Текст книги "Змий из 70х (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

– Врешь, как дышишь, Альфонсо! Опять крутил романы со своими длинноногими практикантками?

– Вытаскивал людей с того света, – большой палец руки скользнул по ее точеной скуле, нежно поглаживая бархатистую кожу. Взгляд смотрел прямо в глаза, спрятанные за темными стеклами очков, излучая спокойную, мужскую силу. – Буквально час назад чудом спас девчонку от перитонита. Руки до сих пор дрожат от напряжения. Исцелить меня сейчас может только одно.

– И что же? – возмущение в ее голосе окончательно дало трещину. Дыхание сбилось, грудь под плащом стала вздыматься чаще. Женщина откровенно таяла под этим напором.

– Ужин в «Арагви». Бокал холодного шампанского. И твоя улыбка, ради которой я готов еще раз пережить этот адский день.

Обаятельная, откровенно бессовестная улыбка сделала свое дело. Ледяная броня раскололась, губы незнакомки дрогнули в ответной, пока еще неуверенной полуулыбке. Очередная партия была выиграна без единого магического пасса – только мастерское владение интонацией, языком тела и безупречное знание женской психологии.

– Только если ты вызовешь такси прямо сейчас, – выдохнула она, капитулируя окончательно. – Иначе я передумаю.

Швейцар ресторана «Арагви», непреклонный страж советского гламура, при виде знакомого лица расплылся в почтительной улыбке и моментально отцепил бархатный шнурок. Внутри царил полумрак, разбавленный хрустальным звоном люстр и густым, пряным ароматом жареного мяса, кинзы и дорогого табака. Со сцены лился ненавязчивый джаз – саксофон выводил тягучую мелодию, идеально подходящую для расслабленного московского вечера.

Метрдотель лично проводил пару к угловому столику, надежно скрытому от посторонних глаз массивной кадкой с пальмой. Лера – именно так звали спутницу, судя по брошенному ею вскользь упреку «Лерочка для тебя уже шутка, да?» – грациозно опустилась в кресло, скинув плащ на руки подоспевшему официанту.

Ледяное «Советское полусухое» заискрилось в высоких бокалах.

– За твою красоту, способную затмить даже свет хирургических ламп, – бокал плавно коснулся хрусталя в ее руке.

Никакой мистики, только отработанный годами бархатный тембр голоса, выверенная дистанция и долгий, оценивающий взгляд, от которого женщины неизменно теряли голову. Идеальное знание женской психологии работало лучше любого приворотного зелья.

Лера сделала маленький глоток, не сводя с хирурга глаз, подведенных черными стрелками.

– Ты сегодня какой-то другой, Альфонсо, – она задумчиво покрутила бокал за тонкую ножку. – Нет этой твоей вечной нервозности. Обычно ты после дежурства глушишь коньяк и жалуешься на отца.

Бровь вопросительно изогнулась. Тема семьи была тем самым белым пятном в биографии, которое требовалось срочно заполнить.

– Да ну? И на что именно я жаловался в последний раз?

– Опять играешь? – она капризно надула накрашенные губы, но все же продолжила. – На то, что Исай грозился прилететь из Гаваны и устроить тебе разнос за ту историю с племянником замминистра. Ты же сам хвастался, что послал его к черту прямо на консилиуме. Я думала, после той аварии в пятницу, когда ты разбил отцовскую «Волгу» и провалялся выходные с сотрясением, ты станешь тише воды. А ты сидишь тут, сияешь…

Кусочки мозаики со щелчком встали на свои места. Авария. Вот, значит, как прошлое сознание покинуло этот мир, освободив место для нового жильца. Сотрясение мозга блестяще объясняло любые мелкие странности в поведении. А конфликт с номенклатурой из-за какого-то племянника – абсолютная классика для принципиального специалиста.

– Я просто переосмыслил жизненные приоритеты, дорогая, – губы тронула легкая усмешка.

Договорить не удалось. Плотную завесу табачного дыма раздвинула массивная фигура. К столику, тяжело дыша и опираясь на массивную трость, подошел грузный мужчина в сером, сшитом на заказ костюме из плотной шерсти. На лацкане тускло поблескивал значок депутата.

– Змиенко. Какая встреча, – голос мужчины скрипел, как несмазанная телега. Маленькие, заплывшие глазки буравили хирурга с нескрываемой злобой. – Празднуешь? Думаешь, раз папаша на короткой ноге с самим Фиделем, то тебе все с рук сойдет?

Лера испуганно вжалась в кресло, опустив глаза. А вот в крови заморского принца снова заиграл адреналин. Трикстер почуял добычу.

Спина расслабленно откинулась на обивку стула. Длинные пальцы небрежно покрутили ножку бокала. Вставать перед чиновником хирург явно не собирался.

– И вам доброго вечера, Аркадий Борисович, – имя всплыло из глубин памяти само собой, подброшенное услужливым подсознанием. – Праздную исключительно торжество советской медицины. А вам бы, с вашей-то одышкой и пунцовым цветом лица, я бы порекомендовал не по ресторанам ходить, а лечь в клинику неврозов. Риск ишемического инсульта налицо. Еще пара таких эмоциональных вспышек, и кубинские связи моего отца покажутся вам сущей мелочью на фоне встречи с апостолом Петром.

Лицо чиновника налилось дурной, свекольной кровью. Он судорожно стиснул набалдашник трости, хватая ртом воздух. Открытое хамство, завернутое в безупречный медицинский диагноз, выбило у него почву из-под ног. В Советском Союзе так с партийной элитой не разговаривали.

– Ты… ты еще пожалеешь, щенок! Завтра же я буду звонить в горздрав! – прохрипел он, но шаг назад все-таки сделал, инстинктивно прижав свободную руку к груди, где бешено колотилось сердце.

– Звоните. Только валидол под язык положить не забудьте перед разговором, – вдогонку полетела ослепительная, издевательски-вежливая улыбка.

Чиновник, тяжело отдуваясь, ретировался к выходу, распугивая снующих с подносами официантов.

Лера смотрела на своего спутника огромными, круглыми от ужаса и восхищения глазами.

– Ты сумасшедший… Альфонсо, он же тебя сожрет.

– Не сожрет, подавится, – бутылка шампанского мягко наклонилась, доливая игристый напиток в опустевшие бокалы. – К тому же, у него действительно классическая стенокардия напряжения. Месяц-другой, и его привезут ко мне в отделение с инфарктом. А я, как истинный гуманист, вытащу его с того света. Вот тогда мы и поговорим о субординации. А теперь, Лерочка, расскажи мне лучше о Большом театре. Говорят, там готовят новую премьеру?

Майская ночь окутала Москву мягким, бархатным теплом, когда тяжелые двери «Арагви» закрылись за их спинами. Воздух, напоенный ароматом цветущей сирени и остывающего асфальта, казался густым, почти осязаемым. Адреналин от стычки с партийным бонзой еще бродил в крови, требуя выхода, но теперь он трансформировался во что-то совершенно иное – тягучее, темное и бесконечно манящее.

Поездка в такси до роскошной родительской квартиры прошла в звенящей тишине. Слова были не нужны. Лера сидела совсем близко, ее бедро обжигало даже через ткань брюк, а тонкий шлейф французских духов кружил голову похлеще выпитого шампанского. Пальцы хирурга, привыкшие к ювелирной точности скальпеля, сейчас медленно, гипнотически поглаживали ее ладонь, изучая каждую линию, каждый изгиб. От этого невинного, казалось бы, жеста ее дыхание становилось все более прерывистым.

Щелчок английского замка эхом разнесся по пустой прихожей. Квартира встретила их полумраком – тяжелые вишневые портьеры надежно отсекали свет уличных фонарей.

Едва дверь захлопнулась, Лера подалась вперед. Вся ее балетная грация, вся сдержанность исчезли в одно мгновение. Ее руки обвились вокруг его шеи, а губы нашли его губы – жадно, требовательно, с какой-то отчаянной смелостью.

Ответом стала абсолютная, поглощающая страсть. Никакой спешки, только уверенная, властная сила хищника, точно знающего, как свести жертву с ума. Руки скользнули по гладкому шелку ее плаща, безошибочно находя узел пояса. Одно движение – и ткань тяжелой волной скользнула на паркет. Под плащом оказалось удивительно смелое, облегающее платье, подчеркивающее каждый изгиб ее безупречной фигуры.

Поцелуи переместились ниже, обжигая тонкую кожу на шее, спускаясь к ключицам. От этого контраста – прохлады майской ночи из приоткрытой форточки и обжигающего жара его губ – Лера тихо, прерывисто выдохнула, запрокидывая голову. Пальцы пианиста, способные творить чудеса на операционном столе, сейчас творили настоящую магию с ее телом. Каждое прикосновение было выверенным, глубоким, полным нежности и одновременно первобытной мужской силы. Он читал ее реакции так же легко, как кардиограмму, предвосхищая каждое желание.

Дорожка сброшенной одежды вела от прихожей к спальне. В лунном свете, пробивающемся сквозь щель в шторах, ее кожа казалась мраморной, светящейся изнутри. Массивная кровать скрипнула, принимая их в свои объятия.

Эта ночь стала идеальным сплавом нежности и дикой, необузданной страсти. Заморский принц, трикстер и циник, исчез, оставив только мужчину, который отдавал всего себя без остатка. В этой близости не было места фальши – только звенящая искренность, сбитое дыхание, переплетенные пальцы и тихие стоны, тонущие в тишине огромной квартиры. Он вел в этом танце, заставляя ее балансировать на грани, взлетать и падать, растворяясь в водовороте обжигающих эмоций.

Рассвет застал их в смятых простынях. Первые лучи весеннего солнца робко скользнули по подушке, золотя разметавшиеся волосы Леры. Она спала, положив голову на его грудь, умиротворенная и счастливая, а он лежал с открытыми глазами, бездумно перебирая светлые пряди. Впереди был новый день в чужом времени, новые операции и новые битвы с системой. Но именно такие моменты, полные неподдельной жизни, напоминали, ради чего стоит ввязываться в эту игру.

Утреннее солнце заливало просторную кухню, пуская золотые зайчики по хрусталю в массивном советском серванте. Тяжелая медная турка тихо шипела на плите, наполняя квартиру густым, дурманящим ароматом свежемолотого кофе из спецпайка.

У плиты, небрежно накинув шелковый халат на обнаженный торс, стоял хозяин квартиры. Никаких мистических аур или гипноза – только отточенные движения, абсолютная уверенность в себе и та самая природная харизма опытного сердцееда, который точно знает, как превратить обычное пробуждение в изысканное продолжение ночи.

Босые ступни бесшумно ступали по паркету. Лера появилась в дверном проеме, кутаясь во вчерашнюю белоснежную сорочку хирурга. Тонкая балетная фигурка очаровательно утопала в мужской ткани, рукава были небрежно подвернуты, а верхние пуговицы расстегнуты, открывая хрупкие ключицы, на которых еще горели красноватые следы недавних поцелуев.

– Если советская медицина потеряет такого виртуоза, рестораны «Интуриста» с радостью оторвут тебя с руками на должность шеф-повара, – сонно промурлыкала балерина, прислонившись плечом к косяку.

– Медицина меня не отпустит, дорогая. Кто еще будет лечить разбитые девичьи сердца? – губы тронула фирменная, слегка насмешливая улыбка.

Шкварчащее на чугунной сковородке сливочное масло издало аппетитный треск, когда туда опустились два ломтя белого хлеба. Турка была вовремя снята с огня – густая кремовая пенка едва не сбежала на конфорку.

Шаг навстречу. Сильные руки по-хозяйски легли на тонкую талию, притягивая девушку вплотную. Никаких лишних слов. Только долгий, обжигающий взгляд фиалковых глаз, умеющий читать женские желания без словаря. Пальцы медленно заскользили вверх по гладкому хлопку сорочки, нащупывая сквозь ткань ускоряющееся биение чужого сердца.

– Кофе остынет, – шепотом запротестовала Лера, хотя сама уже подалась вперед, запрокидывая голову и подставляя шею.

– Пусть остывает. У нас есть дела погорячее, – бархатный голос снизился до хриплого баритона, от которого по спине девушки пробежала сладкая дрожь.

Горячие губы коснулись пульсирующей жилки на ее шее. Дыхание балерины мгновенно сбилось. Опытные, чуткие руки хирурга скользнули под подол сорочки, обжигая обнаженные бедра. Одно плавное, но непреклонное движение – и девушка оказалась сидящей на краю широкого кухонного стола, прямо рядом с дымящимися чашками.

Мужская сорочка соскользнула с одного плеча. Поцелуи стали глубже, требовательнее, со вкусом свежего эспрессо и терпкой страсти. Лера запустила пальцы в платиновые волосы мужчины, отвечая с той же отчаянной жаждой, притягивая его еще ближе. Грань между нежным завтраком и откровенным пожаром стерлась окончательно. Запах жареного хлеба дурманяще смешивался с ароматом французских духов и разгоряченной кожи.

Хлеб на сковородке начал предательски подгорать, пуская сизый дымок, но никого в этой кухне кулинарные потери уже не волновали. Мир сузился до размеров столешницы, сбитого дыхания и властных, сходящих с ума прикосновений, заставляющих забыть о времени, партии и предстоящей больничной смене.

Едкий дымок от сгоревших тостов неприятно щекотал ноздри, но Альфонсо даже не повернул головы. Его рука, не глядя, нащупала на плите тумблер конфорки и щелчком выключила газ. Весь остальной мир за пределами этой кухни перестал существовать. Лера выгнулась навстречу, отвечая на поцелуй с такой отчаянной, почти первобытной жаждой, что у него перехватило дыхание. Никакой мистики, никакого гипноза – только концентрированная химия двух разгоряченных тел и его колоссальный опыт, позволяющий безошибочно читать женские желания по одному лишь дрожанию ресниц.

Пальцы, привыкшие к филигранной работе со скальпелем, сейчас с не меньшей виртуозностью скользили по ее бедрам. Мужская сорочка, и без того едва державшаяся на плечах девушки, окончательно сползла вниз, запутавшись где-то на уровне талии и обнажив бархатистую кожу, покрытую мурашками. Он подхватил Леру на руки, заставляя ее инстинктивно обхватить его торс сильными, натренированными ногами балерины. Девушка тихо, судорожно выдохнула прямо ему в губы, когда он резко оторвал ее от столешницы.

Шаги по паркету были тяжелыми и стремительными. В полумраке коридора он впечатал ее в стену, и этот глухой удар, выбивший из груди балерины тихий стон, только подстегнул кипящий в венах адреналин. Прохладные обои контрастировали с обжигающим жаром его тела. Губы Альфонсо спустились по ее шее к напряженным ключицам, оставляя влажную, горячую дорожку поцелуев, заставляя девушку дрожать и до побеления костяшек впиваться ногтями в его плечи.

Они двигались по квартире, сметая все границы приличий и здравого смысла. Тяжелый дубовый шкаф в гостиной жалобно скрипнул, когда хирург прижал Леру к полированной дверце. Стопка медицинских журналов, задетая бедром, с сухим шелестом разлетелась по ковру, но этот звук безвозвратно потонул в их сбитом, прерывистом дыхании. Лера сама тянулась к нему, ее руки лихорадочно блуждали по его груди, путаясь в распахнутых полах шелкового халата, стягивая его вниз. Каждое ее касание было как разряд тока. Он знал женскую анатомию досконально – не только как врач, но и как искушенный, жадный до наслаждений любовник, и сейчас использовал эти знания с пугающей, сводящей с ума точностью.

Поцелуи становились все более властными, глубокими, отдающими терпкой горечью кофе и кровью от прикушенной в порыве страсти губы. Он не давал ей опомниться, диктуя свой безжалостный ритм, подчиняя своей воле каждый ее вздох. До спальни они добрались, балансируя на самом краю того дозволенного, о котором даже шепотом не упоминали в правильном советском обществе.

Шелковый халат остался лежать бесформенной лужей где-то возле кресла. На широкую кровать, застеленную смятым, еще хранящим запах их ночной близости бельем, они рухнули вместе, не разрывая одуряющих объятий. Утреннее солнце, пробивающееся сквозь узкую щель в тяжелых вишневых портьерах, выхватывало из полумрака переплетение напряженных рук, разметавшиеся по подушкам платиновые и русые пряди, блестящую от испарины кожу.

В этом танце не было места стеснению или нежности – только абсолютный, тотальный пожар. Он нависал над ней, глядя в потемневшие от страсти глаза, ловя каждое судорожное движение ее гибкого тела. Ее спина выгибалась дугой, пальцы с силой комкали простыни, когда он находил губами самые чувствительные места, заставляя балерину срываться на откровенные, несдерживаемые стоны. Эта страсть была дикой, выжигающей все мысли, заставляющей забыть о том, кто он, в каком времени находится и что где-то за окном спешат на заводы строители коммунизма.

Мир сузился до размеров этой кровати, до вкуса ее кожи, до бешеного ритма двух бьющихся в унисон сердец. Когда волна сладкого, оглушающего безумия накрыла их с головой, Лера вскрикнула, до крови впиваясь зубами в его плечо, а он лишь глухо зарычал, окончательно теряя контроль и растворяясь в этом моменте без остатка.

Тишина возвращалась в спальню мучительно долго, нарушаемая лишь тяжелым, хриплым дыханием. Лера лежала, раскинув руки, с закрытыми глазами, на припухших губах блуждала слабая, абсолютно обезоруженная улыбка. Альфонсо тяжело опустился рядом, притягивая ее к себе, зарываясь лицом в пахнущие духами и безумием волосы. Сердце колотилось так, словно он только что провел многочасовую операцию на открытом моторе.

Звонкая, настойчивая трель телефонного аппарата в прихожей разорвала эту идиллию с жестокостью скальпеля. Звонили долго, требовательно, с явным намерением поднять хозяина квартиры хоть из-под земли.

Трель черного эбонитового аппарата в коридоре надрывалась с истеричной настойчивостью, присущей лишь партийным бонзам и разгневанному начальству. Звук безжалостно резал вязкую, пропитанную страстью тишину спальни.

Лера вздрогнула. Ее пальцы, только что лениво перебиравшие светлые пряди на затылке хирурга, испуганно напряглись.

– Альфонсо… – она приподнялась на локте, обеспокоенно глядя в сторону полутемного коридора. Смятая простыня соскользнула, обнажая красивую линию плеч. – Ответь. Вдруг из больницы? Или твой отец?

Он даже не пошевелился. Лишь властно и собственнически прижал к себе ее гибкое, все еще горячее тело, зарываясь лицом в разметавшиеся по подушке русые волосы. Вдыхая аромат ее кожи, смешанный с терпким запахом их безумного утра, он лениво прикрыл фиалковые глаза.

– Если это из клиники, значит, наш глубокоуважаемый Николай Иванович наконец-то обнаружил, что в его идеальном советском королевстве не хватает пары французских ампул, – голос звучал хрипло, бархатисто и абсолютно безмятежно. – А если отец… то Гавана далеко, по телефону он меня все равно не достанет.

– Ты сумасшедший, – Лера выдохнула это почти с благоговением, медленно расслабляясь под тяжестью его рук.

Настойчивый звонок, словно поняв абсолютную тщетность своих усилий, захлебнулся собственной яростью и умолк. Вернувшаяся в квартиру тишина показалась еще более глубокой, интимной и надежной.

– Я просто умею правильно расставлять приоритеты, девочка моя.

Длинные пальцы неспешно заскользили по изгибу ее спины, изучая бархатистую кожу. Пусть весь этот забюрократизированный мир бьется в истерике за крепко запертой дверью. Пусть заведующий пьет валерьянку литрами, а парторг в ординаторской точит карандаши для новых доносов. Прямо сейчас, в этой залитой весенним солнцем комнате, не было ни эпохи застоя, ни номенклатуры, ни строгих правил. Был только мужчина, женщина и то звенящее, пьянящее чувство абсолютной свободы, которое трикстер принес с собой из другой жизни.

Альфонсо чуть отстранился, чтобы заглянуть в ее потемневшие глаза, и на его губах вновь заиграла та самая, сводящая с ума хулиганская улыбка заморского принца.

– Завтрак мы безнадежно сожгли, – прошептал он, мягко целуя ее в висок, а затем спускаясь к ключицам. – Боюсь, нам придется остаться в этой постели до самого обеда. Медицинские возражения не принимаются.

Лера тихо, грудно рассмеялась, запрокидывая голову и снова обвивая руками его шею, с готовностью сдаваясь на милость победителя.

Громкий, беспардонный стук в массивную входную дверь разорвал томную, пропитанную негой тишину почти в полдень. Стучали не костяшками пальцев, а чем-то тяжелым – скорее всего, массивным перстнем или набалдашником трости.

Лера недовольно поморщилась во сне и глубже зарылась в подушки, натягивая на обнаженные плечи край пухового одеяла.

Вздохнув, хирург нехотя поднялся с постели. Искать разбросанную по всей квартире одежду или шелковый халат совершенно не хотелось. Рука привычным, небрежным жестом подхватила с пола смятую белоснежную простыню. Одно неуловимое движение – и ткань обернулась вокруг узких бедер на манер античной тоги, оставив открытым рельефный торс. В таком виде, босиком, с растрепанными платиновыми волосами и печатью недавних страстей на лице, он напоминал заскучавшего патриция, к которому посмели вломиться варвары.

Щелкнул английский замок. Дверь распахнулась.

На пороге, тяжело отдуваясь и вытирая багровое лицо клетчатым платком, стоял невысокий, но невероятно тучный мужчина в дорогом, явно пошитом в спецраспределителе сером костюме. Из-за его спины маячила хмурая физиономия водителя-охранника в надвинутой на брови кепке.

– Змиенко? – гость попытался взять быка за рога, рявкнув так, чтобы с порога показать, кто здесь власть и чьи правила игры. Но голос предательски дал петуха.

Взгляд чиновника наткнулся на возвышающегося над ним заморского принца в одной простыне. Наглость, сквозящая в расслабленной позе хирурга, вальяжно прислонившегося плечом к дверному косяку, сбивала с толку. Фиалковые глаза смотрели сверху вниз с таким ледяным, аристократическим высокомерием, что вся партийная спесь незваного гостя мгновенно испарилась.

– Приемные часы в Первой Градской, гражданин, – бархатный баритон прозвучал убийственно спокойно. – А здесь частная территория. И если вы не курьер с ящиком кубинского рома от моего уважаемого батюшки, то вы ошиблись дверью.

Гость нервно сглотнул, воровато оглянувшись на пустую лестничную клетку.

– Альфонсо Исаевич… Мне сказали, вы беретесь за… особые случаи. Без оформления в спецполиклинике. Меня зовут Альберт Геннадьевич, я из министерства внешней торговли.

Трикстер внутри довольно усмехнулся. Внешняя торговля. Загранкомандировки. И паническое нежелание светиться в ведомственной поликлинике, где каждая строчка в медицинской карте рано или поздно ложится на стол товарищам в строгих серых костюмах. Классика жанра.

– Альберт Геннадьевич, – имя было произнесено с легкой, издевательской расстановкой. – Позвольте угадать. Недавняя командировка в братскую республику? Или, может, деловая поездка в Париж? И теперь вас беспокоит жжение, которое совершенно несовместимо со званием примерного семьянина и видного члена партии?

Министерский работник пошел пятнами, цвет которых варьировался от свекольного до пепельно-серого. Охранник за его спиной тактично сделал вид, что оглох и очень заинтересовался побелкой на потолке.

– Откуда… – прохрипел чиновник, судорожно сминая в кулаке платок.

– Элементарная диагностика по цвету лица и бегающему взгляду, – изящная кисть руки поправила узел на импровизированной тоге. – Спешу разочаровать. Я виртуозный хирург, а не венеролог, Альберт Геннадьевич.

– Да нет же! – гость взмолился, переходя на отчаянный, сдавленный шепот. – Какая венерология! Геморрой! Острейший тромбоз узла, сил нет терпеть. Сесть не могу, стоять больно, даже дышать тяжело. А завтра лететь в Бонн, подписывать важнейший контракт на поставку станков! Если лягу в «Кремлевку», меня спишут с рейса, пустят заместителя, а он меня подсидит, как пить дать подсидит! Умоляю, доктор. Любые деньги. Любой дефицит.

Пальцы пианиста задумчиво барабанили по деревянному косяку. Картина складывалась просто восхитительная. Представитель высшей номенклатуры, готовый отдать полцарства за то, чтобы ему без лишнего шума решили крайне деликатную проблему ниже спины. Идеальный пациент для того, кто привык обходить систему и жить исключительно по своим правилам.

– Любой дефицит, говорите? – уголок губ медленно пополз вверх, обнажая ту самую хулиганскую, совершенно дьявольскую улыбку. Смятая простыня на узких бедрах смотрелась сейчас как мантия полноправного короля. – Проходите, Альберт Геннадьевич. Только обувь снимите. Терпеть не могу, когда топчут мой паркет. И отправьте вашего цербера погулять во двор, настоящая медицина не терпит лишних глаз.

Оставив чиновника покорно расшнуровывать заграничные ботинки трясущимися руками, хирург неспешно развернулся и пошел по коридору, чувствуя, как новый день в Советском Союзе начинает играть совершенно изумительными красками.

Просторная гостиная встретила гостя полумраком и запахом дорогого табака. Альфонсо вальяжно опустился в глубокое кожаное кресло, закинув ногу на ногу. Белоснежная простыня ниспадала живописными складками, ничуть не умаляя его поистине королевского величия.

Альберт Геннадьевич, оставшись в одних носках, семенил следом, неловко переминаясь с ноги на ногу. Его пухлые пальцы судорожно теребили пуговицу пиджака.

– Итак, Бонн, – прервал затянувшуюся паузу хирург, сцепив длинные пальцы в замок. – Капиталистический рай, где делают отличные автомобили и потрясающее медицинское оборудование.

– Я… я могу заплатить рублями. Или чеками «Внешпосылторга», – торопливо забормотал чиновник, доставая из внутреннего кармана пухлый бумажник. – Сколько скажете, Альфонсо Исаевич. Пятьсот? Тысячу?

В фиалковых глазах вспыхнул презрительный, холодный огонек.

– Спрячьте вашу макулатуру, Альберт Геннадьевич. Оставьте ее для швейцаров и спекулянтов на Рижском рынке. Мне ваши бумажки совершенно ни к чему. У меня другие расценки.

Чиновник замер, и краска вновь начала отливать от его лица. В советских реалиях отказ от денег при таких деликатных сделках обычно означал только одно – услугу за услугу. А услуги министерства внешней торговли стоили очень дорого и грозили вниманием компетентных органов.

– Что же вы хотите? – упавшим голосом спросил гость.

– Сущую мелочь, – хирург слегка подался вперед, понизив голос до бархатного, гипнотического баритона. – Во-первых, вы привезете мне из ФРГ три упаковки первоклассного шовного материала. Атравматика, самые тонкие нити для сосудистой хирургии. Во-вторых, набор хороших скальпелей из золингеновской стали. И в-третьих…

Альфонсо сделал театральную паузу, наслаждаясь паникой в глазах пациента.

– В-третьих, бутылку настоящего шотландского односолодового виски, выдержкой не менее двенадцати лет. А то от советского коньяка у меня портится настроение, а от плохого настроения могут дрогнуть руки. Согласитесь, при операциях это недопустимо.

Альберт Геннадьевич шумно выдохнул, и его плечи мгновенно опустились от колоссального облегчения. Всего лишь медицинский дефицит и бутылка элитного алкоголя. Для человека его уровня это была даже не плата, а так, мелкие накладные расходы.

– И все? Клянусь партбилетом, привезу в лучшем виде! Прямо из Бонна, диппочтой отправлю, если надо будет!

– Партбилетом клясться не стоит, он вам еще пригодится, – усмехнулся Альфонсо, грациозно поднимаясь из кресла. – А вот если забудете про мой заказ, я лично прослежу, чтобы ваша следующая медицинская проблема стала достоянием гласности на ближайшем партийном собрании. Уговор?

– Уговор, Альфонсо Исаевич! Как перед богом!

– В бога вы не верите по должности, так что давайте полагаться на банальный страх. А теперь, гражданин министр, – тон хирурга мгновенно изменился, став сухим, властным и абсолютно профессиональным. – Снимайте ваши номенклатурные брюки.

Чиновник вздрогнул и затравленно огляделся.

– Прямо здесь?

– Можете в ванной, если там вам обстановка покажется более официальной. Ванная по коридору налево. Снимаете брюки, белье, берете вон то чистое полотенце и ложитесь на кафельный пол, колени подтянув к груди. Я сейчас принесу саквояж с инструментами.

– На пол? – жалобно пискнул Альберт Геннадьевич.

– Хотите на мой антикварный диван? – бровь заморского принца взлетела вверх. – Боюсь, кровь из вашего тромбированного узла не добавит ему шарма. Марш в ванную. И не вздумайте там упасть в обморок, нашатыря у меня дома нет.

Проводив взглядом покорно семенящего чиновника, Альфонсо тихо рассмеялся. Жизнь определенно налаживалась. Он повернулся в сторону спальни, где за приоткрытой дверью, кутаясь в одеяло, тихо хихикала проснувшаяся Лера.

– Не скучай, радость моя, – бросил хирург, лукаво подмигнув ей. – Я только вырежу кусочек номенклатурной гордости и вернусь. Кофе сам себя не сварит.

Глава 3

Просторная гостиная встретила хозяина полумраком и запахом дорогого табака. Альфонсо неспеша прошел к массивному дубовому буфету, достал из недр саквояжа стальной корнцанг и пару блестящих зажимов, сцепив их с характерным, леденящим душу металлическим лязгом.

В ванной комнате было подозрительно тихо. Лишь изредка раздавалось сиплое, прерывистое дыхание человека, прощающегося с остатками номенклатурного достоинства.

Хирург толкнул приоткрытую дверь плечом. Картина, представшая его взору, была достойна кисти сюрреалиста. Грузный Альберт Геннадьевич, в одной расстегнутой на груди рубашке, сидел на корточках посреди импортного кафеля, затравленно глядя на вошедшего снизу вверх.

Фиалковые глаза Альфонсо смерили чиновника долгим, абсолютно нечитаемым взглядом. Инструменты в его руках снова зловеще лязгнули. Альберт Геннадьевич судорожно сглотнул, покрываясь липким потом.

– Вставайте, гражданин министр, – голос заморского принца прозвучал сухо и брезгливо. – И надевайте ваши партийные брюки.

– Но… как же… вы передумали? – голос чиновника сорвался на жалкий фальцет. От перспективы лететь в Бонн с такой болью ему стало дурно. – Я же все отдам! Я чеками…

– Я похож на мясника, Альберт Геннадьевич? – Альфонсо брезгливо бросил инструменты в раковину. – Вы думаете, я позволю вашей номенклатурной крови испортить швы на моем итальянском кафеле? Или буду резать вас без мощной бестеневой лампы и стерильной операционной, рискуя занести сепсис?

Чиновник заморгал, ошарашенно хватаясь за край чугунной ванны, чтобы подняться.

– Но вы же сами сказали… на пол…

– Я проверял степень вашего отчаяния и готовность к сотрудничеству, – на губах Альфонсо вновь заиграла та самая, совершенно дьявольская улыбка. Он вальяжно оперся о дверной косяк, поправляя складки простыни. – Проверка пройдена. Одевайтесь. Мой водитель… то есть, ваш водитель отвезет нас в Первую Градскую. Зайдем через черный ход приемного покоя. Я выделю вам малую операционную, сделаю местную блокаду и вырежу вашу проблему по всем правилам науки, чисто, быстро и в полной тайне.

Альберт Геннадьевич едва не расплакался от облегчения, торопливо натягивая штаны.

– И да, – голос хирурга настиг его уже в коридоре, когда Альфонсо направился обратно в спальню. – Условия нашей сделки остаются в силе. Скальпели, шовный материал и виски. Жду вас в машине через пятнадцать минут. Мне еще нужно выпить кофе и достойно попрощаться с дамой.