Текст книги "Гробница Александра"

Автор книги: Шое Хемингуэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

6

Черный микроавтобус «вольво» мчался по автостраде. На скоростной лонг-айлендской автомагистрали начинали скапливаться пробки: люди спешили убраться из Нью-Йорка на выходные. Виктория Прайс сидела на переднем пассажирском месте и смотрела на свою однокашницу Синтию Мэдден – теперь Синтию Мэдден Уилмердинг, с которой прожила все студенческие годы в одной комнате общежития. Приятно было снова увидеть старую подругу. Время от времени они переписывались, изредка болтали по телефону, но уже несколько лет не встречались и не проводили времени вместе. В сущности, Виктория не видела Синтию со дня ее свадьбы, а тому летом минуло уже четыре года. Она с удовольствием ожидала предстоящих выходных, суливших возможность посибаритствовать с Синтией и ее семьей в Ист-Хэмптоне, вкусно поесть, выпить хорошего вина и от души наговориться, бродя по пляжу.

– Какое счастье! Наконец-то дети притихли. Когда спят, они кажутся ангелами, – сказала Синтия, глядя в зеркало заднего вида на прикорнувших на заднем сиденье малышей. – Ну, теперь ты можешь рассказать мне о своем посещении Мета, – продолжила она. – Я так тебе завидую. За последние три года я ни разу не бывала ни в каких культурных учреждениях. Имея двоих малолетних детей, я счастлива, если вообще удается выбраться из дома и сделать хоть что-то для себя самой. Культурные заведения, увы, теперь не находятся в верхней части моего списка, как прежде, когда я жила одна. Да что там! Когда я успеваю сделать маникюр-педикюр и покрасить волосы – это для меня уже большая радость. – Синтия вздохнула.

Виктории так много хотелось рассказать подруге, но она еще не была готова говорить о своем «послежизненном» опыте, испытанном в Метрополитен. Она все еще пыталась сама разобраться в том, что он для нее значил. Прежде чем делиться им с подругой или родными, следовало проконсультироваться со своим психотерапевтом. Пережитое нервировало ее. Господи, она же католичка. Реинкарнация не входит в систему ее религиозных воззрений. Родители наверняка этого не поймут, она не была уверена, что и Синтия поймет. Ей самой понадобилось провести много времени в беседах с врачом, чтобы хотя бы впустить в себя эту идею. И вот – прорыв: она явственно вспомнила эпизод из своей прошлой жизни, и это стало для нее душевным потрясением. Разговаривая с Синтией, приходилось тщательно выбирать слова. Еще не настал срок обнажить душу.

– Я пошла посмотреть только что открывшиеся новые залы греческого и римского искусства. Это было изумительно, на грани откровения. С некоторыми произведениями я почувствовала прямо-таки органическую связь. – Идти дальше относительно откровений Виктория не была готова. – Какое удивительно организованное пространство! Подсветка скульптур непередаваемая. И какая коллекция! У них там есть совершенно исключительные вещи. Надо было мне привезти свой альбом эскизов. Нашу экскурсию вел один из хранителей. После мы с ним вместе выпили кофе.

– Ты пила кофе с хранителем из Метрополитен?! Как тебе это удалось? – У Синтии, что называется, даже челюсть отвисла. – Знаешь, меня всегда удивляло, как легко ты располагаешь к себе людей. И дело не только в том, что ты умопомрачительно хороша собой. Еще в колледже перед тобой открывались все двери. И еще ты всегда умела ненавязчиво попросить.

– Вообще-то это он попросил меня выпить с ним кофе, – ответила Виктория, опустив тот факт, что инициатором знакомства все-таки была она.

– В самом деле?.. Ну и как он? Красивый?

– Да, красивый. – Виктория удивилась собственному ответу, помолчала и продолжила с задумчивым видом описывать Тома Карра: – Думаю, он лет на пять – десять старше меня.

– Взрослый мужчина, – одобрительно улыбнулась Синтия, не отрывая взгляда от дороги.

– Высокий, наверное, в нем около пяти футов одиннадцати дюймов росту, широкие плечи, темные волосы, загорелый. Глаза у него серо-голубые и волевое, но доброе лицо.

– Судя по всему – парень что надо! – воскликнула Синтия.

– Но разговаривали мы в основном об искусстве, – сказала Виктория. – Это было не то кофепитие, которое ты себе вообразила. Не свидание. У нас просто общий интерес – Александр Великий. Он посоветовал мне посмотреть экспозицию, которая открывается на следующей неделе в Библиотеке Моргана.

– Не знала, что ты интересуешься античностью. Насколько я помню, в колледже ты тяготела к современному искусству, – заметила Синтия.

– Это правда. Интерес к античности возник у меня недавно, с тех пор как я живу в Риме. Там ведь эта античность окружает тебя со всех сторон. Она стала частью моей жизни, прежде со мной такого никогда не было. И она вдохновляюще действует на меня.

– Что ж, возможно, именно с таким парнем тебе и следует встречаться. А не с тем горячим итальянским любовником, о котором ты мне писала и который оказался на поверку маменькиным сынком. Как его звали? Лоренцо?

– Лоренцо, Лоренцо, – вздохнула Виктория. – Он действительно был потрясающим любовником. – Виктория помолчала, вспоминая свою страстную любовь. Даже упоминание имени Лоренцо до сих пор причиняло ей сердечную муку. – Но у него были свои пунктики – помимо его матушки. И взгляд у него вечно шарил по сторонам. А когда я узнала, что он изменяет мне с другой женщиной, я всему положила конец. Но понадобилось несколько месяцев, чтобы боль остыла.

Виктория уже давно это говорила, однако только сейчас в первый раз искренне это почувствовала.

– Наконец я снова стала сама собой. Вся эта история ввергла меня в тяжелую депрессию. Я начала писать мрачные картины. Ты бы посмеялась, если бы увидела те мои натюрморты: голые черепа и гниющие перезрелые фрукты. – Виктория улыбнулась, вспоминая, как все для нее прояснилось, когда она поговорила со своим психотерапевтом. – Но опыт оказался полезным. Думаю, он мне помог. Теперь я вылезла из мрака. Не уверена, правда, что готова к серьезным отношениям, пока нет. Тем не менее, возможно, ты права насчет Тома Карра – так его зовут. Есть в нем что-то такое, что меня привлекает. Пошлю-ка я ему эсэмэску – поблагодарю, что, несмотря на занятость, уделил мне время.

Она достала визитку Тома и внесла его электронный адрес в свой БлэкБерри. Потом написала коротенькое сообщение и отослала.

Глядя в окно, она еще несколько минут предавалась приятным воспоминаниям: как они сидели в саду на крыше тем ярким раннеосенним днем, как прохладный воздух контрастировал с горячей чашкой, которую она обхватывала ладонями, как она вглядывалась в лицо Тома, слушая его рассказ и очаровываясь легендами об Александре Великом. Не осознав, что грезит наяву, она вслух произнесла:

– Не думаю, что я способна сейчас на долгосрочные отношения. И пока не планирую возвращаться. Знаю, что не могу вечно жить в Риме, но мне там нравится. Это очень полезно для моей работы. Мне кажется, как художник я стала более зрелой.

– Никогда не знаешь, когда тебя настигнет любовь, – ответила Синтия, не поняв, что подруга говорит сама с собой. – Возьми хотя бы меня. Я встретила своего суженого здесь, в Нью-Йорке, сразу же после колледжа, и счастливей меня нет на свете человека. А ведь «долгосрочные», как ты говоришь, отношения сразу по окончании учебы – последнее, о чем я мечтала. Но я искренне верю, что мы с Ньютом предназначены друг для друга. Это судьба. Ты это поймешь, когда встретишь своего Того Самого. Конечно, никакой спешки нет. Как только это случится и ты начнешь рожать детей – фьюить! – твоя жизнь изменится так, как ты себе и представить не можешь. Но какое это имеет значение? – Синтия снова взглянула в зеркало заднего вида, проверяя, как там дети.

– Нет, Синтия, я ко всему этому пока не готова, ты слишком всерьез восприняла то, что я тебе рассказала, – с улыбкой возразила Виктория, продолжая глядеть в окно. – В эти выходные я отдыхаю, а потом… Que sera, sera – будь что будет. Такова моя философия.

7

Оскар Уильямс сидел у себя в кабинете за огромным письменным столом, курил маленькую датскую сигару и внимательно всматривался в экран украденного у Карра компьютера, строчка за строчкой пробегая глазами названия файлов. Найдя документ, в котором была подробно расписана предстоящая поездка в Европу, он придвинулся поближе к экрану, открыл текст и начал читать, а прочтя, откинулся на спинку кресла, выпустил клуб дыма и подумал:

«Итак, сегодня Карр летит в Афины, а через неделю будет в Риме. Проведя там еще неделю, отправится в Лондон, а потом обратно в Нью-Йорк. Будучи в Греции, он собирается посетить Крит, чтобы проверить, как проведена консервация статуи Александра в Дикте. У меня не так много времени. Конечно, раз работа над статуей на месте окончена, они перевезут ее в более надежное место».

Оскар снова обратился к компьютеру и на сей раз влез в почту Карра. Открыв последнее сообщение от работавших в Греции специалистов по консервации, загрузил присоединенные к нему картинки.

«Так-так-так… Консервация действительно благополучно завершена».

Экран заполнило увеличенное изображение головы статуи. Она была великолепна.

«Стоило дожидаться, – подумал он. – Даже голубизна глаз и золотые ресницы сохранены. Какой же деликатности потребовала такая очистка! Ведь так легко, допустив малейшую ошибку, безвозвратно утратить или исказить то, что было. У меня таких специалистов по мрамору нет».

Оскар придвинулся вплотную к экрану, чтобы рассмотреть все подробно. Свет, падавший от монитора, придал его лицу зловещий вид.

Минуту спустя он снова откинулся на спинку кресла и глубоко затянулся сигарой.

«Уже много лет у меня не было портретов Александра, – думал он. – После того изящного терракотового афганского бюста – ни разу. Тот мне посчастливилось добыть в восьмидесятые, во время войны между Советами и моджахедами. Такие вещи встречаются очень редко. Интересно, сколько можно будет выручить за эту скульптурную голову Александра Великого?..»

Разумеется, он не смог бы выставить ее на открытые торги, но знал людей, которых она наверняка заинтересует. Людей, которых не заботило происхождение вещи, лишь бы она была сто́ящей, а эта, – Оскар снова взглянул на изображение, – уж точно сто́ящая. Он вспомнил ту ночь, когда стоял в древнем храме перед впечатляющей статуей великого царя, чьи мраморные черты освещала луна. Потребуется большая организационная работа, и риск велик. Предстоит хорошенько все обдумать, прежде чем приступать к действиям.

Взяв со стола мобильный телефон, он набрал номер в Греции.

– Манолис, это Оскар. Послушай, у меня есть для тебя работа. В воскресенье в Афины прилетает один человек. Его самолет приземляется ближе к полудню: «Дельта», рейс восемьдесят восемь из Нью-Йорка. Он остановится в Американской школе классических исследований. Это неподалеку от Колонаки, прямо рядом с больницей. Знаешь где это? Отлично. Я хочу, чтобы ты за ним последил. Не спускай с него глаз, куда бы он ни отправился. Мне нужны подробные и регулярные отчеты. И не делай глупостей. Он нужен нам живой, более того, он не должен заметить слежки. Будь осторожен. Остальное – как всегда: деньги переведу телеграфом. Позвони мне в понедельник или раньше, если будут новости. – Оскар отключился и снова вернулся к компьютеру.

На почту пришло сообщение от некой женщины по имени Виктория, озаглавленное «Гробница Александра». Оскар удивленно поднял бровь, губы его скривила нехорошая улыбка. Он бросил взгляд на противоположный край стола, где лежали сделанные им в Дикте оттиски надписей со стел, установленных перед храмом Александра. Он внимательно изучил их, однако то место, где содержалось упоминание о гробнице, было частично утрачено. Осталось только сообщение о том, что она была перенесена из Александрии. Самая же важная часть, с указанием места, куда она была перенесена, стерлась до нечитаемости. Как же это типично! Археологи сообщают в газетах, что сделали новое важное открытие, ждущее дальнейшего изучения, а на поверку оказывается, что их информация прискорбно неполна. Дразнилка. Тем не менее, возможно, Карр продвинулся дальше, или у него есть идеи насчет восстановления утраченной части текста, зарытые где-то в глубинах его археологических файлов. Нужно время, чтобы покопаться в них и определить, могут ли они быть полезны. Вероятно, письмо этой женщины сэкономит время. Он кликнул по строчке с ее сообщением, открыл его и прочел:

«Дорогой Том, мне было очень приятно повидаться с Вами сегодня утром. Спасибо, что не пожалели времени и выслушали то, что я Вам рассказала о гробнице Александра. Забавно, что каждый совершенно по-своему мы ищем одно и то же. Я благодарна Вам за Ваши советы и непременно во вторник утром схожу на выставку в Библиотеку Моргана. Буду оставаться на связи и надеюсь, что Ваша научная поездка в Европу пройдет удачно.

Искренне Ваша

Виктория Прайс».

«Не особо познавательно, – подумал Оскар, – просто какая-то коллега по поискам гробницы. Почему люди не могут выражаться определеннее?»

Он начинал сердиться.

– Нестор, зайди ко мне. – Он вызвал по телефону своего помощника.

Минуту спустя в кабинет вошел плотный, жилистый молодой человек с каштановыми волосами.

– Да, шеф?

– Мне нужно, чтобы ты отследил этот и-мейл. Выясни, кто такая эта Виктория Прайс и где она живет. К утру понедельника мне нужна ее фотография.

– Хорошо, шеф.

– И разузнай, что за выставка открывается в Библиотеке Моргана. Я сам пойду туда во вторник утром и таким образом одним выстрелом убью двух зайцев. Нестор, а почему я только сейчас узнаю о выставке, посвященной Александру? Ты же знаешь, что Александр – моя страсть. Ты должен держать меня в курсе всего, что его касается.

– Простите, шеф. Сейчас же этим займусь. Там к вам пришел какой-то человек. Его зовут Луиджи. Он хочет вам что-то показать. Говорит, что вы захотите его увидеть.

– Он здесь? Почему ты мне раньше об этом не сказал? Где он? – кровь забурлила в жилах Оскара.

– Внизу, в вестибюле. Проводить его к вам?

– Да, идиот! Такие люди, как он, не должны торчать у меня в вестибюле! А что, если придет клиент? Нехорошо получится, Нестор, ты об этом не подумал?

– Простите, шеф, сейчас, шеф. – Нестор развернулся и направился к двери.

В ожидании посетителя Оскар перешел в гостиную. Через несколько минут Нестор вернулся в сопровождении неотесанного на вид итальянца.

– Луиджи, что ты здесь делаешь? Я же велел тебе никогда здесь не появляться.

– Извините, мистер Уильямс, но у меня кое-что важное. Я подумал, что вам захочется это немедленно увидеть. Это греческая чаша с очень тонкой росписью.

Оскар постарался сохранить невозмутимы вид, чтобы не выдать своего интереса.

– Ну раз уж ты здесь, показывай. Так и быть, взгляну, но у меня мало времени. Я очень занят.

Итальянец сел на кушетку, достал из хозяйственной сумки обернутый в противоударную пленку с пузыриками сверток и стал разматывать его.

– Вы же знаете, дела сейчас идут плохо. Никто не покупает антиквариат. Я едва свожу концы с концами. А прибавьте к этому мои накладные расходы, – завел свою обычную торгашескую песню продавец.

Отложив оберточную пленку, он открыл находившуюся внутри упаковки картонную коробку. В ней лежали завернутые по отдельности в папиросную бумагу фрагменты керамики. Луиджи начал разворачивать их один за другим и выкладывать на кофейный столик.

Оскар вышагивал по комнате взад-вперед, притворяясь, будто о чем-то думает. Потом повернулся к Луиджи и сказал:

– Господи, я забыл, что через пятнадцать минут ко мне придет клиент. Луиджи, я сейчас не могу этим заниматься. Думаю, тебе лучше зайти в другое время – может, на следующей неделе. Если хочешь, можешь оставить это здесь. Все будет в полной сохранности. – Оскар заметил ужас в глазах мужчины. Было очевидно, что тот рассчитывал выйти отсюда с кое-какой наличностью.

– Нет-нет, мистер Уильямс, я вас надолго не задержу. Это исключительная вещь. Я знаю, что вы захотите ее приобрести. Иначе я не проделал бы весь этот путь сюда. Мой двоюродный брат наткнулся на нее как-то ночью, роясь в старье: оказалось, что моя бабка привезла ее с родины в коробке, на которой было написано «Личные медицинские принадлежности». – Луиджи улыбнулся бабкиному остроумию. – Моя бабушка – хиленькая, но находчивая старушка.

– Ты хочешь сказать, что эту вещицу ввезли в страну нелегально? – Оскар изобразил удивление. – Ты ведь понимаешь, что это сильно снижает цену. К тому же она, похоже, выкопана недавно, а не приобретена у владельца какой-нибудь старой коллекции, что было бы предпочтительней в наши дни. – На самом деле Оскар любовался свежестью рисунка на каждом осколке. Вещь была изысканной. – И слишком раздроблена. – Он понимал, что Луиджи лелеет в голове некую баснословную цену, поэтому продолжал нагнетать аргументы, призванные сбить ее, хотя буквально не мог оторвать взгляда от того, что лежало перед ним. – Насколько полно она может быть собрана? Выглядит так, словно недостает многих фрагментов, – высказался Оскар, садясь на кушетку, чтобы получше разглядеть.

– Что вы, здесь все полностью. Когда мой двоюродный брат нашел ее, она была цела. Он сам разбил ее, чтобы легче было вывезти из страны. – Услышав это, Оскар вздрогнул, представив себе чашу в собранном виде такой, какой она была, когда ее создали. Луиджи между тем продолжал: – Он сначала потренировался на двух современных сосудах и только потом расчленил этот. И справился с задачей превосходно. Трещина пересекает только одну из фигур, причем, не по лицу. Осколки склеятся легко, и вид будет идеальный, не волнуйтесь, мистер Уильямс. – Итальянец просиял, заметив интерес Оскара.

Когда он закончил выкладывать фрагменты, Оскар увидел, что большая часть чаши, если не вся она, на месте. Нужно было проявлять бдительность, поскольку иногда его поставщики припрятывали ключевые кусочки, а потом приносили их, требуя дополнительной платы. Разломы на керамике были свежими, и Оскар ясно видел оголившуюся красную глину, характерную для классического периода аттического искусства. Взяв два фрагмента основной сцены, изображенной на поверхности чаши, он соединил их: два греческих воина, сошедшиеся в схватке, рядом с головой каждого было написано имя – Ахилл и Гектор, главные соперники в Троянской войне. Судя по всему, сцена изображала их кульминационный поединок, как он описан в двадцать второй песне Гомеровой «Илиады». Рисунок был изумительный, к тому же вещь, соединившая в себе древнее изображение со знаменитейшим литературным произведением древности, – большая редкость. Имя автора на чаше обозначено не было, но Оскар подумал, что это, должно быть, работа мастера из группы художников раннего аттического краснофигурного стиля, таких как Евфроний или Эвтимид, которые в шестом веке до новой эры подняли искусство вазовой росписи на совершенно новый уровень.

– Ты правильно сделал, что в первую очередь пришел ко мне, Луиджи, – наконец смягчился Оскар. Он знал, что конкуренты за такую вещь и левого глаза не пожалели бы. – Ко мне действительно через несколько минут должны прийти. Я дам тебе пока вот это, – он достал из бумажника и вложил в жадные руки Луиджи десять хрустящих стодолларовых купюр. – Оставь чашу здесь и приходи завтра. Тогда и договоримся окончательно. Хорошо? В любом случае сейчас у меня здесь нет достаточного количества денег. Скажем, завтра в час дня, устраивает? Приходи – и все уладим.

– Хорошо. Grazie, мистер Уильямс, спасибо.

8

Полет в Афины начинается в аэропорту Джона Фицджералда Кеннеди с длинной очереди греков, с нетерпением дожидающихся прохождения паспортного контроля. Высокие штабеля их багажа в основном состоят из объемистых картонных коробок и огромных чемоданов, обклеенных упаковочной лентой. Какая-то старушка, вся в черном, сжимая в руке золотой греческий крестик, свисавший с ее шеи, подталкивала Тома вперед животом, словно это было совершенно в порядке вещей. Хорошо хоть теперь курение запрещено на всех рейсах. Том вспомнил, как когда-то возвращался из Греции на самолете греческой авиакомпании и сидел в хвостовом отсеке, предназначенном для некурящих. Сидевший впереди мужчина в первую же минуту закурил и продолжал дымить не переставая. А когда Том пожаловался стюардессе, та просто передвинула знак «Не курить» на два ряда назад и, пройдя в конец самолета, закурила сама. А ведь это был долгий трансатлантический перелет.

Вылетев ночным рейсом, Том на следующий день днем оказался в новом афинском международном аэропорту, который греки построили задолго до летних Олимпийских игр 2004 года. Каждые четыре года друзья посылали Тому фиктивные, а точнее сказать, оптимистические футболки с эмблемами Олимпиад 1992, 1996 и 2000 годов. Но их час все же наконец пробил, и греки не ударили в грязь лицом, проведя Олимпиаду на высоком уровне и в хорошем стиле. Новый аэропорт составил небольшую, но важную часть их олимпийских усилий.

На поезде новой подземки Том доехал до площади Синтагма и задержался на станции, чтобы осмотреть археологическую экспозицию, развернутую на ней: находки, обнаруженные во время строительства, давали возможность заглянуть в богатую историю этого ареала. В Афинах невозможно что-либо построить, а тем более выкопать подземную станцию, не наткнувшись на остатки архаического города и его окрестностей. Выйдя из метро, Том остановил такси, которое повезло его вверх по горе Ликабетос, через площадь Колонаки к Американской школе классических исследований, располагающейся в доме 54 на улице Суидиас. Машина с лязгом остановилась перед входом. Запах паленой резины от покрышек, смешанный с запахом горячего асфальта, являл собой едкую смесь. Том прошел через тяжелые чугунные ворота, улыбнувшись и помахав рукой охраннику, и по гравийной дорожке проследовал к главному зданию. Представившись, он получил от дежурного администратора конверт, в который были вложены электронный ключ от комнаты и карточка с приветствием, и, перейдя улицу, направился к Лоринг-Холлу, изящному старинному зданию в неоклассическом стиле. Он открыл ключом недавно выкрашенную зеленой краской железную калитку, поднялся по мраморным ступеням и вошел в здание. Его комната находилась в южном крыле на втором этаже. Отворив высокую деревянную дверь, Том поставил чемодан рядом с больничного вида кроватью и по коридору прошел в ванную, чтобы сполоснуть лицо холодной водой, а вернувшись в комнату, открыл окно и впустил в нее свежий воздух.

Лежа в кровати и прислушиваясь к шелесту сосен и воркованию голубей за окном, он вспоминал Викторию Прайс и ее невероятное видение. Поначалу оно показалось ему совершенно неправдоподобным, но чем больше он думал о нем, тем больше удивлялся тому, с какой ясностью и с какими подробностями она об этом рассказывала.

Том был физически изнурен путешествием. Надо бы спуститься в saloni выпить чаю, подумал он – он свято верил в восстановительную способность чая и знал, что спать нельзя, не следует поддаваться джет-лэгу[19]19
  Джет-лэг – адаптация человеческого организма к смене часовых поясов – явление, часто сопровождаемое такими неприятными симптомами, как бессонница, усталость, головная боль, раздражительность, нарушение координации движений и пищеварения.


[Закрыть], иначе проснешься среди ночи и не сможешь снова уснуть. А завтра предстоит напряженный день: уже в девять утра назначена встреча в библиотеке «Геннадион». Директор библиотеки пообещал показать ему все иллюстрированные манускрипты, имеющие отношение к «Деяниям Александра», и он хотел извлечь максимально больше из этой счастливой возможности изучить материал по первоисточникам.

В конце концов решив, что нуждается в чем-то более бодрящем, чем чай, Том отправился на площадь Колонаки выпить фраппе – холодный кофейный напиток со льдом. Приправленный сигаретой, этот напиток поддерживал большую часть местного населения в рабочем состоянии. Он сел за столик в открытом кафе на западном краю площади и заказал свой фраппе «meritomegala» – с молоком и одним кусочком сахара. На этой площади было на что посмотреть. Кафе по обе ее стороны были переполнены. Наблюдая за красивыми людьми, беззаботно наслаждающимися жизнью, Том снова обратился мыслями к Виктории Прайс и ее рассказу. Он никогда не задумывался о реинкарнации, и сейчас ему пришло в голову: а что думали о ней древние? Может, удастся что-то узнать об этом сегодня за ужином. Покончив со своим фраппе и чувствуя себя взбодрившимся, он оставил сытный масленый бисквит, который к нему подавали, на тарелочке рядом с чаевыми и, вернувшись в Школу классических исследований, целеустремленно проследовал в бар saloni. Там он налил себе узо[20]20
  Узо – традиционный греческий национальный напиток – 40-градусная анисовая водка, которую положено разбавлять водой.


[Закрыть], добавив в стакан лед и немного воды, и пока прозрачная жидкость от соединения с водой и льдом превращалась в молочно-белую, откусил кусочек рулетика из риса, завернутого в виноградный лист. Перекатывая лед в стакане и медленно потягивая холодный напиток, он наблюдал за тем, что происходит вокруг. Высокий бородатый мужчина, сидя в мягком кресле напротив бара, громко беседовал с молодой женщиной.

– Протагор сказал: «Человек – мера всех вещей». Кто-то думает, что он придавал особое значение индивидуальности, считая будто все пропускается через взгляд отдельного человека и фильтруется им. Такова, мол, его теория восприятия. Другие же полагают, будто это означает, что Протагор не верил в богов.

Том неторопливо приблизился к ним:

– А есть и такие, кто предпочитает считать, что мерой всех вещей является искусство. Подлинное искусство.

– А, это ты, – сказал мужчина. – Чего же еще ожидать от музейного хранителя? Как это тебя отпустили из музея?

– Всего на две недели, чтобы поработать здесь, в Школе, съездить в Дикту и еще кое-куда в Европу. Завтра буду работать в «Геннадионе», а послезавтра уеду на Крит. – Том повернулся к даме. – Разрешите представиться: меня зовут Том Карр. Занимаюсь греческим и римским искусством. Работаю в Метрополитен.

Молодая женщина посмотрела Тому прямо в глаза, лениво протянула руку и сказала:

– Привет. Я – Сэнди Милкен, стажируюсь в этом году здесь, в Школе. А вообще учусь в Мичиганском университете. – Прежде чем она успела сообщить что-либо еще, в столовой прозвучал гонг. – Кажется, зовут ужинать, джентльмены. Давайте продолжим дискуссию за столом, если не возражаете.

И они вместе с остальной публикой проследовали в столовую, где уже были накрыты для ужина длинные деревянные столы. По всей их длине горели свечи в тускло мерцавших канделябрах, что придавало оформлению комнаты несколько средневековый облик. Здесь собралось сообщество ученых, и разговоры не стихали ни на миг. За первым блюдом – чечевичным супом под доброе пелопоннесское красное вино из Немеи, Брюс, профессор классического отделения Южно-Калифорнийского университета Беркли, рассуждал о ценности бобовых.

– Вы, конечно, знаете, что у чечевицы в Греции давняя история. В древние времена она была здесь главной сельскохозяйственной культурой. Сам Пифагор расхваливал пользу бобов для здоровья.

– Кажется, он же первым заметил, что от них пучит, – в тон ему с серьезным видом подхватил, поднимая бокал с финном, Джон, другой бородатый профессор.

– Пифагор, разумеется, был блестящим математиком – его теорема до сих пор не дала течи. Но на мой взгляд, он не был чужд и некоему знахарству, и не только потому, что был вегетарианцем. Его мистические воззрения на жизнь и реинкарнацию кажутся мне граничащими с шарлатанством, – заметила Сэнди.

Тут в разговор вступил Том:

– Интересно, что в третьей четверти шестого века до новой эры Пифагор посетил святилище Зевса в Дикте. Порфирий[21]21
  Порфирий (232 – ок. 305) – античный философ-неоплатоник.


[Закрыть] сообщает, что на пути из Малой Азии в Италию Пифагор заехал на Крит. Он высадился на берег в Дикте, где прошел обряд очищения, который свершил над ним один из жрецов с помощью так называемого громового камня – каменного топора эпохи неолита, который, как считалось, остался на земле в том месте, куда Зевс ударил молнией. После обряда очищения требовалось, чтобы Пифагор, надев на голову венец, сплетенный из черной шерсти, всю ночь пролежал на берегу лицом к морю, что символизировало своего рода второе рождение. Он посетил диктейское святилище, совершил паломничество в пещеру Зевса – легендарное место его рождения – и провел там целый лунный месяц. Вы знаете, что мистические обряды, посвященные Зевсу Диктейскому, имеют много общего с религией Древнего Египта, которая, как известно, интересовала Пифагора. Это и неудивительно, учитывая тесные связи между Египтом и его родным островом Самосом. Там, на Самосе, были сделаны изумительные египетские находки из святилища Геры, относящиеся к седьмому и шестому векам до новой эры… Но, Брюс, расскажите мне о воззрениях древних на реинкарнацию.

– Для греческой религии идея реинкарнации не была центральной. Но Пифагор, я думаю, не следовал господствовавшим тенденциям. Наиболее популярно и ясно это верование изложено в эпических поэмах Гомера. После смерти ваш дух, или, если хотите, душа, проделывала путь по реке Стикс в подземный мир, царство Аида. В «Одиссее», когда герой спускается туда, чтобы встретиться с духом умершего Ахилла, величайший из воинов говорит ему, что предпочел бы быть последним человеком на земле, чем царем в царстве подземном. А еще есть пассаж в «Илиаде». Ахилл выбирает свою судьбу: прожить долгую и скучную жизнь дома или короткую, но славную как величайший герой Троянской войны и обрести бессмертную славу.

Брюс перевел дыхание – теперь он сел на своего конька, подумал Том, – и продолжил:

– Греки трезво относились к Фуриям – или Паркам, как их называли. Конечно, случай и удача свою роль играют, но человеческая воля чаще выступает определяющим фактором. Всегда существует более чем одно предопределение, которому можно следовать. Ахилл хорошо знал: как только он умрет, как только испустит последний вздох, возврата не будет. Тем не менее он предпочел короткую, но славную жизнь и вечную посмертную славу. Свою судьбу творим мы сами.

Брюс откашлялся:

– Не один Пифагор верил в реинкарнацию. Например, у Платона есть глубокие размышления о душе. Взять хотя бы тот замечательный отрывок из «Республики», где он описывает, как только что скончавшийся человек пьет из Реки забвения. Он пишет: те, кто неосмотрительно выпивает больше, чем им отмерено, забывают все. Словно большой глоток этой магической воды стирает в нас память о прошлых жизнях, в противном случае мы смогли бы их вспоминать. Когда умерший ложится спать на берегу этой реки, он рождается заново, как падающая звезда. Согласно Платону, душа – нечто, отдельное от тела. Она бессмертна и возрождается бесконечно. Он даже утверждал, что она как бы обволакивает и разум, и личность.

Брюс сделал паузу, поскольку в этот момент официант поставил перед ним основное блюдо: пряного цыпленка, приправленного розмарином, оливковым маслом, морской солью, мелкими томатами. А гарнир из жареного картофеля был посыпан душицей.