Текст книги "Змий из 70х (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Ал чуть скосил взгляд на девушку. Она прикрыла глаза, наслаждаясь музыкой и живым теплом печки. На губах мужчины появилась легкая, искренняя улыбка. С таким надежным тылом он был готов вылечить хоть весь Союз за одну ночь.

Третья городская больница встретила их привычным запахом хлорки, медикаментов и нервозной суетой дежурной смены.

Ал уверенно провел Леру по тускло освещенным коридорам прямиком в свою ординаторскую. За столом, испуганно перебирая какие-то журналы, сидела Катенька. Увидев балерину, медсестра выдохнула с таким колоссальным облегчением, словно к ней спустился ангел-хранитель.

– Катюша, организуй гостье крепкого чаю и выдохни, – распорядился Ал, снимая вельветовый пиджак и накидывая на плечи свой безупречно накрахмаленный белый халат. – А я пойду посмотрю, кого вы там не можете успокоить.

Оставив девушек обсуждать свои дела в тепле, хирург первым делом направился в правительственный блок.

Крепкие парни в штатском, еще вчера преграждавшие ему путь и смотревшие с ледяным подозрением, теперь почтительно расступались. В их взглядах читалось нескрываемое благоговение. Министр спал глубоким, ровным сном. Кардиомонитор выдавал идеальный ритм, а дежурный реаниматолог показал Алу поднятый вверх большой палец.

Змий удовлетворенно кивнул и вышел обратно в общий коридор, где едва не споткнулся о Бориса Ефимовича.

Главврач, вопреки паническим докладам медсестры, так и остался на месте. Он сидел на жесткой банкетке у стены, бледный как больничная простыня, с расстегнутым воротом рубашки. В дрожащих руках начальник судорожно сжимал пустой пузырек из-под корвалола.

Увидев Ала, Борис Ефимович подскочил так резво, словно ему скинули лет двадцать.

– Альфонсо Исаевич… голубчик вы наш! – голос руководителя дрожал от заискивающей преданности. Он попытался перехватить руку хирурга, но вовремя осекся. – Звонили сверху. Лично благодарили. Вы… вы просто спасли всех нас. Да что там нас – всю больницу от трибунала уберегли! Любые ставки, любые премии, новый кабинет, лучшее оборудование – всё, что пожелаете, я завтра же выбью!

Ал вальяжно засунул руки в карманы халата. В его глазах мелькнула холодная, откровенно насмешливая искра.

– Борис Ефимович, – баритон хирурга прозвучал обволакивающе мягко, но от этого тона начальнику захотелось немедленно вжаться в крашеную стену. – Оставьте свои кабинеты и грамоты для проверяющих из горздрава. Мне нужна только нормально укомплектованная операционная и чтобы вы перестали падать в обморок при виде сложных пациентов.

Он сделал полшага ближе, возвышаясь над съежившимся руководителем.

– Идите домой, Борис Ефимович. Выпейте таблетки и ложитесь спать. И чтобы больше никаких истерик в моем отделении. Договорились?

Главврач часто-часто закивал, обильно потея и не смея даже поднять глаз на своего подчиненного, который в одночасье стал в этих стенах единственной настоящей властью.

Ал развернулся и неспешным, размеренным шагом направился в сторону приемного покоя, откуда уже доносились раскатистые, поставленные проклятия капризной звезды.

Коридор приемного покоя оглашался густым, великолепно поставленным баритоном, сорвавшимся на хрип.

Ал невозмутимо толкнул выкрашенную белой эмалью дверь смотровой. Картина внутри напоминала дешевую трагикомедию.

На дерматиновой кушетке, подтянув колени к груди, корчился тучный мужчина с растрепанной седой шевелюрой и красным, потным лицом. У стены, вжав головы в плечи, стояли бледный дежурный врач и перепуганная санитарка. У их ног валялся погнутый металлический лоток.

– Вон отсюда, мясники! – надрывалась звезда советской режиссуры, тяжело дыша. – Я дойду до министра культуры! Вы меня угробите! Где этот ваш хваленый Змиенко⁈

– Вы уже дошли до меня, – ровно и холодно произнес Ал, закрывая за собой дверь.

Он даже не повысил голос, но его спокойный тон мгновенно заполнил всё пространство тесной смотровой, заставив пациента поперхнуться очередным проклятием.

Ал коротко кивнул дежурному персоналу на выход. Врач с санитаркой пулей вылетели в коридор, оставив хирурга один на один с буйной богемой.

Змий неторопливо подошел к кушетке. Он не стал заискивать, успокаивать или извиняться за своих коллег. Взгляд его фиалковых глаз был тяжелым, сканирующим и абсолютно безжалостным.

– Вы… – режиссер попытался приподняться, тяжело дыша перегаром и дорогим одеколоном. – Это вы тот самый гений? У меня дыра в желудке! Я умираю, а эти идиоты хотели вколоть мне какую-то дрянь!

– Ложитесь на спину. Ровно, – скомандовал Ал тем самым непререкаемым тоном, которым обычно останавливал кровотечения на операционном столе.

Режиссер, привыкший, что перед ним трепещет весь театральный свет столицы, неожиданно для самого себя послушно откинулся на жесткий валик кушетки. Магия монументальной уверенности хирурга подействовала безотказно.

Ал расстегнул пуговицы на пропитанной потом импортной рубашке пациента и положил длинные, чуткие пальцы на его вздутый живот.

Он не стал дожидаться рентгена. Его руки из двадцать первого века читали анатомию лучше любых несовершенных советских аппаратов. Мужчина сделал короткое, выверенное нажатие в области эпигастрия.

Режиссер захрипел, широко распахнув глаза от прострелившей боли.

– Дыры у вас пока нет, – сухо констатировал Ал, убирая руки в карманы халата. – У вас острейшее обострение язвы, спровоцированное, судя по запаху, непомерным количеством коньяка на голодный желудок после премьеры. Еще пара часов таких воплей и нервов – и язва действительно лопнет. И тогда я буду вычищать содержимое вашего желудка из брюшной полости. Перспектива ясна?

Звезда театра сглотнула, мгновенно растеряв весь свой гонор. Перед ним стоял не заискивающий советский врач, а холодный профессионал, который смотрел на него исключительно как на сломанный механизм.

– И… что теперь? – севшим голосом спросил режиссер.

– А теперь вы закрываете рот, Эдуард Аркадьевич, – бархатно, но с ледяной сталью в голосе ответил Ал. – Там, на сцене Большого – вы бог и творец. А здесь, на этой кушетке – вы просто пациент, которому очень больно. И правила здесь диктую я. Сейчас вернется медсестра, сделает вам укол, и вы покорно отправитесь в палату под капельницу. И если я услышу хоть один крик на моих людей… я лично обеспечу вам зонд толщиной с водопроводную трубу. Мы поняли друг друга?

Пациент часто-часто закивал, окончательно превратившись в покладистого, испуганного больного.

Ал удовлетворенно усмехнулся краешком губ. Он распахнул дверь, впустил обратно дежурную бригаду, раздал четкие указания по лечению и уверенным шагом покинул приемный покой.

Ал неспешно шел по коридору, чувствуя, как нервозная больничная суета наконец-то уступает место привычной ночной тишине. Очередная буря миновала, оставив после себя лишь гулкое эхо его шагов по старому линолеуму.

Он подошел к своей ординаторской и тихонько толкнул дверь.

Картина, открывшаяся его глазам, заставила мужчину замереть на пороге. Тяжелая, свинцовая усталость последних безумных суток вдруг отступила, растворившись в мягком свете настольной лампы с зеленым абажуром.

На потертом кожаном диване, уютно поджав под себя ноги, сидела Лера. В руках она держала тонкую фарфоровую чашку, над которой поднимался ароматный пар.

Рядом с ней, полностью сбросив свою привычную профессиональную зажатость, устроилась Катенька. Перед девушками на низком журнальном столике лежала открытая коробка шоколадных конфет.

Суровая прима столичного театра и робкая операционная медсестра о чем-то увлеченно шептались. Катенька вдруг тихо, совершенно по-девичьи рассмеялась, прикрывая рот ладошкой, и смущенно поправила шапочку.

Ал прислонился плечом к дверному косяку и скрестил руки на груди, просто наслаждаясь этим моментом.

Здесь не было ни министерских тайн, ни криминальных разборок, ни капризных пациентов. Только это удивительное, живое тепло, которое Лера умудрялась приносить с собой даже в пропахшие медикаментами казенные стены.

Почувствовав на себе его взгляд, девушка обернулась. В ее темных глазах мелькнула ласковая, понимающая искра.

– Укротил советское искусство? – с легкой улыбкой спросила она, отставляя чашку.

– Искусство будет спать до утра под капельницей и питаться исключительно пресным киселем, – бархатно отозвался Ал, проходя в комнату. – Катюша, проследи, чтобы к нему никто не заходил без моего личного ведома.

– Конечно, Альфонсо Исаевич, – медсестра мгновенно подобралась, но на ее щеках всё еще играл румянец от недавнего смеха. – Всё сделаем в лучшем виде.

– Вот и отлично. А мы, пожалуй, поедем домой. На сегодня подвигов достаточно.

Ал стянул через голову свой безупречный белый халат, бросил его на спинку стула и помог Лере надеть пальто.

Спустя десять минут они снова вышли на высокое крыльцо Третьей городской. Метель, бушевавшая весь вечер, наконец-то стихла. Крупные снежинки теперь падали медленно и торжественно, красиво искрясь в свете желтых фонарей. Морозный воздух казался кристально чистым и свежим.

Лера привычно взяла его под руку, когда они зашагали к припорошенной снегом машине.

Ал глубоко вдохнул эту зимнюю прохладу, чувствуя, как внутри разливается абсолютный, железобетонный покой. Какими бы опасными ни были его игры со смертью и чужими судьбами, в конце каждой такой ночи у него была своя неприступная гавань, ради которой стоило возвращаться.

Глава 17

Солнечный свет пробивался сквозь плотные портьеры узкой, настойчивой полосой, разрезая полумрак спальни надвое. В квартире стояла та особенная, густая утренняя тишина, которая бывает только в законные выходные. Никаких телефонных звонков, никаких сирен скорой помощи за окном и никаких срочных вызовов в операционную.

Ал медленно открыл глаза и потянулся, чувствуя, как хрустнули позвонки в уставшей спине.

Левая половина широкой кровати была пуста, но подушка еще хранила легкий аромат ванили. Лера уехала на утреннюю репетицию несколько часов назад. В театре не существовало понятия выходных перед грядущей премьерой, и балетные станки скрипели под тяжестью изнурительных тренировок даже по воскресеньям.

Хирург закинул руки за голову, наслаждаясь моментом абсолютного, кристального покоя. Для человека, который каждый день держал в руках чужие жизни и балансировал на грани фола, возможность просто лежать и смотреть в потолок была непозволительной роскошью.

Он нехотя сбросил одеяло, надел махровый халат и босиком пошлепал на кухню.

Его личный утренний ритуал не терпел суеты. Ал достал медную турку, насыпал мелко смолотый кофе, добавил щепотку соли и несколько крупинок кардамона. Включив конфорку, он стал методично, с хищной сосредоточенностью следить за тем, как поднимается густая, кремовая пенка. В его прошлой жизни, в двадцать первом веке, кофе варили бездушные хромированные машины стоимостью с хороший автомобиль. Здесь же всё приходилось делать руками, и в этой рутине была своя первобытная, заземляющая прелесть.

Сделав первый, обжигающий глоток терпкого напитка, Ал подошел к заиндевевшему окну.

Москва искрилась под ярким зимним солнцем. Дворники уже успели расчистить тротуары, и город жил своей привычной, суетливой жизнью. Змий усмехнулся своим мыслям. Он вдруг кристально ясно понял, что не хочет проводить этот редкий выходной в четырех стенах. Ему до одури захотелось увидеть Леру. Не уставшую, домашнюю девочку, засыпающую на его плече, а ту недосягаемую, блистательную приму, которая одним взмахом руки заставляла замирать огромные залы.

Служебный вход главного театра страны пах старой древесиной, пылью, влажной шерстью пальто и тяжелыми женскими духами.

Пожилой вахтер за стеклянной перегородкой хотел было остановить высокого мужчину в элегантном вельветовом пиджаке и дорогом кашемировом пальто, но, наткнувшись на тяжелый, властный взгляд фиалковых глаз, лишь растерянно моргнул и кивнул. Лицо доктора Змиенко, равно как и его фамилию, в столице знали многие, особенно после недавних чудес в правительственной клинике.

Ал уверенно шагнул в полумрак закулисья.

Этот мир разительно отличался от стерильной, предсказуемой чистоты его хирургического отделения. Театральное закулисье было живым, пульсирующим организмом, полным интриг, пота, слез и сломанных судеб. В узких коридорах пахло жженой канифолью, которой балерины натирали пуанты, чтобы не скользить на сцене. Откуда-то сверху, из репетиционных залов, доносились приглушенные, ритмичные аккорды фортепиано и резкие, сухие хлопки преподавателя, отбивающего такт.

Хирург неспешно поднимался по широкой каменной лестнице, наслаждаясь этой изнаночной стороной искусства. Он знал, что Лера должна быть во втором балетном классе, где сегодня прогоняли сложные связки из первого акта.

Ал почти дошел до высоких двустворчатых дверей зала, когда его острый слух уловил приглушенные голоса. Они доносились из приоткрытой двери соседнего, пустующего кабинета для костюмеров.

– Вы же понимаете, Геннадий Эдуардович, что она не вытянет фуэте в коде. Ее голеностоп… это бомба замедленного действия.

Ал замер в тени тяжелой бархатной портьеры, машинально сунув руки в карманы брюк. Голос принадлежал Светлане – высокой, амбициозной солистке, которая уже два года безуспешно пыталась вырвать у Леры статус первой примы.

– Светочка, голубушка, – скрипучий, раздраженный баритон главного балетмейстера звучал устало. – Валерия танцует эту партию безупречно. Министр культуры лично утвердил состав на премьеру. Я не могу просто взять и перекроить всё за неделю до сдачи спектакля.

– А вам и не нужно ничего перекраивать руками, – в голосе Светланы зазвенела змеиная, ядовитая сладость. – Достаточно немного изменить темп в адажио. Чуть-чуть ускорить поддержку. Она оступится сама. Никто ничего не докажет, просто профессиональная травма. Обычное дело перед большой премьерой от переутомления. И тогда спасать спектакль придется мне. А мой покровитель из профильного министерства… он не забудет вашей услуги. И та квота на заграничные гастроли в Париж, которую вы так добиваетесь, будет у вас в кармане.

В коридоре повисла тяжелая, душная тишина. Ал чувствовал, как внутри него медленно, но верно закипает холодная, расчетливая ярость. Эти люди, эти жалкие интриганы смели обсуждать физическое устранение его женщины. Они хотели сломать ей ногу ради поездки во Францию и амбиций завистливой бездарности.

Хирург не стал слушать ответ балетмейстера. Он бесшумно шагнул к приоткрытой двери и толкнул ее плечом.

Дверь распахнулась с глухим стуком, ударившись о стену.

Светлана и Геннадий Эдуардович вздрогнули и синхронно обернулись. В полутьме костюмерной, среди вешалок с расшитыми золотом камзолами и пышными пачками, повисла гробовая тишина.

Ал неторопливо вошел в комнату. Он возвышался над ними, как монолитная, неотвратимая угроза. В фиалковых глазах не было ни капли эмоций – только ледяной, сканирующий взгляд хирурга, который рассматривает раковую опухоль перед тем, как ее вырезать.

– Продолжайте, господа. Не смею прерывать ваш очаровательный творческий процесс, – баритон Змия прозвучал обволакивающе тихо, но от этого тона температура в комнате словно упала на десяток градусов.

Светлана побледнела. Она попыталась натянуть на лицо высокомерную маску, нервно поправляя шерстяную кофту, накинутую поверх балетного купальника.

– А вы, собственно, кто такой? Служебный вход закрыт для посторонних! Геннадий Эдуардович, позовите охрану!

Главный балетмейстер, грузный мужчина с оплывшим лицом, покрылся нездоровой испариной. Он, в отличие от солистки, прекрасно знал, кто стоит перед ними.

– Альфонсо Исаевич… – голос Геннадия Эдуардовича дал петуха. – Какая… неожиданная встреча. Вы к Валерии? Она в соседнем зале. Мы тут просто… обсуждали рабочие моменты.

– Я слышал ваши рабочие моменты, Геннадий Эдуардович, – Ал вальяжно облокотился на старинное трюмо, не сводя с балетмейстера тяжелого взгляда. – И знаете, как врач, я нахожу их крайне вредными для здоровья. Причем не для здоровья моей женщины. А исключительно для вашего.

Он сделал короткую паузу, позволяя своим словам впитаться в их сознание.

– Вы ведь плохо спите по ночам, балетмейстер? Одышка после второго лестничного пролета, тянущая боль под левой лопаткой, отеки на ногах к вечеру. Я вижу, как у вас сейчас дрожит левая рука. Начальная стадия сердечной недостаточности на фоне хронического стресса и избыточного веса.

Геннадий Эдуардович попятился, с ужасом глядя на этого человека, который читал его историю болезни по лицу, как открытую книгу.

– В вашем возрасте и с вашим анамнезом, – продолжил Ал тем же бархатным, смертоносным тоном, – малейшее волнение может привести к обширному инфаркту. А если я, как ведущий специалист городской клинической больницы, напишу докладную в министерство здравоохранения о вашей профессиональной непригодности по состоянию здоровья… Вы не то что в Париж не поедете. Вы даже домом культуры в глубокой провинции руководить не сможете. Вас спишут на пенсию быстрее, чем вы успеете сказать слово «фуэте».

Балетмейстер тяжело осел на банкетку, хватаясь за воротник рубашки. Он ловил ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Ал невозмутимо перевел взгляд на Светлану.

Балерина вжалась в стойку с костюмами. Вся ее былая спесь испарилась, обнажив липкий, первобытный страх.

– А теперь ты, – хирург шагнул к ней вплотную. От него пахло дорогим одеколоном, морозом и абсолютной, сокрушительной властью. – Человеческое тело – хрупкий механизм. Особенно голеностоп. Там находятся таранная кость, пяточное сухожилие, связки. Одно неловкое движение тонким лезвием… или правильный укол в нужную точку – и человек больше никогда не встанет на пуанты. Он будет хромать до конца своих дней.

Светлана судорожно сглотнула, ее глаза расширились от ужаса. Она верила каждому его слову. В глазах этого человека не было ни жалости, ни сомнений.

– Если Валерия во время спектакля хотя бы просто споткнется, – Ал наклонился к самому ее уху, так что его шепот прозвучал как приговор, – если на репетиции изменится темп музыки, если в ее обуви окажется хоть песчинка… я не буду искать виноватых. Я приду за тобой, Света. И твой покровитель из министерства даже не пискнет, когда мой отец сотрет его в порошок. А я лично позабочусь о том, чтобы твое имя навсегда исчезло из театральных афиш. Мы поняли друг друга?

Девушка не смогла выдавить ни звука. Она лишь мелко, часто закивала, по щекам покатились крупные слезы, размазывая сценический грим.

Ал брезгливо отстранился от нее, одернул лацканы своего пиджака и повернулся к балетмейстеру, который всё еще держался за сердце.

– Надеюсь, наш консилиум прошел продуктивно, Геннадий Эдуардович. Желаю вам творческих успехов на грядущей премьере.

Он развернулся и вышел из костюмерной, не закрыв за собой дверь. В коридоре по-прежнему пахло канифолью, но теперь этот воздух казался Алу гораздо чище. Угроза была купирована, диагноз поставлен, а инфекция выжжена каленым железом. Никто и никогда больше не посмеет тронуть то, что принадлежало ему.

Он толкнул дверь второго репетиционного зала.

Здесь царил совершенно иной мир. Огромное, залитое светом помещение с зеркалами от пола до потолка. За роялем сидел сухонький аккомпаниатор, выбивая из клавиш сложные, рваные аккорды.

В центре зала танцевала Лера.

Она была в простом черном купальнике, обтягивающем ее безупречную, точеную фигуру, и выцветших гетрах. Пепельно-рыжие волосы собраны в тугой пучок, по вискам катятся капли пота. Но то, что она делала… это была магия в чистом виде.

Каждое движение, каждый взмах руки, каждое приземление после высоченного прыжка были наполнены такой невероятной силой и грацией, что Ал замер у дверей, забыв, как дышать. Он видел мышцы, сухожилия и связки, понимал всю чудовищную биомеханику этих нечеловеческих нагрузок, но перед ним было искусство, которое превосходило любую анатомию.

Аккомпаниатор взял финальный, густой аккорд. Лера замерла в идеальной, звенящей от напряжения позе и только спустя секунду бессильно опустила руки, тяжело, со свистом выдыхая воздух.

Она обернулась и тут же встретилась взглядом с фиалковыми глазами Ала.

Ее лицо мгновенно озарилось такой искренней, светлой улыбкой, что все тени закулисных интриг растворились без следа. Балерина, не снимая пуантов, мелким семенящим шагом подбежала к нему через весь огромный зал и с разбегу бросилась ему на шею, не заботясь о том, что ее купальник насквозь мокрый от пота.

– Ты пришел… – выдохнула она, зарываясь лицом в прохладную шерсть его пиджака.

Ал крепко обнял ее, утыкаясь носом в макушку. От нее пахло невероятным трудом, разогретым телом и той самой упоительной, живой энергией, ради которой он был готов перегрызть глотку всему театральному свету.

– Я же говорил, что у меня сегодня выходной, – его голос звучал бархатно и абсолютно спокойно. – Решил посмотреть, как трудятся настоящие творцы, пока врачи бьют баклуши.

Лера отстранилась и лукаво прищурилась, тяжело дыша.

– Геннадий сегодня задерживается. Наверное, снова распекает кого-то в коридоре. Так что у нас есть перерыв.

Она взяла небольшое полотенце с подоконника, промокнула лицо и посмотрела на Ала.

– Ты какой-то… другой. У тебя глаза такие, словно ты только что провел сложную операцию. Что-то случилось?

Хирург усмехнулся, убирая выбившуюся прядь с ее влажного лба.

– Ничего не случилось. Абсолютно ничего. Просто встретил пару знакомых в коридоре, поболтали о медицине. Иди переодевайся, звезда моя. Я украду тебя на пару часов. Мы едем обедать в «Прагу», и я не принимаю отказов. Твои конкурентки могут репетировать хоть до ночи, а первая прима должна хорошо питаться.

Лера тихо рассмеялась, ее смех эхом разлетелся по пустому залу. Она встала на цыпочки, быстро, невесомо поцеловала его в губы и убежала в раздевалку, оставив Ала стоять у зеркал.

Он смотрел на свое отражение. Безупречный костюм, холодный, расчетливый взгляд человека, который привык править бал и в операционной, и за ее пределами. Змий. Человек, который не терпит поражений.

Спустя полчаса они вышли из служебного входа театра. Морозный воздух обжег легкие, но теперь он казался живительным и свежим. Ал по-хозяйски приобнял Леру за талию, увлекая ее к припаркованной у обочины «Волге». Снег мерно хрустел под их ногами, а впереди их ждал идеальный, безмятежный день, отвоеванный у всего мира.

И никто в этом городе не смел омрачить этот покой.

Стеклянные двери ресторана «Прага» тяжело поддались, отсекая колючую арбатскую метель. В просторном вестибюле, залитом светом хрустальных люстр, пахло дорогим табаком, жареной осетриной и тонкими женскими духами. У гардероба толпилась нарядная столичная публика, а перед входом в главный зал непреодолимой преградой высилась стойка с классической табличкой: «Мест нет».

Седой швейцар в форменной ливрее с золотыми позументами привычно преградил было путь, но Ал, даже не замедляя шага, неуловимым движением скользнул ему в ладонь сложенной красной десяткой.

– Альфонсо Исаевич, – швейцар мгновенно преобразился, пряча хрустящий червонец, и его лицо озарилось профессиональной, но искренней улыбкой. – Доброго здоровьица. Как всегда, второй этаж, зеркальный зал? Столик у окна свободен. Прошу вас и вашу очаровательную спутницу.

Лера сбросила тяжелое зимнее пальто на руки услужливому гардеробщику, оставшись в элегантном, облегающем фигуру платье из темной шерсти. В этом простом наряде, с легким морозным румянцем на щеках и блестящими глазами, она выглядела в сотню раз роскошнее увешанных золотом жен партийной номенклатуры, сидевших за соседними столиками.

Ал галантно предложил ей локоть. Они поднялись по широкой мраморной лестнице под негромкие звуки эстрадного оркестра, игравшего тягучую, бархатную мелодию.

Метрдотель проводил их к лучшему месту – в уютную нишу у огромного дубового окна, за которым кружила московская вьюга. На столе хрустела белоснежная накрахмаленная скатерть, а в тяжелых хрустальных бокалах играли блики света.

– Знаешь, – Лера опустилась на мягкий стул, чуть наклонившись вперед и глядя на Ала поверх пламени маленькой настольной свечи, – иногда мне кажется, что ты не просто хирург. Ты какой-то московский маг. У тебя везде открыты двери, тебя боится начальство, а швейцары кланяются тебе ниже, чем министрам.

Ал усмехнулся, небрежно откидываясь на спинку кресла. Он поймал ее тонкое запястье, ласково поглаживая пульсирующую венку большим пальцем.

– Никакой магии, душа моя. Просто люди очень хотят жить. А я умею чинить то, что ломается у них внутри.

Подошедший официант в безупречной белой сорочке почтительно замер рядом.

– Нам осетрину по-московски, жульен с грибами, икорницу и бутылку вашего лучшего армянского, – не глядя в меню, ровным баритоном распорядился Ал. – И принесите даме горячего чаю с чабрецом, пока готовится заказ. Она замерзла.

Официант растворился в воздухе, а Змий снова перевел взгляд на Леру. В теплой, обволакивающей атмосфере ресторана ее лицо казалось удивительно спокойным и умиротворенным. Театральные интриги, угрозы и чужая зависть остались там, за стенами этого хрустального дворца.

– Ты сегодня была великолепна, – тихо произнес хирург, и в его голосе не было ни капли привычной иронии. – Когда ты танцуешь, я забываю всю анатомию, которую знаю. Это чистая физика полета.

Лера чуть покраснела, опуская длинные ресницы. Для примы, привыкшей к овациям тысячных залов, похвала этого жесткого, циничного мужчины значила больше, чем рецензии всех столичных критиков вместе взятых.

Она хотела что-то ответить, но внезапно воздух рядом с их столиком неуловимо изменился. Запахло дорогим сигарным дымом и едва уловимым ароматом кожи.

– Доктор Змиенко. Какая неожиданная, но дьявольски приятная встреча.

Ал медленно, не выпуская руку Леры, поднял взгляд.

Рядом со столиком стоял Артур – легенда теневой Москвы. Человек, контролирующий добрую половину подпольных швейных цехов Союза. На нем был костюм-тройка индивидуального пошива, который невозможно было достать ни в одном ГУМе, а на запястье тускло поблескивали тяжелые золотые часы. Год назад Ал тайно собирал его ключицу по кускам после одной очень неприятной «деловой» встречи за городом.

– Здравствуй, Артур, – Ал смотрел на теневого дельца ровно и холодно, не приглашая присесть. – В «Праге» сегодня аншлаг, раз уж люди твоего калибра гуляют в общем зале?

– Праздную удачную сделку, – Артур широко, белозубо улыбнулся, ничуть не смутившись прохладного приема. Он перевел взгляд на Леру и галантно, чуть старомодно поклонился. – Мое почтение, Валерия. Видел вас в «Лебедином». Вы – бриллиант нашей сцены.

Повисла короткая, звенящая пауза. Ал не любил, когда два его мира – чистый и темный – пересекались вот так, в открытую.

Артур щелкнул пальцами, и из-за его спины тут же вынырнул метрдотель, ставя на стол Ала пузатую, запотевшую бутылку настоящего французского шампанского, которое в Союзе достать было сложнее, чем детали от ракеты.

– Угощение от заведения для прекрасной дамы, – мурлыкнул цеховик. Затем он чуть наклонился к Алу, опираясь костяшками пальцев о край стола. Его голос упал до едва слышного шепота, предназначенного только для ушей хирурга. – Альфонсо. Есть один очень деликатный человек. Приехал с юга. Поймал… маслину в легкое. Больницы исключены, сам понимаешь. Товар, который он привез, стоит целое состояние. Если вытащишь его – доля твоя. Машина ждет на заднем дворе.

В глазах Ала снова вспыхнул тот самый опасный, азартный огонек, который Лера так боялась и так любила в нем одновременно. Этот криминальный адреналин звал его, манил возможностью снова доказать свое абсолютное превосходство над смертью в невозможных условиях.

Ал посмотрел на запотевшую бутылку, потом на напряженное лицо теневого воротилы. И перевел взгляд на Леру. Девушка сидела тихо, сжимая в тонких пальцах тканевую салфетку. Она всё поняла. И в ее глазах не было ни упрека, ни просьбы остаться. Только тихая, безусловная покорность его природе.

Доктор медленно отпустил руку балерины.

Хирург медленно перевел взгляд на теневого дельца. На его губах заиграла легкая, почти ленивая усмешка.

– Ты не вовремя, Артурчик, – баритон Ала прозвучал тихо, но так, что гул ресторанного зала словно отступил на второй план. – Сегодня я пас. Этот день принадлежит только моей женщине, и я не променяю ее общество на грязный подвал и простреленные легкие твоего южного гостя.

Лицо цеховика едва заметно дрогнуло. Отказывать людям его уровня в Москве было не принято, но доктор Змиенко всегда играл по своим, недосягаемым правилам. Артур нахмурился, нервно крутнув массивное золотое кольцо на мизинце.

– Альфонсо, товар сгорит. Человек кровью исходит…

– Не суетись, – Ал жестом остановил его, вальяжно откидываясь на спинку стула. – Я не оставлю твоего человека подыхать. Доставай ручку. Запоминай три фамилии.

Артур быстро кивнул своим мыслям, доставая из внутреннего кармана дорогого пиджака блокнот и серебряный карандаш.

– Первый – Ковалев из Первой Градской. Жадный до одури, но руки золотые. Скажешь, что от меня, и пообещаешь двойной тариф. Он за импортную стенку и чеки в «Березку» вытащит пулю закрытыми глазами, – Ал сделал небольшую паузу, глядя, как быстро пишет делец. – Второй – Михаил Штерн из Склифа. Ему позарез нужна кооперативная квартира в хорошем районе. Сделай ему эту квартиру, и он твой с потрохами. И третий – Савельев. Военный госпиталь в Лефортово. Этот денег не возьмет, но очень любит, когда такие серьезные люди, как ты, остаются у него в должниках на будущее.

Хирург взял со стола тяжелый хрустальный бокал с водой и сделал глоток.

– Любой из них справится с твоей проблемой не хуже меня. А теперь иди, Артур. У нас стынет обед. И спасибо за шампанское.

Цеховик спрятал блокнот, его лицо снова озарилось широкой, искренней улыбкой. Он понимал, что получил нечто большее, чем просто разовую услугу – он получил нужные связи в закрытом медицинском мире столицы.

– Век не забуду, доктор. Валерия, еще раз мое восхищение вашим талантом. Приятного вечера.

Артур растворился в толпе нарядной публики так же внезапно, как и появился.

Ал перевел взгляд на Леру. Девушка всё еще теребила в руках накрахмаленную салфетку, но напряжение в ее плечах окончательно спало. Она смотрела на него с такой невероятной, теплой гордостью, что у Ала защемило сердце.

Он потянулся через стол, накрыл ее узкую ладонь своей и мягко переплел их пальцы.

– Ты ведь уже мысленно отправила меня в какой-то бандитский притон, да? – с легкой иронией спросил он.

– Я знаю, как ты любишь такие вызовы, – Лера улыбнулась, и на ее щеках появились очаровательные ямочки. – Но я рада. Очень рада, что ты остался здесь. Со мной.