Текст книги "Змий из 70х (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Вика уверенно провела Ала внутрь. Они спустились в подвал, прошли через несколько бронированных дверей и оказались в просторном помещении, которое разительно отличалось от убогого подъезда.

Это был настоящий притон, но обставленный с какой-то дикой, варварской роскошью. Тяжелые ковры на стенах, хрустальные люстры, низкие столики, уставленные дорогим алкоголем и деликатесами. В воздухе висел густой запах табака, марихуаны и страха.

В центре комнаты, на кожаном диване, лежал грузный мужчина с лицом, испещренным шрамами. Его рубашка была залита кровью, лицо побледнело, дыхание было прерывистым и хриплым. Вокруг него суетились несколько человек, но они явно не знали, что делать.

Увидев Ала и Вику, один из мужчин, с золотой цепью толщиной в палец, шагнул вперед.

– Это он? – его голос был хриплым и угрожающим. – Ты сказала, что он лучший.

– Самый лучший в этом Союзе, Бахыт, – спокойно ответила Вика, отступая на шаг и прячась за спину Ала.

Казахский авторитет внимательно посмотрел на хирурга фиалковыми глазами, в которых читалась лишь холодная, профессиональная собранность.

– Послушай, док. Наш босс умирает. Пуля застряла где-то внутри. Если ты его спасешь – получишь столько денег, сколько не видел в своей жизни. Если нет…

Бахыт медленно достал из-за пояса револьвер. Старый, потертый «Наган». Он открыл барабан, высыпал патроны на стол, оставив только один. Затем крутанул барабан с сухим, зловещим щелчком и защелкнул его.

– Ты сыграешь с нами в русскую рулетку, док. Один выстрел. Если выживешь – приступаешь к операции. Если нет – значит, такова судьба. Нам нужен врач, который не боится смерти.

В комнате повисла звенящая, вязкая тишина. Ал чувствовал, как Вика за его спиной замерла, не дыша. Это был ее план. Она хотела проверить его, сломать, заставить почувствовать свою власть. Но она плохо знала доктора Змиенко.

Ал вальяжно закинул ногу на ногу и посмотрел на Бахыта. В его глазах не было ни капли страха. Только легкая, ироничная усмешка. В своей прошлой жизни, в двадцать первом веке, он видел и не такое. И эти бандитские понты вызывали у него лишь скуку.

– Ты серьезно? – баритон Ала прозвучал тихо, но с такой ледяной, сокрушительной властью, что казахский авторитет невольно моргнул. – Ты предлагаешь мне, человеку, который каждый день держит в руках чужие жизни, сыграть в эту детскую игру? Ты думаешь, что этот кусок железа может меня испугать?

Ал резко подался вперед, выхватил револьвер из рук Бахыта. Бандит даже не успел среагировать. Хирург приставил дуло к своему виску, не отрывая взгляда от опешившего казаха.

– Ты хочешь знать, боюсь ли я смерти? – Ал усмехнулся. – Я вижу ее каждый день. Я вырезаю ее из людей, я борюсь с ней до последнего вздоха. Я не боюсь смерти, Бахыт. Я презираю ее.

Он нажал на спусковой крючок. Сухой, резкий щелчок бойка ударил по пустому патроннику. Барабан прокрутился.

В комнате раздался коллективный вздох облегчения. Бахыт побледнел, в его глазах появилось уважение, смешанное с ужасом.

– А теперь, – Ал небрежно бросил револьвер на стол, – убери эту игрушку и дай мне работать. Если твой босс умрет, я лично всажу тебе пулю в лоб.

Бандиты суетливо бросились выполнять его приказы.

Ал подошел к раненому авторитету. Пуля застряла глубоко, задев кишечник и крупный сосуд. Ситуация была критической. Без современного оборудования, без наркоза, без стерильной операционной…

Но Змий видел то, чего не замечали другие. Сквозь грязную рубашку и запекшуюся кровь его опыт разглядел единственный безопасный путь к сердцу проблемы. Тот самый ювелирный маршрут, который казался невозможным.

Он действовал быстро, четко, на одних лишь интуиции и мышечной памяти. Тяжелые бандитские ножи в его чутких руках превратились в точнейшие скальпели. Он не обращал внимания на гнетущую атмосферу притона, на угрожающие взгляды казахской мафии. Существовал только этот человек, пульсирующая артерия и его гениальные руки.

Жар от ламп плавил воздух. Пот заливал глаза.

– Грязь, – коротко скомандовал хирург.

Один из казахов тут же промокнул его лицо грязным платком, не сбив ни на секунду идеальный ритм операции.

Спустя час, Ал вытащил измученную пулю. Она со звоном упала в хрустальную пепельницу. Кровотечения не было. Умирающий авторитет сделал глубокий, ровный вдох.

Ал шумно выдохнул, чуть отстраняясь от дивана. Он поднял потемневшие от напряжения фиалковые глаза.

Казахский босс, придя в себя, посмотрел на Ала с нескрываемым благоговением.

– Ты… ты бог, док… просто бог.

– Никаких богов, – Ал устало улыбнулся, вытирая руки. – Только знание анатомии и твердая рука. Он будет жить. Если вы будете соблюдать мои назначения. Вы оба сработали блестяще.

Он обернулся, чтобы найти Викторию. Но она исчезла. Как призрак. Как наваждение. В притоне царил хаос, бандиты радовались спасению босса, но той, которая втянула его в этот криминал, не было и следа.

Ал вышел через служебный вход на морозную улицу. Снегопад так и не прекратился, укрывая спящую Москву густым, искрящимся в желтом свете фонарей покровом. Вьюга за двойными рамами продолжала завывать свою зимнюю песню,.

Ледяной ветер ударил в лицо наотмашь, выбивая из легких спертый, пропитанный кровью и сизым табаком воздух подвала. Ал стоял посреди глухого заснеженного двора на окраине Москвы, тяжело и прерывисто дыша.

Ни черной правительственной «Чайки», ни роскошной собольей шубы.

Виктория Дюшер растворилась в густой метели так же виртуозно, как и появилась, оставив его одного на морозе. Она получила всё, что хотела: спасла нужного человека, сохранила дипломатические контракты и в очередной раз доказала, как легко может дергать за ниточки лучшего хирурга столицы.

Мужчина похлопал по карманам вельветового пиджака, достал помятую пачку «Винстона» и чиркнул зажигалкой. Только сейчас, когда бешеная, звенящая доза адреналина начала медленно отпускать тело, он заметил, как мелко дрожат его длинные пальцы.

Ал глубоко затянулся, выпуская в черное морозное небо густую струю дыма, и прикрыл глаза.

Вика сыграла на нем, как на первоклассном инструменте. Она безошибочно ударила в самую уязвимую точку доктора Змиенко – его колоссальное, непомерное честолюбие. Ведь он мог просто развернуться. Мог послать Бахыта с его ржавым револьвером к черту. В конце концов, это были не его проблемы и не его мир.

Но его эго, его упрямая привычка быть абсолютным богом в операционной и держать саму смерть за горло снова взяли верх.

Хирург криво усмехнулся, стряхивая пепел в чистый, нетронутый сугроб. Игры на грани фола стали для него самым сильным наркотиком. Там, в двадцать первом веке, он вытаскивал с того света элиту ради астрономических сумм на счетах. Здесь – лез под дуло пистолета в грязном бандитском притоне просто для того, чтобы доказать превосходство своего разума и своего характера над кучкой вооруженных отморозков.

«Однажды это тебя прикончит, Змий», – мрачно подумал он, глядя на размытые желтые нимбы уличных фонарей сквозь пелену непрекращающегося снегопада. – «Твоя гордыня, этот вечный кураж и уверенность в собственной неуязвимости рано или поздно загонят тебя в могилу. Одно неверное слово, один осекшийся патрон – и никакие знания из будущего не спасут твою гениальную голову от пули в лоб».

Мороз начал пробирать до самых костей, забираясь под тонкую ткань пиджака.

Ал бросил окурок под ноги и яростно растер его ботинком. Ему жизненно необходимо было домой. Туда, где пахло ванилью и заваренным чабрецом, где в теплом полумраке его ждала Лера. Сейчас только она была его единственной настоящей защитой – и от этого холодного, безумного мира, и от его собственных разрушительных демонов.

Молча поднял воротник пальто, пряча подбородок от колючего московского ветра, и медленно, совершенно не таясь, зашагал по пустынному проспекту. Снег мерно и сухо хрустел под подошвами его ботинок, отмеряя каждый шаг. Торопиться было некуда. Огромный город только-только начинал просыпаться, кутаясь в сизые утренние сумерки и густую пелену метели.

Адреналин, еще недавно кипевший в крови, постепенно выгорал, оставляя после себя сосущую пустоту и странную, почти философскую ясность ума. Ал шел, засунув озябшие руки глубоко в карманы, и думал о том, в какой абсурдный, сюрреалистичный лабиринт превратилась его жизнь.

Гениальный хирург из двадцать первого века, застрявший в теле сына всемогущего советского дипломата. Человек, который вчера ночью творил чудеса под бестеневыми лампами правительственной клиники, а сегодня утром резал казахского авторитета под дулом револьвера. И всё это – с неизменной, высокомерной ухмылкой на губах, балансируя на самом краю пропасти.

Мысли неизбежно скользнули к Виктории.

Ал криво усмехнулся, глядя, как пар от его дыхания растворяется в морозном воздухе. Какая всё-таки дикая, извращенная ирония судьбы. Они с Исаем, отцом и сыном, которые на дух друг друга не переносят, делят постель с одной и той же женщиной. Исай покупает ей собольи шубы и решает через нее свои вопросы, теша старческое самолюбие, а Ал… Ал просто берет то, что хочет, наслаждаясь этой порочной связью отчасти назло всемогущему родителю, отчасти потому, что устоять перед этой зеленоглазой бестией было выше мужских сил.

Но Вика была далеко не просто красивой куклой при влиятельном покровителе.

Она разыграла эту утреннюю партию как настоящий гроссмейстер. Пришла, улыбнулась своими колдовскими глазами, вильнула бедрами и безошибочно ударила в самое слабое место – в его раздутое эго. Она прекрасно знала, что доктор Змиенко ни за что не отступит перед вызовом. Знала, что он скорее нажмет на курок приставленного к виску нагана, чем признает свое поражение перед кучкой бандитов.

Какая же сучка, с невольным, искренним восхищением подумал хирург, сворачивая в узкий, заснеженный переулок. Расчетливая, меркантильная, играющая чужими жизнями сучка. Но какая же феноменальная умница.

Она ведь всё просчитала до миллиметра. И спасение нужного дипмиссии человека, и то, как Ал возьмет ситуацию под абсолютный контроль, и даже свой собственный бесшумный уход. Виктория Дюшер плела интриги не хуже самого Исая, только делала это изящнее, тоньше, прикрываясь бархатным смехом и дурманящим шлейфом французских духов.

Ал почувствовал, как мороз окончательно пробрался сквозь ткань пиджака, сковывая уставшие мышцы. Игры с Викторией были обжигающе острыми, они щекотали нервы и тешили гордыню, но всегда оставляли после себя липкое чувство опасности.

Ключ с тихим, металлическим щелчком повернулся в замочной скважине. Ал толкнул тяжелую дубовую дверь и переступил порог своей квартиры, окончательно отсекая от себя заснеженную Москву.

Внутри стояла гулкая, стылая тишина. Ровно та же самая тишина, которую несколько часов назад разорвал настойчивый звонок Виктории.

Ал медленно стянул промерзшее пальто, небрежно бросил его на банкетку в прихожей и прошел в спальню.

Постель была всё так же смята.

В квартире не пахло ни заваренным чабрецом, ни сладкой ванилью. В воздухе висел лишь легкий, застоявшийся запах его собственного крепкого табака и тяжелый дух абсолютного одиночества.

Хирург прошел на темную кухню, даже не пытаясь щелкнуть выключателем. Он тяжело опустился на табурет у заиндевевшего окна.

Его длинные, чуткие пальцы, которые еще недавно совершенно уверенно крутили барабан бандитского нагана, сейчас почти механически достали из кармана вельветового пиджака помятую пачку.

Чиркнуло колесико зажигалки. Язычок пламени на короткое мгновение выхватил из полумрака его осунувшееся, смертельно уставшее лицо. Под потемневшими фиалковыми глазами залегли глубокие, резкие тени.

Ал глубоко затянулся. Сизый дым медленно поплыл к потолку, растворяясь в холодных, синеватых сумерках надвигающегося утра.

За двойными рамами продолжала глухо завывать неугомонная вьюга. Змий сидел в пустой квартире, слушая, как мерно тикают старые настенные часы.

В этой выстуженной утренней тишине адреналин окончательно покинул кровь, оставив после себя лишь звенящую, сосущую пустоту. Все его недавние триумфы, спасенное министерское начальство, перепуганная охрана и ошеломленная казахская мафия казались сейчас бесконечно далекими, сюрреалистичными и совершенно неважными.

Гениальный врач из будущего, человек, способный обмануть саму смерть и переиграть кого угодно, сидел на старой советской кухне и чувствовал себя оглушающе, пронзительно пустым.

Задумчиво смотрел, как за заснеженным стеклом медленно светлеет тяжелое зимнее небо, и методично курил одну сигарету за другой.

В тишине пустой квартиры особенно отчетливо и безжалостно звучала та самая мысль, что настигла его на морозе. Его дьявольское тщеславие, его гордыня и эта вечная, неутолимая жажда ходить по самому краю однажды не оставят ему ни единого шанса.

Он играет чужими и своими собственными жизнями так же легко и цинично, как Виктория играет влиятельными мужчинами. И сейчас, выдыхая горький дым в холодное окно, Ал предельно ясно понимал, что за этот кураж и за этот комплекс бога рано или поздно придется заплатить самую высокую цену.

Тишину сонной квартиры разорвал резкий, дребезжащий звонок тяжелого дискового телефона в коридоре.

Ал вздрогнул. Звук ударил по натянутым нервам не хуже выстрела. Он затушил сигарету в переполненной пепельнице, нехотя поднялся с табурета и, шаркая по паркету босыми ногами, поплелся в прихожую.

Сняв тяжелую карболитовую трубку, он услышал характерный треск международной линии, сквозь который пробивался далекий, но до боли знакомый властный баритон.

– Соединяю, – сухо щелкнул голос телефонистки.

И следом, сквозь шорох океанских помех и тысячи километров, раздался голос Исая.

– Не спишь, хирург? Или я оторвал тебя от очередной длинноногой музы?

Ал прислонился плечом к стене, прикрывая глаза. Услышать отца сейчас было странно, но почему-то именно этот густой, уверенный голос оказался тем самым якорем, который был ему так нужен в эту пустую утреннюю минуту.

– Здравствуй, Исай, – усмехнулся Ал, и его голос прозвучал хрипло после бессонной ночи. – Твоими молитвами. Только что вернулся со смены.

На том конце провода послышался сухой щелчок бензиновой зажигалки и глубокий вдох. Ал почти наяву увидел, как отец сидит на веранде правительственной виллы в расстегнутой на груди рубашке, щурится на слепящее кубинское солнце и неторопливо раскуривает толстую сигару.

– Слышал, смена выдалась… насыщенной, – Исай сделал паузу, в которой читалось абсолютное знание всех ночных тайн Москвы. – И в высоких кабинетах, и в глубоких подвалах. Ты заставляешь старое сердце отца биться чаще, Альфонсо.

– За твое сердце я спокоен, оно у тебя железное, – парировал Змий, чуть кривя губы. – Твоя посланница передала просьбу весьма доходчиво. Судя по всему, казахские партнеры останутся довольны, а твои контракты будут подписаны.

Исай тихо, раскатисто рассмеялся в трубку.

– Виктория умеет быть убедительной. Умная девочка. И очень… исполнительная.

Ал лишь хмыкнул, глядя в потолок своей темной прихожей. Исполнительная. Если бы всемогущий дипломат только знал, в какие игры на самом деле играет эта зеленоглазая дьяволица, стравливая их друг с другом и виртуозно дергая за ниточки мужского тщеславия. Но разрушать иллюзии отца Ал не стал. В конце концов, в этой странной, порочной семейной геометрии у каждого была своя роль, и обоих мужчин это пока устраивало.

– Она втянула меня в русскую рулетку, пап, – вдруг совершенно спокойно, без привычной светской бравады произнес Ал.

На линии повисла долгая, тяжелая тишина. Треск трансатлантических кабелей казался оглушительным. Когда Исай заговорил снова, из его голоса исчезла вся ирония. Остался только жесткий, лязгающий металл и глухая, первобытная отцовская тревога.

– Что ты сейчас сказал?

– Наган. Один патрон в барабане. Местный колорит проверки на профпригодность от твоих новых друзей, – Ал потер переносицу свободными пальцами. – Всё обошлось. Но передай своей умной девочке, что если она еще раз устроит мне такой сюрприз, я лично выпишу ей направление в психиатрию.

Исай шумно выдохнул дым прямо в трубку.

– Я… поговорю с ней. И с ними. Этого не было в уговоре.

Голос отца прозвучал так, что Ал на секунду даже пожалел Бахыта и всех тех, кто решил сыграть с доктором Змиенко в эти бандитские игры. Исай своих не бросал, а за единственного сына всемогущий дипломат мог стереть в порошок любую мафию, не вставая с плетеного кресла в Гаване.

– Не бери в голову. Я сам согласился, – Ал смягчил тон, чувствуя, как внутри разливается странное, давно забытое теплое чувство. – Как там остров свободы?

– Жарко, сын. Ром льется рекой, Фидель толкает речи по шесть часов кряду. А я сижу здесь и думаю, какого черта мой гениальный мальчик постоянно ищет способ свернуть себе шею в заснеженной Москве, – Исай устало вздохнул. – Ты играешь с огнем, Альфонсо. Твоя гордость однажды не оставит тебе выхода.

– Я знаю, Исай. Я думал об этом всю дорогу до дома, – честно признался хирург. – Но пока мои руки не дрожат, я буду играть по своим правилам.

– Упрямец, – в голосе отца скользнула искренняя, теплая усмешка. Усмешка человека, который видел в сыне свое собственное, пугающе точное отражение. – Иди спать, хирург. Отдыхай. И… спасибо тебе. За эту ночь.

– Бывай, пап. Привези мне хороших сигар.

Ал опустил трубку на рычаг. Короткие гудки отбили ритм и стихли.

Он постоял еще с минуту в темном коридоре, прислонившись затылком к прохладным обоям. Разговор с Исаем, их колючая, сложная, но абсолютно настоящая семейная связь каким-то чудесным образом рассеяла утреннюю меланхолию. Чувство выстуженной пустоты отступило. У него был отец, который понимал его демонов лучше всех, была Лера, к которой он обязательно поедет вечером, и была целая жизнь в этом странном, безумном времени.

Ал прошел в спальню, скинул халат и наконец-то забрался под тяжелое одеяло. Едва голова коснулась подушки, лучший хирург столицы провалился в глубокий, исцеляющий сон без сновидений.

Глава 16

Сон был вязким и беспросветно глубоким.

Ал провалился в него, как в темный омут, едва успев стянуть одежду и коснуться головой прохладной подушки. Измотанное сумасшедшим напряжением последних суток тело просто отключилось, требуя абсолютного, глухого покоя. Ему не снились ни министерские палаты, ни подвалы с вооруженными казахами – только спасительная, исцеляющая темнота.

Но у судьбы и советского здравоохранения на этот вечер были совершенно другие планы.

Тишину спальни безжалостно разорвал пронзительный, дребезжащий треск телефона. Аппарат в коридоре надрывался с такой истеричной настойчивостью, будто от этого зависело спасение всего мира.

Ал глухо застонал, зарываясь лицом в подушку. Звонок не умолкал. Он монотонно ввинчивался в уставший мозг, не оставляя ни единого шанса на игнорирование.

Хирург с трудом разлепил налитые свинцом веки. За окном уже стояла кромешная темень, лишь желтый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в плотных шторах. Ал сел на краю кровати, тяжело потер лицо обеими руками, пытаясь собрать разбегающиеся мысли, и босиком пошлепал в прихожую.

Он снял тяжелую карболитовую трубку с рычага и хрипло, сорванным со сна баритоном бросил:

– Слушаю.

– Альфонсо Исаевич! Простите, простите меня ради бога! – на том конце провода раздался сбивчивый, едва не срывающийся на плач шепот Катеньки.

Дежурная медсестра явно звонила с сестринского поста, прикрывая трубку ладонью. На заднем фоне сквозь динамик пробивался какой-то невнятный, но очень агрессивный мужской крик и звон падающих металлических предметов.

Ал мгновенно проснулся. Вся его расслабленность испарилась за долю секунды.

– Выдыхай, Катюша. Что у вас там стряслось? Война началась, а я проспал мобилизацию?

– Хуже, Альфонсо Исаевич, – судорожно всхлипнула девушка. – Борис Ефимович слег. У него гипертонический криз после этой ночной операции с министром. Забрали прямо из кабинета, давление за двести перевалило.

– Так, с начальством понятно. Нервы у него ни к черту, – Ал прислонился плечом к обоям, машинально нащупывая на тумбочке пачку сигарет. – А кто там у вас посуду бьет на заднем плане?

– Это… это в приемном покое. Привезли режиссера. Того самого, из главного театра. У него острый приступ, подозрение на прободную язву, боли адские. Но он никого к себе не подпускает!

В трубке снова раздался отборный, многоэтажный мат, исполненный поставленным театральным голосом.

– Он кричит, что местные коновалы его зарежут, – в отчаянии продолжила Катенька. – Требует только вас. Говорит, что ему нужен «тот самый столичный пижон Змиенко», и если мы вас не достанем, он напишет жалобу в ЦК и всех нас уволит. Дежурный врач боится к нему подойти, он в него лотком швырнул! Альфонсо Исаевич, миленький, спасайте…

Ал тихо, зло выругался сквозь зубы и щелкнул зажигалкой. Прикурив, он глубоко затянулся. Капризная советская богема была ничем не лучше избалованных олигархов из его прошлого. Все они перед лицом смерти превращались в испуганных, капризных детей.

– Не реви, Катюша. И не вздумайте колоть ему обезболивающее до моего приезда, смажете всю картину, – голос хирурга зазвучал ровно, властно и успокаивающе. – Дайте ему стакан воды, пусть поорет, легкие прочистит. Я буду минут через сорок.

Он повесил трубку, оборвав сбивчивые благодарности медсестры. Тишина пустой квартиры снова сомкнулась вокруг него, но теперь в ней не было покоя. Нужно было умываться, одеваться и снова возвращаться в этот сумасшедший водоворот чужой боли и чужого страха.

Ал только успел затушить окурок, как в замке лязгнул ключ.

Тяжелая дверь распахнулась, впуская в прокуренную прихожую густое облако морозного воздуха. На пороге стояла Лера.

Щеки у нее горели здоровым румянцем, а на пушистой шапке искрились нерастаявшие снежинки. В руках девушка с трудом удерживала две туго набитые авоськи, из которых торчали плотные бумажные свертки и свежая зелень.

Ал шагнул навстречу, привычным жестом перехватывая неподъемную ношу.

– И где ты только всё это достала, добытчица? – его голос звучал хрипловато со сна, но во взгляде уже появилось долгожданное тепло.

Лера стянула шапку, чуть встряхнув волосами, и внимательно посмотрела на мужчину. Взъерошенный, с мрачной складкой между бровей, пропахший крепким табаком. Она читала его состояние с первого взгляда.

– Опять выдергивают? – с порога спросила она, стягивая тонкие перчатки.

– В отделении форменный дурдом, – Ал устало привалился плечом к стене. – Главврач слег с давлением после вчерашнего. А в приемный привезли какую-то театральную звезду. Орет дурниной, швыряется лотками в дежурных и требует лично меня. Придется ехать, вправлять мозги советской богеме.

Лера понимающе покачала головой, забрала у него продукты и унесла на кухню. Вернувшись, она подошла вплотную. От нее упоительно пахло зимней свежестью, сладкой ванилью и домом.

Ее прохладные пальцы мягко коснулись его колючей щеки.

– Значит так, светило медицины, – в ее голосе зазвучала та самая ласковая, но непререкаемая женская строгость. – Никакой богемы, пока ты не придешь в норму. У тебя есть сорок минут. Марш в ванную, под самый горячий душ. А я пока соображу ужин. Поедешь сытым и в адекватном состоянии, иначе я просто запру дверь и спрячу ключи. Ясно?

Ал хотел было по привычке съязвить про клятву Гиппократа и врачебный долг, но посмотрел в ее глубокие темные глаза и капитулировал. Вся его напускная жесткость моментально растаяла.

Он молча кивнул и побрел в ванную, на ходу стягивая через голову домашнюю рубашку.

А выстуженная, еще десять минут назад звенящая от одиночества квартира начала стремительно оживать. На кухне зашипело масло на раскаленной чугунной сковороде. Воздух наполнился густым, дразнящим ароматом жареного мяса, черного перца и пряных специй. Лера хозяйничала у плиты, безжалостно выгоняя из углов утреннюю меланхолию и превращая это жилище в их личную, непробиваемую крепость.

Ванную комнату заволокло густым, непроницаемым паром.

Ал стоял под тугими, обжигающими струями воды, упершись ладонями в скользкий кафель стены. Он опустил голову, позволяя кипятку безжалостно бить по затекшей шее и широким плечам.

С каждым потоком воды в сток уходила накопившаяся за эти безумные сутки грязь. Запах въедливой больничной карболки, тяжелый дух бандитского подвала, металлический привкус адреналина и липкий пот от приставленного к виску нагана.

Вода смывала всё, возвращая ему ощущение собственного тела.

Дверь тихо скрипнула, впуская в душное помещение полоску прохладного коридорного воздуха.

Ал даже не обернулся. Он просто прикрыл глаза, безошибочно узнавая легкие шаги.

Сквозь белую пелену пара к нему подошла Лера. В руках она держала большое махровое полотенце, пахнущее морозом и чистотой.

Она не стала ничего говорить. Просто дождалась, когда хирург закрутит тяжелые хромированные вентили, отсекая шум воды.

Тишина ванной комнаты наполнилась лишь звуком падающих капель и его глубоким, размеренным дыханием.

Лера накинула пушистую ткань на его мокрые плечи и мягко провела руками по напряженной спине. Ее пальцы были удивительно прохладными и нежными на контрасте с распаренной кожей.

– Ты словно каменный, – тихо произнесла девушка, бережно промокая его темные, слипшиеся волосы.

Ал развернулся и привлек Леру к себе. Он уткнулся влажным лицом в изгиб ее шеи, вдыхая родной аромат.

– Просто слишком долгая ночь, – глухо отозвался он. – И слишком много чужих судеб в одних руках.

Она понимающе погладила его по щеке, стирая случайную каплю воды. В этом простом, совершенно обыденном жесте было столько силы и спокойствия, что Ал почувствовал, как сжимавшая грудь невидимая пружина наконец-то лопнула.

Он снова становился простым человеком. Не спасителем в белом халате, не упрямцем, играющим со смертью, а просто уставшим мужчиной, который вернулся домой.

– Пойдем, – Лера мягко потянула его за собой. – Твой ужин стынет. А тот капризный театральный деятель, будь он неладен, подождет еще полчаса. Мир не рухнет.

Маленькая кухня встретила их мягким светом настенного бра и одуряющим, густым запахом жареного мяса.

На столе стояли две тарелки с истекающими соком стейками, крупно нарезанные овощи и пузатая бутылка темного грузинского вина. После ледяного душа и всех потрясений этой долгой ночи Ал чувствовал зверский, первобытный голод.

Опустился на табурет и принялся за еду молча, быстро и жадно. Лера сидела напротив. Она почти не притронулась к своей порции, подперев щеку рукой и просто наблюдая за тем, как к ее мужчине возвращаются силы. В ее хрустальном бокале мерно покачивалось рубиновое вино.

– Опухоль плотно легла на артерию, – Ал наконец отложил вилку и сделал большой глоток терпкого «Саперави», чувствуя, как приятное тепло расслабляет мышцы. – Местный консилиум уже мысленно заказывал венки. А я смотрел на эти размытые снимки и понимал, что вижу лазейку. Тот самый единственный, крошечный шанс.

Он умолчал о казахской мафии, дуле старого нагана у виска и Виктории.

Лера внимательно слушала, не перебивая и ловя каждое изменение в его лице.

– Знаешь, что пугает по-настоящему? – хирург криво усмехнулся, разглядывая бордовые блики на стенках бокала. – Не страх зарезать министра на столе. Меня пугает то, как сильно я подсел на этот кураж. Когда стоишь под слепящими лампами и понимаешь, что прямо сейчас держишь саму смерть за горло и можешь переписать чужую судьбу. Этот адреналин… он сводит с ума.

Девушка протянула руку через стол и накрыла его широкую ладонь своими прохладными пальцами.

– Ты не Бог, Ал. И не судья, – ее голос зазвучал тихо, но каждое слово попадало точно в цель, уверенно гася его разыгравшуюся гордыню. – Ты просто человек с гениальными руками. А твой адреналин – это вовсе не жажда власти над чужими судьбами.

Она погладила большим пальцем костяшки его руки, глядя прямо в потемневшие фиалковые глаза.

– Это жажда жизни, Ал. Ты до одури любишь саму жизнь и вырываешь ее зубами у смерти каждый раз, когда берешь в руки скальпель. Ты просто слишком сильно хочешь, чтобы они все жили. И злишься на систему, которая сдается раньше времени.

Ал замер. В этой маленькой хрупкой балерине таилась колоссальная мудрость, которая одним простым объяснением разбивала вдребезги его внутреннего циника. Тяжелый ком напряжения окончательно растворился, уступая место глубокому, абсолютному умиротворению.

Он поднес ее ладонь к губам и бережно поцеловал тонкие пальцы.

Ал одним глотком допил вино и со стуком поставил бокал на стол. Усталость окончательно отступила, уступив место спокойной, холодной собранности.

– Спасибо, – он тепло улыбнулся, поднимаясь с табурета. – Ты приводишь меня в чувство лучше любой терапии. Ложись спать. Я быстро вправлю мозги этому театральному деятелю и вернусь.

Лера тоже поднялась. Она скрестила руки на груди, и в ее темных глазах заплясали знакомые упрямые искры.

– Даже не надейся, Змиенко. Я еду с тобой.

– На улице минус пятнадцать, метель и глухая ночь, – попытался воззвать к голосу разума хирург. – Зачем тебе ехать в холодную больницу?

– Вот именно, – безапелляционно заявила девушка, уже доставая из шкафа свое светлое пальто. – Должен же кто-то проследить, чтобы лучший врач столицы не придушил гордость советской сцены голыми руками прямо в смотровой. Посижу в твоей ординаторской, попью чай с Катюшей.

Спорить с ней было абсолютно бесполезно. Да Ал, признаться честно, не очень-то и хотел оставлять ее одну в пустой квартире после такой тяжелой ночи.

Спустя десять минут они вышли из теплого подъезда в колючую, заснеженную московскую зиму.

Тяжелая дверца черной «Волги» плотно захлопнулась, отсекая завывание ледяного ветра. Ал повернул ключ в замке зажигания. Стартер натужно крутнул застывшее масло, мотор недовольно чихнул, но послушно завелся. Салон тут же наполнился мерным, успокаивающим гудением.

Хирург дождался, пока печка начнет гнать теплый воздух, и покрутил ручку настройки старенького радиоприемника. Сквозь легкое шипение ночного эфира пробилась тихая, бархатная джазовая мелодия – густой ритм контрабаса и меланхоличный саксофон.

Дворники с ритмичным скрипом смахивали тяжелые хлопья снега с лобового стекла. Желтые нимбы уличных фонарей выхватывали из темноты абсолютно пустые проспекты. Огромный город спал, укрывшись плотным белым одеялом.

Лера уютно устроилась на пассажирском сиденье и привычно прижалась к его правому плечу. В машине пахло бензином, нагретой кожей сидений и едва уловимой сладкой ванилью. Ал уверенно вел автомобиль сквозь метель, переключая передачи длинными, сильными пальцами.

Там, впереди, их ждала ярко освещенная больница, переполох в приемном покое и скандальный пациент. Но здесь и сейчас, в этой теплой металлической капсуле, плавно скользящей сквозь зимнюю бурю, существовали только они двое.