Текст книги "Змий из 70х (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

– Сделаю, Альфонсо Исаевич, – голос медсестры дрожал от пережитого катарсиса, в глазах стояли слезы восхищения.

Семен Маркович смотрел на молодого хирурга так, словно перед ним только что расступилось Красное море. Старый врач стянул шапочку, обнажив лысину, покрытую испариной.

– Вы… вы ведь понимаете, что это невозможно? То, что вы сейчас сделали руками… об этом диссертации в Академии наук писать надо.

– Пишите, Семен Маркович, дарю тему, – Ал криво, устало усмехнулся, уже направляясь к массивным дверям. Его глаза лихорадочно блестели – первая победа над смертью в эту смену только разожгла его адреналиновый голод. – А мне некогда. Готовьте вторую операционную. У нас на очереди слесарь со стальным сюрпризом в груди. И велите санитарам шевелиться, его время уходит с каждой минутой.

Вторая операционная встретила Ала густым, металлическим запахом свежей крови, перемешанным с едкой гарью машинного масла.

На столе лежал крупный, мускулистый мужчина в изодраной, пропитанной мазутом робе. Его грудная клетка представляла собой страшное, неестественно вздымающееся месиво. В самом центре зияющей раны, зловеще поблескивая под лучами бестеневых ламп, торчал зазубренный, тяжелый осколок стальной станины.

– Альфонсо Исаевич! – голос молодого анестезиолога Вадима срывался на истеричный фальцет. Парень отчаянно качал дыхательный мешок, с ужасом глядя на тонометр. – Снимки абсолютно слепые! Больной метался в приемном, рентгенолог ничего не смог сфокусировать. Осколок ушел глубоко в средостение. Он пульсирует в такт сердцу! Каждое сокращение – это доли миллиметра до разрыва дуги аорты!

Ал, на ходу натягивая свежие перчатки, бросил короткий, холодный взгляд на мокрый квадрат рентгеновского снимка, прилепленный к светящемуся экрану негатоскопа. Темное, размытое пятно. Бесполезный кусок пластика.

Он подошел вплотную к столу. Осколок действительно мелко подрагивал, передавая бешеный, сорванный ритм умирающего сердца.

– Катерина. Широкий скальпель. Реберный расширитель Фарабефа. Живо, – голос Змия упал до глухого, вибрирующего рыка, который не терпел никаких возражений.

– Вы же вскроете ему грудину вслепую! – Вадим покрылся мертвенной бледностью. – Если вы сейчас сдвинете металл хоть на миллиметр в сторону, хлынет фонтан! Мы не успеем влить даже стакан плазмы, он истечет кровью за десять секунд прямо у вас под руками! Оставьте его!

– Я сказал – заткнись и держи давление, – ледяная сталь в баритоне Ала пригвоздила анестезиолога к месту лучше любых цепей. – Если ты сейчас не заткнешься, я вышвырну тебя в коридор и буду качать наркоз сам.

Скальпель сверкнул в свете ламп. Быстрый, безжалостно точный разрез. Хруст раздвигаемых хрящей.

Ал не стал брать инструменты. Обычные стальные щипцы не давали нужной чувствительности. Он медленно опустил длинные пальцы прямо в пульсирующую, залитую горячей кровью рану.

Хирург прикрыл глаза, полностью отключаясь от паникующего анестезиолога, от писка приборов и яркого света. Сейчас он видел руками. Его пальцы, обладающие феноменальной, нечеловеческой тактильной памятью из будущего, скользнули по холодному металлу, изучая его неровные, рваные края.

Осколок лежал чудовищно плохо. Острая, как бритва, грань упиралась прямо в напряженную, тугую стенку аорты. Еще пара сильных ударов сердца – и металл пропорет главный сосуд.

Ал почувствовал этот мощный, ритмичный толчок крови под кончиками своих пальцев. Одно неверное движение – и в лицо ударит красный гейзер высотой до потолка.

– Катя, – произнес он очень тихо, не открывая глаз. – Сосудистый зажим Дебейки. И самую тонкую атравматику. Вложи мне в левую руку и не смей дышать.

Медсестра, бледная как мел, бесшумно вложила прохладную рукоять зажима в его раскрытую ладонь.

В операционной повисла густая, звенящая тишина. Казалось, даже воздух перестал двигаться.

Ал сделал глубокий вдох, задерживая дыхание. Он должен был вытащить этот стальной клин одним идеальным, выверенным рывком. Точно по траектории входа, не смещая ни на микрон. А затем, за долю секунды, успеть перехватить крошечный надрыв сосуда, который неизбежно образуется при извлечении.

Его мозг просчитал векторы, скорость и силу. Времени на сомнения не оставалось.

Пальцы правой руки сомкнулись на скользком металле мертвой хваткой.

Рывок.

Осколок со звонким, тяжелым лязгом полетел в металлический таз, отброшенный в сторону. В ту же микросекунду из глубины раны вырвалась тонкая, алая струйка, но Ал уже был там. Его левая рука, вооруженная зажимом, с невероятной, змеиной скоростью щелкнула на поврежденном участке аорты, намертво перекрывая пробоину.

Фонтана не случилось. Кровотечение было остановлено в зародыше.

Ал тяжело, хрипло выдохнул, открывая глаза. По его виску катилась крупная капля пота, щипая глаз, но он даже не моргнул.

– Шей, Катерина, – голос хирурга был глухим и бесконечно уставшим. Он передал ей в руки иглодержатель, продолжая жестко фиксировать зажим. – Два шва. И мы закончили.

Вадим за наркозным аппаратом медленно сполз по стене, оседая на корточки. Его колотило крупной дрожью.

– Давление… сто на семьдесят, – пролепетал он пересохшими губами, глядя на ровно вздымающуюся грудь рабочего. – Господи боже мой… Вы… вы это сделали. Вытащили.

Ал ничего не ответил. Он молча дождался, пока медсестра наложит последние стежки, убрал зажим и убедился, что сосуд абсолютно герметичен. Очередная невыполнимая задача была решена. Человек будет жить.

Хирург выпрямился, стянул залитые кровью по самые локти перчатки и, бросив их в урну, молча направился к выходу из операционной. Адреналин медленно отпускал, оставляя после себя сосущую пустоту в груди и тупую боль в напряженных мышцах. Ему срочно нужно было курить.

Лестничная клетка между операционным блоком и общим отделением встретила Ала пронизывающим сквозняком и гулким, одиноким эхом. Он с силой толкнул плечом тяжелую дверь, отсекая запахи карболки и чужого страха, и подошел к высокому окну.

Деревянная, рассохшаяся рама поддалась с натужным скрипом, впуская внутрь ледяной, отрезвляющий воздух московской зимы и приглушенный шум Садового кольца.

Хирург тяжело опустился на широкий каменный подоконник. Пальцы, только что вытащившие человека с того света, сейчас предательски, мелко подрагивали, когда он доставал из пачки сигарету. Это был неизбежный физиологический откат. Адреналин, державший его в состоянии абсолютной, сверхчеловеческой концентрации, стремительно уходил, оставляя после себя сосущую пустоту и свинцовую тяжесть в мышцах.

Зажигалка чиркнула лишь со второго раза. Ал глубоко затянулся, прикрыв глаза и прислонившись затылком к промерзшему стеклу.

Дверь на площадку тихонько скрипнула.

Ал не открыл глаз, безошибочно узнавая легкие, почти невесомые шаги Катеньки. Девушка подошла ближе. В руках она бережно, обхватив двумя ладонями, держала большую эмалированную кружку со сколотым краем, над которой поднимался густой, ароматный пар.

– Выпейте, Альфонсо Исаевич. Сладкий, как вы любите, – ее голос звучал непривычно тихо, почти благоговейно.

Змий открыл глаза, забрал горячую кружку и сделал большой глоток. Обжигающе крепкий, приторный чай мгновенно прояснил мысли, возвращая тепло в озябшее тело.

– Спасибо, Катюша, – он слабо, уголком губ улыбнулся медсестре. – Ты сегодня работала за троих. Без твоей реакции я бы там этого слесаря потерял.

Девушка покачала головой, присаживаясь на край подоконника рядом с ним. Ее лицо казалось совсем бледным в тусклом свете больничных ламп.

– Это не я, Альфонсо Исаевич. Это вы… то, что вы делаете. Этого нет ни в одном учебнике, – Катенька посмотрела на свои руки, словно всё еще видела на них чужую кровь. – Я смотрела на Давыдова на планерке. Он ведь искренне верил, что оперировать нельзя. Он не со зла их приговорил, он просто… не умеет иначе. Откуда вы знаете, как надо? Как вы не боитесь идти против всех правил?

Ал молча смотрел на сизый дым сигареты, уплывающий в открытую форточку. Этот вопрос задавали ему многие, но ответить на него честно он не мог никому в этом времени.

– Знаешь, что самое тяжелое в нашей профессии, Катя? – баритон хирурга зазвучал глухо, пропитанный горькой, вековой усталостью. – Не стоять по двенадцать часов у стола. И не запах крови. Самое страшное – это видеть предел. Видеть потолок этих почтенных профессоров, которые заучили старые догмы и боятся сделать шаг в сторону.

Он затянулся и стряхнул пепел в жестяную банку на подоконнике.

– Я смотрю на них и понимаю, что они режут людей тупыми инструментами своих заблуждений. И я не могу им объяснить, как нужно на самом деле. У меня нет для них… правильных слов, – Ал чуть прищурился, глядя на кружащийся за окном снег. – Это как знать язык, на котором больше никто в этом огромном мире не говорит. Ты кричишь им, что есть другой путь, а они смотрят на тебя как на безумца и тычут в лицо своими методичками горздрава. Это чертовски одиноко, Катюша. Быть на десять шагов впереди тех, кто решает, кому жить, а кому умирать.

В повисшей тишине было слышно только гудение старой батареи отопления. Катенька смотрела на профиль хирурга, понимая, что за этой стальной, непробиваемой броней скрывается колоссальная, разрывающая изнутри ноша. Она не знала его главной тайны, не понимала всей глубины пропасти между его знаниями и их реальностью, но она чувствовала его боль.

Робким, почти детским жестом медсестра коснулась рукава его белого халата.

– Я не знаю, на каком языке вы говорите с профессорами, Альфонсо Исаевич, – тихо, но очень твердо произнесла она. – Но здесь, в операционной… ваши руки говорят на языке жизни. И этот язык понимаю не только я. Его понимают пациенты, которые завтра откроют глаза. И это важнее любых методичек. Вы не один. Пока я в вашей бригаде, я буду подавать вам инструменты даже с закрытыми глазами, если вы так скажете.

Ал перевел взгляд на девушку. В ее больших, серьезных глазах светилась такая фанатичная, абсолютная преданность, что горький ком в его горле внезапно растворился. Змий усмехнулся – на этот раз тепло и искренне. Он допил чай одним глотком и решительно раздавил окурок.

– Ловлю на слове, – он спрыгнул с подоконника, мгновенно сбрасывая с себя философскую меланхолию. Мышцы снова налились знакомой, хищной пружинистой силой. – Идем. У нас там, кажется, назревает правительственный скандал.

Из-за тяжелой двери отделения в этот момент донесся раскатистый, полный начальственного гнева мужской крик, сопровождаемый топотом нескольких пар ног по линолеуму. Кто-то очень важный и очень злой требовал немедленно подать ему главного врача и всю профессуру клиники.

Ал с силой толкнул двустворчатые двери, отделявшие лестничную клетку от длинного больничного коридора.

Здесь творился настоящий хаос. У дверей детской реанимации, багровея от ярости, распинался тучный, властный мужчина в распахнутом дорогом дубленном пальто и каракулевой шапке, сдвинутой на затылок. Двое крепких парней в одинаковых серых костюмах – несомненно, личная охрана – стояли чуть поодаль, напряженно сканируя взглядами персонал.

У стены, вжав голову в плечи и непрерывно вытирая пот со лба скомканным платком, стоял Борис Ефимович.

– Я вас всех сгною! В лагерную пыль сотру! – раскатистый бас номенклатурного работника эхом отскакивал от выкрашенных стен. – Мой внук там синеет, а вы мне лепетите про какие-то протоколы и консилиумы⁈ Вызывайте светил, поднимайте вертолеты, делайте что хотите! Если с головы моего Павлика упадет хоть один волос, вы завтра же пойдете лес валить на Колыме!

– Товарищ Захаров, поймите… мальчику всего полтора года, – блеял главврач. – Обширный некроз тонкого кишечника. Он неоперабелен. Наркоз в таком состоянии…

– Заткнись! – рявкнул функционер, хватая Бориса Ефимовича за грудки.

– Уберите руки, – голос Ала разрезал этот истеричный гвалт подобно удару хлыста.

Хирург неспешным, хищным шагом подошел к этой живописной группе. Он остановился в полуметре от Захарова, засунув руки в карманы белого халата. Взгляд его фиалковых глаз был тяжелым, как гранитная плита.

Партийный босс от неожиданности отпустил главврача и медленно, смерив высокого, наглого врача уничтожающим взглядом, процедил:

– Ты еще кто такой? Тебе жить надоело, щенок?

– Я тот, кто сейчас пойдет и вытащит вашего внука с того света, – ледяным, обволакивающим тоном ответил Ал, не дрогнув ни единым мускулом лица. – Но при двух условиях. Первое – ваши цепные псы сейчас же выходят за периметр отделения. Они натащили грязи в чистую зону. И второе – вы садитесь на эту скамейку, закрываете рот и не произносите ни звука, пока я не вернусь.

Захаров задохнулся от возмущения. Его лицо пошло красными пятнами.

– Да ты хоть знаешь, с кем разговариваешь⁈ Я член ЦК! Я тебя…

– А мне плевать, – Ал сделал полшага вперед, вторгаясь в личное пространство чиновника, и навис над ним. – Вы можете быть хоть самим генсеком, товарищ Захаров. Но здесь, за этими дверями – моя территория. Ваш внук сейчас умирает от сепсиса, счет идет на минуты. Вы хотите качать права и размахивать корочкой? Пожалуйста. Но тогда мальчик умрет. Выбор за вами.

Функционер встретился взглядом с этим жутким, пробирающим до костей спокойствием в глазах хирурга. И вся его партийная спесь, вся власть и неприкосновенность вдруг сдулись, как проколотый воздушный шар. Перед ним стоял не заискивающий советский врач, а абсолютный хозяин положения.

Захаров судорожно сглотнул, его плечи поникли. Он коротко кивнул своим охранникам. Те беззвучно развернулись и покинули коридор.

– Спаси его, – хрипло, умоляюще выдавил из себя чиновник, внезапно превратившись в обычного, до смерти напуганного деда. – Умоляю…

Ал лишь коротко кивнул и толкнул дверь реанимации. Катенька, всё это время тенью стоявшая за его спиной, пулей юркнула следом.

Операционная встретила их писком кардиомонитора, который выдавал слабую, нитевидную кривую. На огромном, холодном столе лежал крошечный, почти прозрачный мальчик. На фоне массивных хирургических ламп и металлических подставок он казался пугающе хрупким, словно сломанная фарфоровая кукла.

– Наркоз дан. Он на грани, Альфонсо Исаевич, – тихо доложила дежурная врач-педиатр, с отчаянием глядя на синеватые губы ребенка.

Ал подошел к столу. Вся его жесткость и властность, которую он только что демонстрировал в коридоре, исчезла без следа. Его огромные, сильные руки, только что играючи вытащившие стальной клин из груди взрослого мужика, теперь двигались с немыслимой, трепетной осторожностью.

Скальпель мягко скользнул по натянутой детской коже.

Внутри всё было очень плохо. Почерневшая, омертвевшая петля кишечника отравляла маленький организм, выбрасывая в кровь смертельные токсины. Детская хирургия не прощала даже микроскопических ошибок – ткани расползались под инструментами, как мокрая бумага.

– Москит. Самый маленький, что у нас есть, – Ал почти не разжимал губ. Он оперировал на задержке дыхания.

Он методично, миллиметр за миллиметром отсекал некроз. Каждое наложение шва на крошечные, толщиной со спичку сосуды требовало нечеловеческого напряжения глаз и абсолютной твердости рук. Катенька подавала инструменты с такой скоростью, что ее движения сливались в сплошное размытое пятно. Она понимала Змия без слов, по одному лишь движению его бровей.

Время растянулось в вязкую, бесконечную резину. Писк монитора то срывался в тревожную трель, заставляя сердца всей бригады замирать от ужаса, то снова выравнивался, подчиняясь воле хирурга, который упрямо вырывал эту крошечную жизнь из костлявых лап.

Спустя три бесконечных часа Ал затянул последний, микроскопический узелок и отложил пинцет.

Он осторожно, кончиками пальцев проверил анастомоз. Розовый, здоровый цвет начал медленно, но верно возвращаться к сшитым тканям кишечника. Кровообращение восстановилось.

– Жить будет. Зашивайте, – глухо выдохнул Ал, отступая на шаг и прикрывая глаза ладонью. Его халат был насквозь мокрым от пота.

Когда хирург вышел в коридор, Захаров так и сидел на жесткой банкетке. Чиновник скомкал свою дорогую шапку в руках, бездумно глядя в пол. Услышав скрип двери, он вскинул голову. По его изрезанному морщинами лицу текли слезы.

– Товарищ Захаров, – Ал стянул хирургическую шапочку, устало прислонившись к стене. – Ваш внук стабилен. Омертвевший участок удален, кишечник функционирует. Дальше всё зависит от его сил и ухода. Но самое страшное позади.

Партийный босс подскочил с места, бросился к Алу и, не помня себя от счастья и пережитого ужаса, схватил его за руки, крепко, до хруста пожимая длинные пальцы хирурга.

– Спасибо… спасибо тебе, сынок. Проси что хочешь. Квартиру, машину, должность… Я всё для тебя сделаю. Всю жизнь за тебя молиться буду!

Ал мягко, но непреклонно высвободил свои руки. Он посмотрел на функционера со снисходительной, усталой полуулыбкой.

– Мне не нужна должность, товарищ Захаров. Просто в следующий раз, когда вам принесут на подпись документы о выделении нового оборудования для нашей больницы, не заворачивайте их в долгий ящик. Идет?

Захаров часто-часто закивал, не в силах вымолвить больше ни слова из-за сжавшего горло спазма.

Ал оставил его стоять в коридоре и тяжелым шагом направился в ординаторскую. Третья битва была выиграна, но впереди его ждала операционная гинекологии, где старая гвардия готовилась искалечить молодую женщину.

Глава 20

Тяжелые двустворчатые двери гинекологического оперблока поддались с глухим стуком. Ал вошел в предоперационную ровно в тот момент, когда санитарка уже завязывала тесемки халата на необъятной спине профессора Когана.

Через широкое смотровое окно было отлично видно залитую безжалостным светом операционную. На столе лежала молодая, смертельно бледная женщина. Искусственная вентиляция легких с шипением качала ее грудную клетку. Кардиомонитор выдавал частый, срывающийся ритм – тахикардия на фоне массивной кровопотери.

– Марк Яковлевич, – голос Ала, холодный и острый, как медицинская сталь, заставил старого профессора вздрогнуть. – Насколько я помню, вы собирались лечить ее консервативно?

Коган обернулся, багровея над маской.

– Альфонсо Исаевич! Это уже не ваше дело. Открылось профузное внутреннее кровотечение. Давление падает. Мы идем на экстренную лапаротомию и радикальную экстирпацию матки с придатками. Это единственный протокольный способ спасти жизнь!

Ал в два шага пересек кафельную комнату, сорвал с крючка чистый халат и бросил его подоспевшей Катеньке.

– Вы идете выпотрошить двадцатишестилетнюю девчонку, Марк Яковлевич, – процедил Змий, намыливая руки над раковиной жесткой щеткой. – Вы собираетесь превратить ее в бесплодного инвалида только потому, что не умеете шить сосуды малого таза.

– Да как вы смеете! – задохнулся Коган. Его эспаньолка затряслась от возмущения. – Разрыв трубы и повреждение маточной артерии! Там кровавое озеро, Змиенко! Если мы будем возиться с пластикой, она умрет от геморрагического шока! Я не позволю вам рисковать пациенткой ради ваших амбиций!

– А я не позволю вам калечить ее ради вашего старческого страха, – Ал брезгливо стряхнул пену с рук. Его глаза потемнели, превратившись в две бездонные воронки. – Пошли вон от стола, профессор. Оба.

Змий плечом толкнул маятниковую дверь и вошел в операционную.

Коган и его ассистент замерли у стола, парализованные этой чудовищной, сокрушительной наглостью. В советской иерархии такие выходки были немыслимы, но перед ними стоял человек, который сегодня уже трижды переписал законы медицины.

Ал властно оттеснил старого хирурга бедром.

– Давление? – бросил он анестезиологу, не глядя на онемевшего Когана.

– Семьдесят на сорок, капаем плазму, – пискнула молоденькая врач-ординатор, с ужасом переводя взгляд с одного хирурга на другого.

– Катя. Широкий доступ. Быстро, – скомандовал Ал.

Его руки запорхали над столом с пугающей, гипнотической скоростью. Разрез, разведение краев раны, введение зеркал. Брюшная полость действительно была заполнена темной венозной кровью. Обычный хирург в такой ситуации вслепую наложил бы мощные клеммы на все связки и отсек орган целиком. Это было быстро. Это было надежно. И это ломало женщине всю оставшуюся жизнь.

Но Ал не был обычным хирургом.

– Отсос на максимум! Дай мне поле! – рявкнул он. Уровень крови начал стремительно падать, обнажая разорванные ткани. – Зажимы. Два длинных москита.

Его длинные, чуткие пальцы нырнули в скользкую, пульсирующую глубину. Ал работал без оптики, полагаясь на колоссальное пространственное чутье. Он нашел надорванную маточную артерию – источник катастрофы – и двумя неуловимыми, змеиными движениями наложил зажимы по обе стороны от разрыва.

Кровотечение остановилось мгновенно. Словно кто-то повернул вентиль.

В операционной повисла мертвая, звенящая тишина. Коган, тяжело дыша, навис над плечом Ала, не в силах поверить своим глазам. Найти сократившийся, залитый кровью сосуд в такой каше за пятнадцать секунд было физически невозможно.

– Атравматика. Три ноля, – тихо произнес Ал, протягивая руку. Катенька вложила в нее иглодержатель с заправленной тончайшей нитью.

И началось ювелирное искусство. Там, где старая школа предлагала топор, Ал использовал скальпель реставратора. Он методично, стежок за стежком, сшивал разорванную артерию, восстанавливая кровоток. Затем перешел к тканям самой матки, ушивая повреждения многослойным, анатомически безупречным швом. Никаких грубых рубцов. Никакого удаления.

Каждое движение его иглы было пощечиной всей консервативной системе, стоящей у него за спиной.

– Давление девяносто на шестьдесят. Стабильное, – сдавленно доложила ординатор.

Спустя сорок минут Ал затянул последний узел. Он снял зажимы. Сосуды пульсировали ровно, ткани были розовыми и живыми. Орган был полностью спасен, репродуктивная функция сохранена.

Хирург выпрямился, с хрустом разминая затекшую шею. Он медленно повернулся к бледному, покрытому испариной Когану.

– Вот так выглядит хирургия, Марк Яковлевич, – баритон Ала звучал убийственно тихо, проникая под самую кожу. – Ваша задача – не просто не дать человеку умереть. Ваша задача – вернуть ему жизнь. Во всей ее полноте. Эта девочка еще родит троих, если захочет. А если бы я опоздал на пять минут, она бы до конца дней глотала гормоны и плакала в подушку из-за того, что какой-то профессор решил подстраховаться.

Коган промолчал. Ему нечего было возразить. Вся его многолетняя практика, все его монографии только что рассыпались в прах перед мастерством этого дьявольски талантливого наглеца.

Ал стянул перчатки, бросил их на окровавленный лоток и направился к выходу.

Его смена всё еще не закончилась. Адреналин, разгонявший кровь по венам, требовал финального, самого мощного аккорда. В закрытом крыле больницы, за тяжелыми стальными дверями спецблока, его уже ждали люди в одинаковых серых костюмах и пациент без имени, чья жизнь висела на волоске из-за крошечной стеклянной капсулы с ядом.

Алу предстояло сыграть в русскую рулетку с комитетом государственной безопасности, и он предвкушал эту партию с холодной, расчетливой яростью.

Тяжелые стальные двери спецблока на первом этаже всегда казались Алу чужеродным элементом в здании, предназначенном для спасения жизней. Здесь пахло не лекарствами, а казенной мастикой, оружейной смазкой и глухим, липким страхом.

Возле входа в операционную переминались с ноги на ногу двое крепких парней в неприметных серых костюмах. Чуть поодаль, прислонившись спиной к выкрашенной масляной краской стене, курил человек с блеклыми, водянистыми глазами и невыразительным лицом. Старший.

Увидев приближающегося хирурга, он неспешно затушил папиросу о край урны и шагнул наперерез.

– Доктор Змиенко, – голос человека из комитета был бесцветным и ровным, как гудение трансформаторной будки. – Майор госбезопасности Светлов. Ситуация предельно ясна. Объект проглотил стеклянную ампулу. Предположительно – цианид или сложный нейротоксин. Ампула застряла в пилорическом отделе желудка. Ваша задача – извлечь ее целой. Если стекло треснет, объект умрет за три секунды, а мы с вами, скорее всего, надышимся парами и ляжем рядом.

Ал остановился, глядя на майора сверху вниз. Он чертовски устал. Мышцы спины горели огнем после четырех изматывающих операций подряд, а теперь этот невзрачный человек в сером костюме пытался читать ему лекции по токсикологии.

– Вы закончили вводную, майор? – баритон хирурга прозвучал с откровенной, ядовитой насмешкой. – А теперь слушайте меня. Вы переодеваетесь в стерильное, заходите со мной и берете в руки герметичный контейнер. Вы будете стоять там, где я скажу, и дышать только по моей команде. Если вы или ваши мальчики издадут хоть звук под руку – я вырежу эту ампулу вместе с желудком и швырну ее вам в лицо. Правила понятны?

Светлов едва заметно сузил блеклые глаза. Наглость этого столичного пижона переходила все мыслимые границы, но выбора у майора не было. Объект был нужен живым.

– Понятно, доктор. Делайте свою работу.

Спустя десять минут Ал снова стоял у операционного стола. Это был его пятый заход за сутки. Катенька, державшаяся исключительно на силе воли и безграничной вере в своего хирурга, стояла напротив, приготовив лоток с инструментами. Майор Светлов, нелепо выглядевший в мешковатом белом халате и марлевой повязке, замер у изголовья пациента со стальным контейнером в руках.

На столе лежал ничем не примечательный мужчина средних лет. Он находился в глубоком медикаментозном сне.

– Релаксанты на максимум, – коротко бросил Ал анестезиологу. – Мне нужна абсолютно расслабленная гладкая мускулатура. Если желудок сейчас спазмируется, он сам раздавит эту стекляшку.

Скальпель рассек кожу и мышцы живота. Ал работал сосредоточенно, но движения стали чуть медленнее, вкрадчивее. Он развел края раны, обнажая розоватый, пульсирующий мешок желудка.

Змий аккуратно ощупал плотную мышечную стенку. Там, у самого выхода в двенадцатиперстную кишку, пальцы нащупали твердое, инородное уплотнение. Капсула. Размером чуть больше фаланги мизинца. Стенки желудка плотно обхватили ее, словно пытаясь переварить этот смертоносный секрет.

– Катя. Никаких металлических зажимов. Только влажные марлевые тупферы, – голос Ала упал до еле слышного шепота. В операционной повисла такая густая, осязаемая тишина, что было слышно, как гудит спираль в лампе накаливания.

Любой железный пинцет мог скользнуть по стеклу или сжать его слишком сильно. Хрупкая оболочка не выдержала бы грубого давления хирургической стали.

Ал сделал ювелирный, крошечный надрез на стенке желудка – ровно над тем местом, где пряталась капсула. В ране показался блестящий, гладкий бок ампулы.

Хирург не стал брать инструменты. Он знал, что сейчас только живая человеческая плоть обладает достаточной чувствительностью. Ал медленно, по миллиметру, погрузил два пальца правой руки в разрез.

Он почувствовал гладкую, холодную поверхность. Капсула была скользкой от желудочного сока. Одно неверное движение, малейший рывок – и стекло хрустнет. Майор Светлов перестал дышать, его водянистые глаза неотрывно следили за руками врача.

Ал прикрыл глаза. Его пальцы превратились в сверхточный манипулятор. Он чуть надавил на стенку желудка свободной рукой, заставляя мышцу вытолкнуть инородный предмет наружу, а двумя пальцами правой руки мягко, без малейшего нажима, перехватил скользкое стекло.

Секунда. Вторая. Третья.

Длинные пальцы хирурга медленно поднялись над операционным полем. В свете бестеневой лампы зловеще блеснула прозрачная ампула, до половины заполненная мутной желтоватой жидкостью.

Светлов тут же подставил раскрытый стальной контейнер с толстыми стенками. Ал разжал пальцы. Капсула мягко упала на ватную подушку на дне цилиндра. Майор мгновенно захлопнул крышку и с силой закрутил резьбу, намертво запечатывая смерть внутри.

По операционной пронесся коллективный, тяжелый вздох облегчения. Анестезиолог шумно вытер пот со лба. Катенька прикрыла глаза, едва держась на ногах.

Ал взял иглодержатель и начал методично, ровными стежками ушивать стенку желудка. Его лицо ничего не выражало. Змий просто заканчивал свою работу.

– Снимаю шляпу, доктор, – глухо произнес Светлов, прижимая контейнер к груди. В его голосе впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее уважение. – Комитет не забудет вашу услугу. Если вам когда-нибудь понадобится… помощь в решении нестандартных вопросов…

– Убирайтесь из моей операционной, майор, – не поднимая глаз от раны, устало, но жестко перебил его Ал. – И заберите своего шпиона, как только он придет в себя. Чтобы духу вашего в моем отделении не было.

Светлов молча кивнул, развернулся на каблуках и покинул помещение.

Когда последний шов был наложен, Ал стянул перчатки. Руки тряслись так сильно, что он с трудом смог развязать тесемки маски на затылке. Это был абсолютный, физический предел. Пять невозможных операций. Пять вырванных у смерти жизней за одну смену.

Вышел в пустой, гудящий тишиной коридор. За окнами уже стемнело, Москва зажгла желтые огни вечерних фонарей. Снегопад превратился в настоящую метель.

Ал медленно, тяжело ступая, пошел по направлению к лестнице. В его левом кармане лежали пять заполненных, подписанных его размашистым почерком историй болезни. Ему оставалось сделать только одно дело, прежде чем он сможет наконец-то услышать голос своей рыжей примы и провалиться в спасительный сон.

Молча направился прямо к дубовым дверям кабинета главного врача, чтобы поставить финальную, жирную точку в этой долгой войне с системой.

Дверь в кабинет главврача поддалась без стука.

Борис Ефимович сидел за своим массивным столом, освещенным лишь тусклым зеленым светом настольной лампы. В хрустальной пепельнице дымилась забытая папироса, а сам руководитель клиники бездумно смотрел в темноту за окном, словно ожидая неминуемого расстрела. Профессоров в кабинете уже не было – видимо, старая гвардия предпочла ретироваться, чтобы не попасть под горячую руку партийного руководства.

Услышав шаги, главврач вздрогнул и поднял воспаленные, красные от бессонницы глаза.

Ал молча подошел к столу. Пять пухлых картонных папок с глухим, веским стуком легли на зеленое сукно прямо перед носом начальства.

– Все пятеро стабильны, – ровным, сухим голосом произнес Змий. В его тоне не было ни хвастовства, ни торжества – только констатация факта. – Певец будет петь. Слесарь вернется к станку. Ребенок Захарова переведен в общую реанимацию под наблюдение, сепсис купирован. Девушка здорова и сможет иметь детей. Токсин извлечен, шпион жив и ждет своих кураторов из комитета.

Борис Ефимович задрожал. Он судорожно придвинул к себе верхнюю историю болезни, потом вторую. Он вчитывался в размашистый почерк хирурга, и его лицо на глазах меняло цвет от пепельно-серого до пунцового. По всем законам медицинской науки написанное было чистым, абсолютным абсурдом. Но круглые печати стояли, а подписи дежурных анестезиологов подтверждали каждое слово.