легли на ее замерзшие щеки.

– Ты сегодня превзошла саму себя, – прошептала она, утыкаясь холодным носом в теплый воротник его кашемирового пальто. – Вся Москва гудит о том, как доктор Змиенко спас безнадежного пациента.

– Вся Москва слишком много болтает, – усмехнулся хирург, оставляя долгий, согревающий поцелуй на ее прохладных губах. – А я просто хотел поскорее закончить смену, чтобы забрать тебя отсюда. Садись, красавица. Там, дома, нас уже ждет та самая бутылка грузинского, и я намерен лично снять с тебя эту усталость.

Он бережно усадил девушку на пассажирское сиденье, захлопнул дверь и обошел машину. Снег мягко хрустел под его уверенными шагами. Когда Ал сел за руль, Лера уже уютно свернулась на сиденье, глядя на него тем самым взглядом, ради которого стоило возвращаться из любых Гаван. Машина плавно тронулась с места, увозя их в уютную глубину заснеженных московских проспектов, подальше от чужих глаз и театральных интриг.

Салон черной Волги наполнился мягким теплом работающей печки и тихой эстрадной мелодией, льющейся из радиоприемника. За окном проплывали заснеженные московские улицы, освещенные желтым светом фонарей, а здесь, внутри, существовал только их маленький, отгороженный от всего мира уютный кокон. Ал вел машину плавно, уверенно удерживая руль одной рукой, а второй бережно сжимая тонкие пальцы Леры, лежащие на его колене. Девушка прикрыла глаза, наслаждаясь этим молчаливым, успокаивающим присутствием. Ей не нужно было ничего говорить или изображать из себя неприступную звезду сцены. Рядом с ним она могла просто быть собой, уставшей, но абсолютно счастливой.

Квартира встретила их приятным полумраком и тишиной. Ал помог Лере снять тяжелое зимнее пальто, повесил его на вешалку и, не дав девушке опомниться, легко подхватил ее на руки. Балерина тихо ахнула, жадно обхватив его за шею, но сопротивляться даже не подумала. Усталость после многочасового прогона у станка давала о себе знать, и сейчас эти сильные, надежные мужские руки казались самым желанным местом на земле.

Хирург пронес ее в гостиную и бережно опустил на пушистый ковер возле дивана. Он не стал зажигать верхний свет, лишь щелкнул выключателем старого торшера, который залил угол комнаты теплым медовым светом. Оставив Леру на пару минут, Ал скрылся на кухне и вскоре вернулся с двумя хрустальными бокалами и откупоренной бутылкой темного грузинского вина. Рубиновая жидкость с тихим плеском наполнила бокалы, распространяя терпкий, сладковатый аромат винограда и южного солнца.

Он опустился на ковер позади нее. Лера послушно откинулась назад, опираясь спиной на его широкую грудь, и с наслаждением сделала первый глоток. Вино приятно обожгло горло, разливаясь по телу расслабляющим теплом. Ал забрал бокал из ее рук, поставил его на низкий журнальный столик и принялся выполнять свое обещание. Его длинные, чуткие пальцы, привыкшие к ювелирной хирургической работе, легли на напряженные плечи балерины.

Мужчина начал разминать уставшие мышцы медленно, глубоко и невероятно профессионально. В каждом его движении читалось доскональное знание анатомии, помноженное на искреннее, трепетное желание подарить ей облегчение. Лера тихо, протяжно выдохнула, чувствуя, как под его горячими ладонями тает накопившееся за день напряжение. Ал плавно спустился к ее лопаткам, массируя спину через тонкую шерстяную ткань водолазки.

– Ты слишком много работаешь, моя девочка, – его баритон зазвучал у самого ее уха, низкий, бархатный и дразнящий. – Если этот ваш балетмейстер не даст тебе выходной, я действительно приеду в театр и устрою там карантин по выдуманной эпидемии.

Лера тихо рассмеялась, запрокидывая голову ему на плечо. Его губы тут же коснулись открывшейся линии ее шеи, оставляя влажный, обжигающий след. Массаж незаметно, но неотвратимо перерастал в нечто совершенно иное. Уверенные мужские руки скользнули ниже, на талию, притягивая девушку еще ближе. Ал виртуозно сочетал нежность и ту самую непререкаемую власть опытного любовника, от которой у Леры сладко замирало сердце.

Ткань ее одежды казалась сейчас совершенно лишней преградой. Мужчина легко, почти невидимым движением избавил ее от водолазки. В золотистом свете торшера ее точеная фигура казалась вылепленной из дорогого фарфора. Змий не отрывал потемневшего, жадного взгляда от ее силуэта, покрывая поцелуями хрупкие плечи и ключицы. Его прикосновения становились все более требовательными, заставляя балерину прерывисто дышать и инстинктивно подаваться навстречу. В этой тихой московской квартире, под завывание зимней вьюги за окном, не было места стеснению или усталости, только чистая, концентрированная страсть двух людей, которые наконец-то остались наедине и могли насладиться друг другом без остатка.

Мягкий медовый свет торшера скользил по обнаженным плечам Леры, подчеркивая каждую безупречную линию ее тела, вылепленную годами жесточайшей дисциплины. Но сейчас от балетной строгости не осталось и следа. Ал смотрел на нее потемневшим, почти хищным взглядом мужчины, который точно знает, какой абсолютной властью обладает над этой женщиной. Его большие, горячие ладони медленно, с дразнящей неспешностью заскользили вниз по ее спине, очерчивая изгиб талии и заставляя Леру выгнуться навстречу его рукам.

Его губы проложили влажную, обжигающую дорожку от линии челюсти вниз, к трепещущей ямочке между ключицами. Девушка запрокинула голову, судорожно выдыхая, когда его поцелуи стали глубже и требовательнее. Ал виртуозно играл на ее обнаженных нервах. Его длинные пальцы, привыкшие к ювелирной хирургической точности, сейчас исследовали ее бархатистую кожу с такой сводящей с ума откровенностью, что у Леры потемнело в глазах.

– Ал… – сорванным шепотом выдохнула она, вплетая дрожащие пальцы в его светлые волосы и пытаясь притянуть его еще ближе.

– Тише, моя хорошая. Мы никуда не торопимся, – его баритон вибрировал у самой ее кожи, хриплый и тяжелый от сдерживаемого желания. – Завтра не существует. Есть только эта ночь.

Он одним плавным, властным движением развернул ее к себе и уложил на спину, прямо на пушистый ворс ковра. Нависнув сверху, Змий перехватил ее изящные запястья и мягко, но безапелляционно прижал их к полу по обе стороны от ее головы. Лера оказалась в абсолютной, сладкой ловушке. Она смотрела на него снизу вверх широко распахнутыми глазами, в которых плескалась звенящая, отчаянная жажда и полное доверие.

Его взгляд медленно опустился на ее тяжело вздымающуюся грудь, и мужчина наклонился, захватывая ее губы в долгом, собственническом поцелуе. Вкус терпкого грузинского вина смешался с горьковатым ароматом его табака. Лера протяжно застонала прямо ему в рот, когда его освободившаяся рука скользнула по ее бедру, уверенно и безжалостно избавляясь от последних преград из тонкой ткани.

Он безошибочно находил самые чувствительные точки, заставляя хрупкую приму извиваться под ним и сходить с ума от невыносимого предвкушения. Ал дразнил ее, балансируя на грани, сводя с ума чередованием обжигающих ласк и томительных пауз. Его губы скользили все ниже, оставляя на ее светлой коже горячие следы, заставляя девушку выгибаться дугой и тихо выкрикивать его имя в полумрак гостиной.

Градус в комнате взлетел до предела, расплавляя остатки разума. Зимняя вьюга за окном казалась лишь далеким фоном для той раскаленной, первобытной страсти, что захлестнула их с головой.

Мягкий свет старого торшера выхватывал из полумрака их сплетенные силуэты.

Ал задавал ритм – сначала тягучий, дразняще медленный. Он словно проверял на прочность ее выдержку.

Лера, привыкшая к тотальному контролю над каждым мускулом у балетного станка, сейчас безоговорочно капитулировала перед его напором.

Она выгибалась навстречу каждому движению, впиваясь тонкими пальцами в его широкие плечи. В этом бушующем шторме они были ее единственной опорой.

Ее тихое, прерывистое дыхание срывалось на сладкие стоны, которые тонули в его глубоких, жадных поцелуях.

Змий точно знал, где нужно задержаться, а где ускорить темп, доводя приму до звенящего предела.

Жар его кожи, легкий запах табака и дорогого парфюма смешались с ее сладковатым ванильным ароматом. Этот дурманящий коктейль окончательно кружил голову.

Напряжение в комнате сгустилось настолько, что казалось, его можно резать скальпелем.

Ал обхватил ее бедра сильными, надежными руками, притягивая еще ближе и стирая последние границы между ними.

Темп нарастал. Он становился необузданным, выбивая из Леры последние связные мысли.

В ее глазах, потемневших от страсти, отражался золотистый свет и абсолютно искренняя, растворяющаяся в нем любовь.

– Ал… пожалуйста… – выдохнула она, срываясь на звенящий шепот. Выносить эту сладкую пытку больше не было сил.

Его низкий, вибрирующий стон стал ей ответом.

Он сделал последний, самый глубокий выпад, окончательно срывая ее в раскаленную бездну.

Лера вскрикнула, подаваясь всем телом вперед. По ее венам прокатилась ослепительная волна наслаждения, дробясь на тысячи горячих искр.

Она судорожно сжала его в своих объятиях. Через секунду мужчина содрогнулся следом за ней, отдавая всего себя без остатка и утыкаясь горячим лицом в изгиб ее шеи.

Их бешено бьющиеся сердца постепенно возвращались к привычному ритму. Они вторили тихому тиканью старых часов в гостиной.

Ал тяжело дышал, согревая ее разгоряченную кожу своим дыханием. Он бережно, почти невесомо гладил Леру по влажным от испарины пепельно-русым волосам.

Вьюга за двойными рамами продолжала завывать свою зимнюю песню. Но в этой уютной вселенной на двоих царил абсолютный, звенящий покой людей, которые нашли свое идеальное пристанище.

Глава 14

Утро среды в третьей городской больнице началось с совершенно нетипичной аномалии.

Обычно кабинет главного врача встречал посетителей запахом дешевого табака, стопками пыльных отчетов и напряженным гудением ламп дневного света.

Но сегодня, едва Альфонсо переступил порог приемной, он уловил густой, бархатный аромат настоящего индийского чая со слоном. К нему примешивались тонкие, благородные нотки хорошего армянского коньяка.

Борис Ефимович, грузный и обычно шумный руководитель, сейчас выглядел на удивление суетливо.

Он плотно прикрыл за хирургом массивную дубовую дверь, дважды проверил замок и только после этого жестом пригласил Ала присесть за длинный стол для совещаний.

За окном мягко падал крупный московский снег, укрывая больничный двор белым пушистым одеялом.

Батареи жарили так, что в кабинете стояла настоящая тропическая жара. Главврач непрерывно промокал блестящий лоб белоснежным носовым платком.

Ал вальяжно опустился на стул, закинув ногу на ногу. Его идеально выглаженный халат хрустнул.

В фиалковых глазах хирурга плясали откровенно насмешливые бесенята. Он прекрасно знал эту породу руководителей: если начальство вместо выговора наливает тебе дефицитный коньяк в рабочее время, значит, дело пахнет либо тюрьмой, либо орденом.

– Альфонсо Исаевич, голубчик, – елейным полушепотом начал Борис Ефимович, пододвигая к нему тонкую фарфоровую чашку с золотой каемочкой.

Рука главврача слегка дрогнула, когда он щедро плеснул в горячий чай янтарный напиток из пузатой бутылки.

– Вы же знаете, как высоко я ценю ваш… нетривиальный подход к работе. Ваш талант, ваши золотые руки. Вся эта история с безнадежным пациентом в понедельник… Это было просто блестяще.

Ал неторопливо взял чашку за изящную ручку. Он сделал небольшой глоток, наслаждаясь терпким, согревающим вкусом.

В своей прошлой жизни, в двадцать первом веке, он привык к куда более дорогим напиткам и куда более циничным переговорам со спонсорами клиник. Но здесь, в наивных и искренних семидесятых, этот неуклюжий подкуп вызывал у него лишь теплую, снисходительную улыбку.

– Борис Ефимович, мы с вами взрослые люди, – баритон Ала прозвучал спокойно и обволакивающе, моментально заполняя собой все пространство кабинета. – Давайте оставим эти дипломатические реверансы для моего отца. Какой диагноз у того, чье имя вы так боитесь произнести вслух?

Главврач поперхнулся воздухом и испуганно покосился на дисковый телефон правительственной связи, стоявший на краю стола.