Текст книги "Змий из 70х (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

В этот момент официант с безупречной выправкой выставил на стол мельхиоровые кокотницы с обжигающе горячим жульеном, дымящуюся осетрину, украшенную дольками лимона, и глубокую хрустальную икорницу, доверху наполненную черным золотом.

Ал взял бутылку французского шампанского, ловко свернул проволоку и с легким, почти бесшумным хлопком вытащил пробку, не пролив ни капли драгоценного напитка. Золотистая жидкость заиграла мелкими пузырьками в высоких бокалах.

– За нас, – просто сказал Змий, поднимая бокал. – И за то, чтобы в нашем мире всегда находилось время для вот таких выходных. Без крови, без политики и без суеты.

Хрусталь мелодично звякнул. Они пили терпкое, ледяное вино под звуки эстрадного оркестра, который как раз заиграл медленную, обволакивающую композицию. За огромным окном ресторана мела настоящая советская зима, укутывая Арбат белым покрывалом, а здесь, в этом уютном островке тепла, пахло грибами, хвоей и дорогими духами.

Ал отрезал кусочек нежной осетрины, чувствуя, как внутри разливается абсолютное умиротворение. Игры с криминалом подождут. Сегодня он был просто мужчиной, который наслаждался лучшей едой в городе в компании самой прекрасной женщины.

Глава 18

Когда они вышли из тяжелых дубовых дверей «Праги», Москва встретила их звенящей морозной тишиной. Метель, бушевавшая весь день, наконец-то улеглась. На темно-синем, почти бархатном небе выкатился яркий, безупречно круглый диск луны, заливая заснеженный Арбат серебристым, призрачным светом.

Ал открыл перед Лерой пассажирскую дверцу «Волги». Машина за пару часов успела промерзнуть, но мощная печка быстро наполнила салон густым, уютным теплом. Двигатель сыто и ровно урчал.

Они ехали по опустевшим проспектам, не включая радио. В этой тишине, нарушаемой лишь мерным шуршанием шин по укатанному снегу, было столько доверия, что слова казались лишними. Лера положила голову ему на плечо, и Ал вел машину одной рукой, второй бережно поглаживая ее тонкие пальцы.

Не доезжая пары кварталов до дома, он плавно притормозил у заснеженного сквера и заглушил мотор.

– Пройдемся? – тихо предложил хирург, глядя на искрящиеся в лунном свете деревья. – Воздух сегодня такой, что его впору пить.

Лера согласно кивнула, кутаясь в теплый воротник пальто.

Они шли по узкой, протоптанной в глубоком сугробе тропинке. Снег вкусно и звонко хрустел под каблуками. Ал уверенно держал девушку под руку, чувствуя сквозь слои зимней одежды ее живое, родное тепло.

– Знаешь, о чем я думала там, в ресторане? – Лера нарушила тишину, чуть запрокинув голову, чтобы посмотреть в его лицо. Лунный свет делал ее черты еще более точеными, но в темных глазах плескалась абсолютная нежность.

– О том, что осетрина была пересушена? – мягко усмехнулся Ал, стирая случайную снежинку с ее кончика носа.

– О том, какой ты на самом деле, – она не поддержала шутку, ее голос звучал серьезно и глубоко. – Все видят жесткого, непробиваемого гения. Циника, который никого не боится и ни перед чем не останавливается. А я смотрю на тебя и вижу человека, который готов отдать всё ради тех, кого любит. И который прячет огромное сердце за стальной броней и сарказмом.

Ал остановился. Они стояли в самом центре пустого сквера. Вокруг не было ни души, только старые, укрытые тяжелыми белыми шапками липы да желтые нимбы редких фонарей.

Он привлек ее к себе, пряча от легкого ночного морозца.

– Если бы мое сердце было таким огромным, как ты говоришь, я бы не смог резать людей, душа моя, – бархатно ответил Змий, гладя ее по спине. – Но в одном ты права. То, что принадлежит мне, я буду защищать до последнего вздоха.

Лера тихо выдохнула, утыкаясь носом в его теплый шарф.

– Мело, мело по всей земле, во все пределы… – неожиданно, глубоким и очень спокойным голосом произнес Ал, глядя куда-то поверх ее головы на редкие, медленно кружащиеся в воздухе снежинки. – Свеча горела на столе, свеча горела…

Девушка замерла, вслушиваясь в ритм пастернаковских строк, которые в его исполнении звучали не как заученный стих, а как личное, сокровенное признание.

– На озаренный потолок ложились тени, – продолжил он почти шепотом, – скрещенья рук, скрещенья ног, судьбы скрещенья…

– Я никогда не слышала, чтобы ты читал стихи, – прошептала она, поднимая на него сияющие глаза.

– Просто никогда не было подходящего повода, – Ал чуть наклонился. – И подходящей луны.

Он осторожно взял ее лицо в свои большие ладони. Большие пальцы бережно скользнули по ее прохладным щекам. Ал смотрел в ее глаза долгую, бесконечную секунду, прежде чем накрыть ее губы своими.

Поцелуй был долгим, сладким и удивительно нежным. В нем не было привычного властного напора – только глубокая, исцеляющая ласка и вкус терпкого вина, смешанный с морозной свежестью. Лера ответила сразу, доверчиво подавшись вперед и обнимая его за шею. Мир вокруг них сузился до этого заснеженного пятачка света, прерывистого дыхания на двоих и абсолютной, кристальной ясности того, что они есть друг у друга.

Оторвавшись от ее губ, Ал тяжело и счастливо выдохнул, касаясь своим лбом ее лба.

– Пойдем домой, прима. Пока я не заморозил тебя окончательно.

Тяжелая дубовая дверь квартиры мягко, с глухим щелчком захлопнулась, навсегда оставляя за порогом морозную московскую ночь, скрип снега и пронизывающий ветер.

В прихожей было темно, тихо и невероятно тепло. Ал помог Лере снять тяжелое зимнее пальто, повесил его на крючок и чуть задержал ладони на ее озябших плечах, согревая их сквозь тонкую шерсть платья.

Они прошли на кухню, не включая верхний свет. Хирург лишь щелкнул выключателем старенького настенного бра, которое залило тесное помещение уютным, медово-желтым полумраком.

Ал чиркнул спичкой. Под пузатым эмалированным чайником расцвел голубой венчик газового пламени.

Лера опустилась на табурет, уютно подтянув одну ногу к груди, и с мягкой, сонной улыбкой наблюдала за тем, как Змий хозяйничает на ее территории. В его больших, сильных руках, привыкших к холодной стали скальпелей, обычный пузатый заварник из гжельского фарфора казался почти игрушечным.

Хирург достал с полки заветную желтую пачку настоящего индийского чая – того самого, с нарисованным слоном, который Исай неизменно привозил из своих дипломатических поездок. Он щедро насыпал крупнолистовую заварку, обдал ее кипятком и накрыл чайник плотным льняным полотенцем, чтобы терпкий аромат раскрылся в полную силу.

– А теперь, звезда моя, – бархатно произнес Ал, опускаясь на табурет напротив, – маленький сюрприз для закрепления терапевтического эффекта.

Он достал из кармана пиджака небольшую картонную коробочку, перевязанную простым шпагатом. Изящный фокус, который он провернул у стойки кулинарии на первом этаже «Праги», пока метрдотель расшаркивался перед ними на прощание.

Ал потянул за ниточку, раскрывая картонные створки. На вощеной бумаге лежали два безупречных, свежайших эклера, щедро политых глянцевой шоколадной помадкой.

Глаза балерины радостно блеснули. Вся ее строгая театральная диета и жесткие правила главного балетмейстера в эту секунду потеряли всякий смысл.

– Ты настоящий змей-искуситель, – тихо рассмеялась Лера, забирая один эклер тонкими пальцами. – Если Геннадий узнает, чем меня кормит лучший хирург столицы посреди ночи, у него точно случится тот самый инфаркт.

– Пусть только попробует, – усмехнулся Ал, разливая по фарфоровым чашкам обжигающий, темно-янтарный чай. Кухня моментально наполнилась густым ароматом благородного листа и легкими нотками бергамота. – Я выпишу тебе официальную справку. Шоколад жизненно необходим для восстановления нервной системы после общения с советской богемой. Диагноз окончательный и обжалованию не подлежит.

Лера откусила кусочек. Хрупкое заварное тесто легко поддалось, а нежный, тающий сливочный крем оказался просто невероятным. Она прикрыла глаза от удовольствия, запивая сладость горячим чаем.

Ал смотрел на нее поверх своей чашки, чувствуя, как где-то в груди разливается абсолютный, железобетонный покой. Ему ничего не хотелось менять в этом моменте. Ни звука вьюги, едва слышно завывающей за двойными рамами, ни вкуса крепкого чая, ни этого теплого света бра, отражающегося в ее темных волосах.

Он протянул руку и мягко стер подушечкой большого пальца крошечную каплю шоколадной помадки с уголка ее губ.

Они сидели на маленькой советской кухне до самой глубокой ночи, пили чай, делили на двоих сладкие эклеры и говорили о какой-то совершенно неважной, но такой нужной чепухе, пока сон окончательно не сморил Леру прямо за столом, и Алу не пришлось бережно нести свою уснувшую приму на руках в теплую постель.

Утро понедельника прокралось в спальню робким, жемчужно-серым светом, путаясь в тяжелых складках портьер. За окном, за толстым стеклом с причудливыми морозными узорами, уже начинал глухо шуметь просыпающийся город, но здесь, под тяжелым пуховым одеялом, время словно застыло в густой, обволакивающей янтарем тишине.

Ал проснулся первым. Это была старая, въевшаяся в подкорку врачебная привычка – открывать глаза за секунду до звонка будильника, мгновенно сбрасывая с себя остатки сна. Но сегодня старый механический «Слава» на прикроватной тумбочке молчал, великодушно подарив им еще немного бесценного времени.

Мужчина повернул голову. Лера спала совсем рядом, доверчиво уткнувшись носом в его плечо. Ее рыжие волосы раскинулись по белой наволочке небрежным, восхитительным шелком. Во сне она казалась еще более хрупкой, беззащитной, лишенной той железной театральной выправки, которую вынуждена была носить каждый день.

Ал чуть повернулся на бок, опираясь на локоть, и замер, просто любуясь ее точеным профилем, длинными тенями от ресниц на скулах и мерным, спокойным дыханием. В груди разливалось теплое, тягучее чувство абсолютной правильности происходящего.

Он медленно, стараясь не спугнуть этот хрупкий утренний покой, провел костяшками пальцев по ее обнаженному плечу. Кожа была теплой и бархатистой. Ал наклонился и оставил легкий, невесомый поцелуй на ее ключице. Затем еще один – чуть выше, на тонкой шее, там, где билась синяя жилка.

Девушка тихонько вздохнула во сне и неосознанно потянулась к источнику тепла, чуть приоткрыв губы.

Ал улыбнулся краешком губ. Он осторожно убрал непослушную прядь с ее лица и прикоснулся губами к мочке ее уха, чувствуя дразнящий, едва уловимый аромат ванили, который, казалось, впитался в саму ее суть.

– Просыпайся, моя прима, – почти беззвучно, на одной лишь вибрации голоса выдохнул он ей прямо в ушко.

Лера сладко потянулась, не открывая глаз, и ее руки привычно обвились вокруг его шеи. Она потерлась щекой о его небритую, колючую щеку, издав тихий, уютный звук, похожий на мурлыканье.

– Еще пять минут… – сонно пробормотала она, окончательно прячась в его объятиях. – Там холодно.

– Здесь тепло, – бархатный баритон Ала звучал обволакивающе нежно. Он крепче прижал ее к себе, зарываясь лицом в густую копну ее волос, и, повинуясь какому-то внезапному, светлому порыву, зашептал, едва касаясь губами ее виска:

– Только встречу улыбку твою,

Или взгляд уловлю твой отрадный, —

Не тебе песню любви я пою,

А твоей красоте ненаглядной…

Лера медленно распахнула свои глубокие, темные глаза. Остатки сна мгновенно улетучились, уступив место искреннему, трепетному удивлению. Она чуть отстранилась, чтобы заглянуть в его лицо. Фиалковые глаза хирурга смотрели на нее с такой неприкрытой, обезоруживающей любовью, что у нее перехватило дыхание.

– Фет? – тихо спросила она, и на ее губах расцвела самая светлая, счастливая улыбка. – Доктор Змиенко, вы решили окончательно свести меня с ума поэзией?

– Я просто констатирую медицинские факты, Валерия, – Ал усмехнулся, его взгляд скользнул по ее лицу, задерживаясь на губах. – И прописываю вам интенсивный курс утренней терапии.

Он не дал ей ответить, накрыв ее губы долгим, тягучим поцелуем. В нем смешались утренняя лень, тепло согретой постели и та самая всепоглощающая нежность, которую этот жесткий, ироничный мужчина берег только для нее одной. Лера ответила со всей пылкостью, зарываясь тонкими пальцами в его темные волосы и чувствуя, как мир за пределами их спальни окончательно перестает существовать.

Это было их личное, безупречное утро, наполненное тихим шепотом, теплом скрещенных рук и абсолютной уверенностью в том, что новый день не сможет разрушить их тихую, отвоеванную у суетливой столицы гавань.

Идиллию разорвал безжалостный, хриплый звон будильника, который Ал всё-таки завел с вечера. Стрелки на стареньком циферблате неумолимо показывали половину восьмого.

Лера охнула, резко вырываясь из теплых объятий, и подскочила на кровати, путаясь в смятых простынях.

– Мы чудовищно опаздываем! – она в панике метнулась к стулу, на котором со вчерашнего вечера сиротливо висело ее платье. – Если я сорву утренний прогон с оркестром, Геннадий Эдуардович точно отправится в реанимацию, и спасать его придется уже тебе!

Ал лениво потянулся, закидывая руки за голову, и с откровенным, голодным удовольствием наблюдал, как балерина мечется по спальне. Ее обнаженная спина с идеальной, точеной линией позвоночника сводила с ума.

– Пусть скажет спасибо, что его первая прима вообще почтит этот храм искусства своим присутствием, – хрипловато, со сна отозвался хирург.

Он нехотя поднялся, накинул брюки и шагнул к ней. Лера как раз пыталась застегнуть непослушные крючки бюстгальтера, тихо чертыхаясь себе под нос. Ал мягко перехватил ее руки, убирая их в стороны, и его длинные, горячие пальцы скользнули по ее лопаткам. Он неспешно застегнул белье, но руки убирать не стал, плавно спускаясь к тонкой талии и привлекая девушку к себе, прижимаясь широкой грудью к ее спине.

– Ал, пусти… – Лера рвано выдохнула, откидывая голову ему на плечо. Вся ее паника начала стремительно таять под его уверенными, обжигающими прикосновениями. – Мне нужно краситься. И собирать сумку. Театр рухнет.

– Театр стоял двести лет и простоит еще полчаса, – бархатно прошептал он, оставляя влажную дорожку поцелуев на ее шее. Его руки скользнули ниже, поглаживая кружево белья. – А вот Третья городская больница вполне может подождать своего ведущего специалиста. Там сейчас всё равно планерка. Борис Ефимович пьет валерьянку и читает всем нотации. Скука смертная.

Лера тихо застонала, разворачиваясь в его руках. Ее темные глаза потемнели еще больше, зрачки расширились. Она обхватила его за шею, притягивая к себе для жадного, глубокого поцелуя. Отчаянная спешка смешалась с вспыхнувшим желанием, превращая сборы в настоящий пожар.

Ал сжал ее бедра, легко приподнимая и усаживая прямо на прохладный полированный край трюмо. Звякнули рассыпавшиеся шпильки.

– Ты невыносим, Змиенко, – прошептала она в самые губы, тяжело дыша и путаясь пальцами в его темных волосах. – Нас обоих уволят по статье за нарушение трудовой дисциплины.

– Я лично выпишу нам обоим больничный. Постельный режим. Строго по медицинским показаниям, – он усмехнулся, его губы скользнули по ее ключицам, заставляя девушку выгнуться навстречу.

Воздух в спальне стал густым и горячим. Забытый на кухне кофе угрожающе шипел, готовый сбежать из турки, а стрелки часов продолжали свой неумолимый бег.

Внезапно с улицы донесся резкий, протяжный гудок грузовика, пробившийся даже сквозь двойные рамы. Этот резкий звук из внешнего мира подействовал как ушат холодной воды.

Лера вздрогнула и, неимоверным усилием воли оторвавшись от Ала, спрыгнула с трюмо.

– Всё! Хватит! – она тяжело дышала, поправляя растрепавшиеся волосы, а на щеках горел яркий, совершенно не морозный румянец. – Если мы сейчас не остановимся, мы не выйдем из этой квартиры до вечера. А у меня премьера через пять дней!

Ал с сожалением выдохнул, проводя рукой по лицу, и криво усмехнулся, признавая поражение.

– Твоя взяла, балерина. Искусство требует жертв.

Сборы ускорились до предела, напоминая слаженный танец. Ал быстро влез в свежую, хрустящую рубашку, не глядя завязывая идеальный узел галстука. Лера в это время вихрем пронеслась по комнате, влезая в платье и собирая в сумку пуанты и термос.

На кухне они столкнулись у плиты. Ал спас сбегающий кофе, щедро плеснул обжигающий напиток в две чашки. Они выпили его стоя, обжигаясь, переглядываясь и не в силах сдержать улыбок. Между ними всё еще искрило так, что можно было зажечь спичку.

В прихожей хирург рывком накинул на плечи свое кашемировое пальто и помог Лере влезть в тяжелую зимнюю одежду. Уже открывая входную дверь, он прижал ее к косяку, быстро, но собственнически целуя в губы.

– Вечером я заберу тебя из театра, – его баритон звучал хрипло и обещающе. – И мы продолжим наш… консилиум.

– Ловлю на слове, доктор, – Лера лукаво блеснула глазами и первая шагнула за порог, в холодное, суетливое московское утро.

Морозный воздух обжег лицо, стоило Алу выйти из подъезда. Москва встречала утро понедельника густым снегопадом и деловитой суетой. Дворники ожесточенно скребли широкими лопатами по асфальту, а спешащие на работу люди кутались в тяжелые воротники, оставляя за собой облачка белого пара.

Черная «Волга» ждала своего хозяина у тротуара, припорошенная за ночь свежим снегом. Ал привычным жестом смахнул пушистую шапку с лобового стекла, открыл тугую дверцу и опустился на промерзшее кожаное сиденье.

Мотор завелся с пол-оборота, ответив сытым, ровным рокотом. Пока печка набирала силу, прогоняя по салону первые волны тепла, хирург потянулся к приборной панели. Его длинные пальцы крутнули блестящую ручку штатного приемника.

Раздался тихий щелчок, короткое шипение эфира, и салон наполнился знакомыми позывными радиостанции «Маяк». Следом зазвучал поставленный, до скрипа правильный голос диктора, вещающий о перевыполнении плана на металлургическом комбинате и надвигающемся антициклоне. Ал чуть поморщился и покрутил колесико настройки правее, уходя с официальной волны. Сквозь легкий треск пробился густой, бархатный баритон Муслима Магомаева, поющий о снеге и любви. Идеальный фон для такого утра.

Машина плавно тронулась с места, вливаясь в неспешный поток советских автомобилей на заснеженном Садовом кольце.

Ал вел «Волгу» расслабленно, одной рукой придерживая тонкий руль. В салоне пахло бензином, нагретым металлом и едва уловимым ароматом сладкой ванили, который Лера оставила на его пиджаке во время их сумасшедших утренних сборов. Хирург чуть заметно улыбнулся, вспоминая ее расширенные от желания глаза, сбивчивое дыхание и то, как отчаянно она цеплялась за его плечи. Это дикое, искрящее напряжение заряжало его энергией лучше любого, даже самого крепкого кофе.

Но чем ближе черная машина подъезжала к монументальному зданию Третьей городской больницы, тем стремительнее менялся взгляд доктора Змиенко.

Мягкая, домашняя поволока бесследно исчезала. В фиалковых глазах появлялась та самая ледяная, хирургическая сталь, перед которой трепетали и партийные боссы, и криминальные авторитеты. Он оставлял романтику и нежность за пределами кованой больничной ограды. Там, за тяжелыми дверями приемного покоя, не было места лирике. Там ждала кровь, чужой страх и его личная, азартная битва со смертью.

Ал припарковал машину на служебной стоянке у главного входа, заглушил мотор и оборвал песню на полуслове. Он поправил воротник кашемирового пальто, взял с пассажирского сиденья кожаный портфель и уверенно шагнул навстречу новому рабочему дню.

Кабинет главного врача Третьей городской больницы встретил Ала тяжелым, спертым духом, в котором причудливо смешались запахи канцелярской пыли, свежей типографской краски утренней «Правды» и резкий, въедливый аромат корвалола.

Борис Ефимович сидел во главе длинного полированного стола, покрытого зеленым сукном, и нервно, ожесточенно протирал массивные роговые очки замшевой салфеткой. Под его воспаленными глазами залегли глубокие тени – судя по всему, выходные у начальства выдались крайне скверными.

По обе стороны от главврача, словно два монументальных, но изрядно потрепанных временем изваяния, восседали столпы местной медицины – профессора Коган и Давыдов. Эти мастодонты советской хирургии, увешанные регалиями и привыкшие работать строго по утвержденным Минздравом протоколам, смотрели на вошедшего Ала с плохо скрываемой смесью глухого раздражения и затаенного страха.

Ал неспешно закрыл за собой тяжелую дубовую дверь. На нем был безупречно выглаженный белоснежный халат, накинутый поверх дорогой импортной рубашки. Он прошел к столу и, проигнорировав приглашающий жест главврача сесть на свободный стул в ряду, вальяжно опустился в глубокое кожаное кресло у самого окна, закинув ногу на ногу.

– Доброе утро, коллеги, – баритон Змия прозвучал обволакивающе спокойно, резко контрастируя с наэлектризованной атмосферой кабинета. – Судя по вашим лицам, мы не план перевыполнения обсуждать собрались. Кого на этот раз не поделили с горздравом?

Борис Ефимович шумно выдохнул, водрузив очки на переносицу. Его пальцы заметно подрагивали, когда он пододвинул к центру стола пять пухлых картонных папок с историями болезни.

– Альфонсо Исаевич… выходные были просто катастрофическими, – начал главврач, и в его голосе явственно проступили извиняющиеся нотки. – По скорой и по спецлиниям поступили пятеро тяжелейших больных. От двоих уже открыто отказались в Первой Градской, сославшись на отсутствие мест. Еще троих привезли напрямую к нам по звонку сверху. Ситуация… критическая.

Профессор Коган, грузный мужчина с седой эспаньолкой, тяжело откашлялся и вступил в разговор, перебивая начальство:

– Ситуация не критическая, Альфонсо Исаевич. Она абсолютно безнадежная. Мы с Марком Яковлевичем изучили анамнез и снимки. Хирургическое вмешательство во всех пяти случаях нецелесообразно. Риск летальности на столе превышает девяносто процентов. Если мы возьмем их в операционную и они там останутся, отделение не просто лишат премии. Нас всех отправят под трибунал, учитывая статус некоторых… пациентов.

Ал чуть приподнял бровь. Он медленно достал из кармана халата помятую пачку «Винстона», вытащил сигарету и, не спрашивая разрешения, с сухим щелчком чиркнул бензиновой зажигалкой.

Профессора возмущенно переглянулись – курить в кабинете главврача строжайше запрещалось, но сделать замечание этому молодому, пугающе гениальному выскочке никто так и не решился. Сизый дым медленно поплыл к высокому потолку.

– Продолжайте, Марк Яковлевич, – Ал стряхнул пепел в хрустальную пепельницу, стоявшую на краю стола. – Огласите весь список тех, кого вы решили похоронить заживо ради красивой квартальной отчетности.

Лицо профессора Давыдова пошло красными пятнами от нанесенного оскорбления, но он сжал челюсти и потянулся к папкам, сухо, протокольным тоном зачитывая диагнозы:

– Первый. Солист филармонии. Множественные оскольчатые переломы гортанных хрящей после ДТП. Единственный выход по протоколу – экстренная трахеостомия с удалением связок. Жить будет, петь и говорить – никогда.

Второй. Слесарь с оборонного. Осколок станины в грудной клетке. Уперся в дугу аорты. Одно движение скальпелем – и массивное кровотечение, которое мы не остановим.

Третий. Врожденная патология кишечника с некрозом. Ребенок номенклатурного работника высшего звена. Мальчик неоперабелен в силу возраста и потери веса.

Четвертая. Женщина, двадцать шесть лет. Обширное внутреннее кровотечение по гинекологии. Мы предлагаем радикальную экстирпацию, чтобы спасти жизнь, но родственники угрожают судом.

И пятый… – профессор запнулся, бросив быстрый взгляд на бледного главврача. – Пятый в спецблоке. Сопровождение из комитета. Проглотил инородный предмет, капсулу с неизвестным химикатом. Капсула застряла у привратника желудка. Оперировать вслепую, не зная свойств вещества, – самоубийство для всей бригады.

Давыдов захлопнул последнюю папку и скрестил руки на груди, словно отгораживаясь от этих проблем.

– Вы понимаете, Альфонсо Исаевич? Это пять гарантированных трупов в нашей статистике. Мы настаиваем на консервативной поддерживающей терапии. Пусть природа… сама возьмет свое.

В кабинете повисла вязкая, тяжелая тишина. Было слышно лишь, как монотонно тикают большие настенные часы да как с улицы доносится приглушенный снегопадом гул машин.

Ал сделал последнюю, глубокую затяжку, затушил окурок и медленно поднялся из кресла. Он не спеша подошел к столу и одним уверенным, властным движением сгреб все пять картонных папок в свои большие ладони.

Фиалковые глаза хирурга смотрели на присутствующих светил медицины с таким нескрываемым, ледяным презрением, что Борис Ефимович невольно вжался в спинку своего стула.

– Вы не врачи, господа, – баритон Ала зазвучал тихо, но в нем лязгнула беспощадная сталь. – Вы бухгалтеры. Вы сидите здесь, протираете штаны на консилиумах и считаете проценты летальности, пока там, за стеной, пять человек ждут, что их спасут. Вы боитесь крови, боитесь начальства и боитесь брать на себя ответственность.

Профессор Коган попытался было вскочить, багровея от ярости:

– Да как вы смеете! Вы забываетесь, молодой человек!

– Сядьте! – рявкнул Змий так, что хрустальная пепельница на столе жалобно звякнула. Старый хирург тяжело рухнул обратно на стул, ошеломленный этой сокрушительной, животной силой, исходившей от Ала.

Ал перевел взгляд на главврача, и его голос снова стал обманчиво бархатным, отполированным до блеска.

– Борис Ефимович. Готовьте операционные. Все три, которые у нас есть. Отмените все плановые вмешательства на сегодня. Выделите мне в бригаду Катерину, двух лучших анестезиологов и двойной запас крови всех групп из хранилища.

– Альфонсо Исаевич… вы… вы берете их всех? Сразу? – пролепетал главврач, чувствуя, как по спине струится холодный пот. – Но это же… это безумие. Вы не выдержите такой нагрузки, это пятнадцать часов у стола минимум! А если кто-то из них…

– Если кто-то из них умрет, это будет на моей совести. А не на вашей бумажной статистике, – жестко оборвал его Ал, разворачиваясь к двери. – А теперь извините. У меня много работы, а вы отнимаете мое время.

Он вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. В душной приемной его уже ждали чужая боль и чужой страх, но внутри Ала закипал тот самый, ни с чем не сравнимый первобытный азарт. Он был один против всей системы, против пяти смертных приговоров, и он был готов доказать этому времени, на что способен настоящий хирург.

Глава 19

Свет огромной бестеневой лампы безжалостно бил по глазам, выхватывая из стерильного полумрака операционной лишь кроваво-красный квадрат рабочего поля.

Ал стоял у стола, подняв вымытые по локоть руки, пока санитарка торопливо завязывала на его спине тесемки хрустящего, пахнущего автоклавом халата. Катенька, бледная, но предельно собранная, сноровисто натягивала на его длинные пальцы тонкие резиновые перчатки.

На столе лежал мужчина. Его шея представляла собой сплошное, пульсирующее багровое месиво – результат страшного удара о рулевую колонку «Москвича».

– Давление восемьдесят на пятьдесят, падает, – глухо доложил из-за ширмы Семен Маркович, седой анестезиолог с лицом уставшего бульдога. Он нервно качал черный резиновый мешок наркозного аппарата. – Альфонсо Исаевич, тут нечего собирать. Щитовидный хрящ раздроблен в крошку. Ставлю трубку, удаляем остатки связок и глушим кровотечение, иначе он у нас прямо сейчас на столе останется.

Ал подошел вплотную к пациенту. Его взгляд, холодный и абсолютно отрешенный от чужой паники, сканировал рану с точностью рентгеновского аппарата. В двадцать первом веке такую травму оперировали бы под микроскопом, используя лазер и тончайшие титановые нити. Здесь, в тысяча девятьсот семидесятом, у него был только кусок заточенной стали, допотопный шелк и собственный глазомер.

– Если вы поставите сюда трубку, Семен Маркович, вы навсегда лишите страну лучшего тенора, – баритон Ала прозвучал тихо, но под сводами операционной этот шепот ударил по ушам сильнее крика. – Катюша. Скальпель номер пятнадцать. Пинцет. И самый тонкий шелк, что у нас есть.

– Альфонсо Исаевич, но по протоколу горздрава… – попытался возмутиться анестезиолог.

– По протоколу вы сейчас следите за давлением и не дышите мне под руку, – ледяным тоном отрезал Змий. – Скальпель.

Холодная рифленая рукоятка легла в его ладонь. Ал склонился над столом.

С этой секунды время в операционной остановилось. Осталось только мерное шипение кислородного баллона и короткие, рубленые команды хирурга.

Ал работал с пугающей, нечеловеческой скоростью. То, что советская медицина считала кровавой кашей, не подлежащей восстановлению, его пальцы методично превращали обратно в сложный анатомический механизм. Он не резал – он раздвигал ткани с ювелирной точностью, находя в этом месиве уцелевшие пучки нервов и крошечные осколки гортанных хрящей.

Катенька не успевала моргать. Она подавала инструменты на чистой мышечной памяти, завороженно глядя, как длинные пальцы хирурга обычным, грубым зажимом составляют микроскопическую мозаику голосовых связок. Это противоречило всем законам хирургии, которым ее учили в медицинском училище.

– Отсос. Москит. Еще один, – Ал бросал слова не глядя, его фиалковые глаза потемнели от колоссального напряжения. На высоком лбу выступили крупные капли пота. Санитарка тут же промокнула их жесткой марлевой салфеткой, не смея издать ни звука.

– Давление девяносто на шестьдесят… держится, – в голосе старого анестезиолога прорезались нотки абсолютного, первобытного шока. Он смотрел на циферблаты приборов, не веря собственным глазам. – Кровопотеря останавливается.

– Игла. Шелк, – коротко скомандовал хирург.

Начался самый адский этап. Сшить разорванные голосовые связки так, чтобы на них не образовался грубый рубец, было практически невозможно без специальной оптики. Ал делал это вслепую, чувствуя натяжение нити подушечками пальцев сквозь тонкую резину перчаток. Каждое движение его кисти было выверено до доли миллиметра. Одно микроскопическое дрожание руки – и золотой голос филармонии превратится в хриплый, каркающий шепот инвалида.

Но руки Змия не дрожали. Они были идеальным, совершенным механизмом, безраздельно подчиненным стальной воле своего хозяина.

Спустя сорок минут непрерывного, изматывающего напряжения Ал сделал последний, закрепляющий узел и отложил иглодержатель. Металл со звонким стуком упал на лоток.

Хирург медленно выпрямился, разминая затекшие плечи.

В операционной висела звенящая, благоговейная тишина. Анатомия гортани была восстановлена с пугающей безупречностью. Кровотечение полностью прекратилось.

– Дышит сам. Связки целы, – глухо констатировал Ал, отступая от стола. Он стянул окровавленные перчатки и брезгливо бросил их в эмалированный таз. – Шейте кожу и фасции, Катерина. Косметическим швом, как я показывал. Пациент человек публичный, ему шрамы от уха до уха ни к чему.