332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Шмуэль Йосеф Агнон » Путник, зашедший переночевать » Текст книги (страница 3)
Путник, зашедший переночевать
  • Текст добавлен: 6 ноября 2017, 21:30

Текст книги "Путник, зашедший переночевать"


Автор книги: Шмуэль Йосеф Агнон






сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 42 страниц)

Глава седьмая
Притча и ее смысл

Раньше я думал, что всякое увечье есть следствие болезни. Но Даниэль Бах убедил меня, что случаются и увечья из-за поиска заработка. Как, например, у него. Ведь он всю войну прошел цел и невредим, а как только взвалил на себя бремя заработка, тут же потерял ногу.

Как это сталось? Когда он вернулся после войны в Шибуш, то обнаружил, что дом его разрушен, лесопильня превратилась в кучу золы, а жена и дочери сидят на пепелище и оплакивают свое возвращение. Потому что едва лишь меч войны вернулся в свои ножны, народ по простоте своей решил, что пришли наконец дни Мессии, и жена Даниэля Баха тоже поднялась со своего места, взяла дочерей и вернулась домой. Не знала она, что Мессия все еще развязывает и тут же снова бинтует свои раны, чтобы быть готовым в путь, едва лишь мир будет готов к его приходу, да вот мир никак не выздоровеет. И нет разницы, в каком месте ты находишься, разве что беды в каждом месте свои. Вот сейчас у него, у Даниэля Баха, всех детей – дочь и больной ребенок, родившийся уже после войны. А в тот день, когда он вернулся с войны, у него были три дочери. Но одна умерла сразу по его возвращении, а еще одна – когда началась эпидемия «испанки», и это не считая маленького сына, которого жена похоронила по дороге, когда бежала от русской сабли.

Так вот, он вернулся, а его жена и дочери сидели на пепелище, полуголые, босые, голодные, а город был разрушен, и большинство домов сгорели в пожаре, и никакой торговли не было, а его отец, ребе Шломо, скитался где-то на другом краю страны, и никто не знал, где именно, пока он не вернулся, такой же голый, и босой, и голодный, как все кругом. А голоднее всех был в ту пору сам Даниэль. Пока он служил в армии, его кормил австрийский император, а когда недоставало казенного, то от голодных мучений человека отвлекали ужасы войны. В мирное же время человек остался со своим голодом наедине. Встал ото сна – голоден, спит – тоже голоден, и днем голоден, и ночью тоже, и когда просыпается – голоден, а видит сны – и в них голодает.

Тут, однако, на счастье, появились в городе посланцы благотворительных организаций, начали раздавать голодающим хлеб и помогать желающим заняться торговлей. И Даниэль Бах тоже сподобился открыть свое дело – не такое, конечно, как до войны, пиленый лес продавать, а маленькое, по продаже мыла. Мыло после войны пользовалось большим спросом, потому что все чувствовали себя грязными и всем хотелось отмыться. Так что дело Даниэля Баха процветало, и он хорошо зарабатывал. Но как-то раз он задумался: как же так – сыны Исава хотят отмыть свои руки от еврейской крови, которую они пролили во время войны, а я, еврей, буду на этом наживаться? И он снизил цену на свое мыло. Но как только он снизил цену, его доходы прекратились вообще. Потому что не успел он оглянуться, как весь товар у него раскупили, а для покупки нового денег уже не оказалось. И опять голод стал донимать его семейство, даже сильнее, чем прежде, потому что к этому времени они уже попривыкли к сытости, а тут вдруг в доме снова стало нечего есть.

И как раз в это время прошли в Шибуше первые погромы. Опять понаехали благотворители, но на этот раз стали помогать пострадавшим деньгами. Даниэль подумал-подумал и купил на эти деньги сахарин, который тоже стал тогда ходовым товаром, потому что во время войны у многих открылась сахарная болезнь и они не могли есть сахар. А у торгового человека судьба такая, всегда приходится остерегаться, как бы не попасться со своим товаром. Ведь товары – монополия государства, вот оно и следит, чтобы никто не ущемил его доходы. У кого есть мозги в голове, тот знает, как себя вести, но голова от ног далека, а у Даниэля особенно, потому что он человек высокий и, пока его ноги успевали услышать, что думает голова, они уже могли и опоздать. И вот однажды он прыгнул в поезд, а его правая нога застряла под колесом, и тут поезд тронулся, потащил за собой его ногу и выплюнул ее только далеко за вокзалом. По закону положена была калеке компенсация за лечение и инвалидность, а ему, однако, не только ничего не уплатили, но даже наоборот – оштрафовали на шестьсот злотых, потому что в том носке, что был на отрезанной ноге, нашли несколько крупиц сахарина.

Так чем же он сейчас кормится? Да вот, в доме у него сохранилось немного дерева, для строительства и отопления, а жена у него – акушерка. Ну, сегодня, конечно, никто не строит себе новый дом и не так уж топит печь в старом, но, вот когда вырастут те младенцы, которых сейчас принимает его жена, они начнут вовсю строить себе дома и топить в них печи, и тогда деньги польются к нему рекой. Беда только, что после войны умножились среди евреев такие, которые не хотят вступать в брак и рожать детей. Если бы не христианские женщины, вообще могло бы иссякнуть Адамово семя. Но женщины-христианки не так уж часто прибегают к помощи еврейских акушерок, разве что в самых опасных случаях.

В Вот так оно в Шибуше: куда ни посмотришь, всюду либо погром, либо нищета. Одно только место и есть во всем городе, где не поселилась беда, – наш старый Дом учения, ключ от которого у меня в кармане.

В С того дня, как я это понял, я все больше времени провожу там. Раньше я сидел там только до обеда, а теперь и после. Дважды в день прихожу и изучаю Тору и дважды стою у окна и смотрю на гору, что напротив Дома учения.

Когда-то эта гора была вся заселена, там жит грузчики и художники, и там был красивый Дом учения, который они построили собственными руками при свете луны, потому что в дневные часы были заняты своими делами в городе. И в этом Доме учения тамошний меламед[38]38
  Меламед – религиозный учитель, занимавшийся обучением еврейских мальчиков начаткам еврейского закона и языка.


[Закрыть]
преподавал им недельные главы Торы и поучения Талмуда. Но потом пришла война, кто помоложе – погиб от меча, кто стар – от голода, а их вдовы и сироты были убиты в погромах, я все их дома были сожжены, и от их Дома учения не осталось камня на камне, и обезлюдела гора, и больше некому стало приумножать там свой разум и понимание. Потому что и книг не осталось. А ведь книги, они такие – чем больше ты смотришь в них, тем шире твой разум и тем радостней у тебя на сердце.

Впрочем, что касается меня, то я учусь не для того, чтобы приумножить свой разум или стать мудрее и постичь Божьи дела. В своих занятиях я, скорее, подобен усталому путнику – идет он по дороге, солнце печет ему голову, камни бьют ему ноги, пыль слепит ему глаза, и все тело стонет от усталости. И вдруг он видит – шатер. Заходит в него – и вот уже солнце не печет ему голову, и камни не бьют ему ноги, и пыль не слепит ему глаза. Поначалу он ничего этого не замечает, потому что устал и хочет только отдохнуть. Однако, придя в себя, он замечает и шатер, и все, что в нем есть. И если он не лишен чувства благодарности, то возносит хвалу и благодарение Тому, Кто создал это убежище и приготовил в нем все, чего просит душа его.

Человек этот – я, а убежище мое – наш старый Дом учения. Шел я, сжигаемый солнцем, среди камней и пыли, и вдруг увидел себя в нем. И поскольку я не лишен чувства благодарности, то возношу хвалу и благодарение Всевышнему и изучаю то, что Он мне здесь приготовил, то есть Его книги, сохранившиеся в этом Доме.

Эти книги – что в них? Я понимаю так: Всевышний, благословен будь Он, создал мир по Своему усмотрению, и избрал нас из всех народов, и дал нам Тору, чтобы мы могли с ее помощью служить Ему. Все то время, что мы изучаем Тору и выполняем Его заветы, никакой народ и никакое племя не могут причинить нам вреда. Но как только мы отклоняемся от соблюдения Торы, нас может одолеть даже самый малый народ. Тора наделяет изучающих ее своими добродетелями и честностью и тем самым увеличивает симпатию к ним во всем мире. Если же мы отворачиваем глаза от Торы, Тора отворачивается от нас и мы разом становимся ниже всех народов. Но почему Всевышний, благословен будь Он, избрал именно нас и именно на нас возложил бремя следования Торе и ее заветам? Ведь Тора тяжела, и исполнять ее заветы тоже тяжело. Одни отвечают на этот вопрос так, другие иначе, а я отвечу притчей. Эта притча – о царской короне, сделанной из золота, жемчуга и драгоценных камней. Пока корона на царской голове, все знают, что он царь. Снимет ее – и никто не знает, кто он. Так что же – царь избегает этой короны из-за ее тяжести? Напротив, он возлагает ее на себя и гордится ею. И как же ему воздается за это? Воздаяние его в том, что все величают его, и уважают его, и падают пред ним ниц. Но что царю от всего этого почета? Этого я не знаю, потому что я не царь. Но хоть я и не царь, то я все же сын царей и должен это помнить. Увы, забывает иногда этот господин, что он царский сын, равно как евреи забывают порой, что они царские дети. А в книгах сказано, что хуже всех зол – это когда сын царя забывает, что он сын царя.

Вот, к примеру, Рахель, младшая дочь моих хозяев, тоже как будто забыла, что она дочь царей. А когда я напомнил ей об этом, она расхохоталась. Подумать только: девочка, которая вчера лишь вышла из детского возраста, даже девушкой еще не успела стать, стоит перед человеком, достигшим зрелости, задирает перед ним нос и говорит, что это за царская дочь, разве вы не понимаете, что все эти выражения сегодня просто смешны. Не помню точно, как она выразилась, но смысл ее слов помню хорошо. Дело было вечером. Я сидел с ее отцом, и он показался мне чем-то подавленным. Я уже собирался подняться и выйти, как вдруг он задержал меня, сказав: «Нет, нет, давай послушаем мнение господина». Рахель подняла глаза и посмотрела на меня. А может, просто подняла глаза. Я рассказал свою притчу. Она состроила гримасу и сказала: «Зачем мне брать на себя бремя минувших поколений? Минувшие поколения – это одно, а мое поколение – это другое. Как все предыдущие поколения жили каждое по-своему, так и мое поколение живет по-своему. А по поводу того, что каждая дочь Израиля должна видеть в себе царскую дочь, то нет ничего глупее этого. В наше время царские короны лежат в музеях, и никому они не интересны, и тут появляетесь вы и говорите, что каждая дочь Израиля должна видеть в себе царскую дочь».

Я мог бы ей возразить, однако удержался. Пусть лучше считает себя победительницей. Я лишь скажу о ней пару слов, хотя это не имеет отношения к моей притче. У меня нет никакой неприязни к этой девушке, и у нее, по-моему, нет неприязни ко мне. Я для нее путник, зашедший переночевать: сегодня он здесь, а завтра уже далеко. Эта Рахель, как я только что сказал, – из детского возраста она уже вышла, а девичества еще не достигла. У нее тонкая шея, высокий лоб и грустные глаза, и что-то вроде улыбки застыло на ее губах. На первый взгляд кажется, что в ней есть некоторая дерзость, но ее постоянно наклоненная голова свидетельствует, что она не очень высоко себя ценит и готова склониться перед всяким, кто сильнее ее. И это вызывает удивление, потому что у нее нет уважения к царям и вельможам мира сего, отца и матери она не боится, и нечего говорить, что ей не внушает страха и наш Отец Небесный. Кто же тогда тот, перед кем она готова склонить голову? Она часто передергивает плечами, как будто ее коснулась чья-то рука, и слегка прикрывает тогда глаза. Но не так, как ее отец, который хочет задержать уже виденное, а как тот, кто щурится, чтобы лучше разглядеть грядущее.

Чего она ожидает, эта девушка? Ведь от этого мира не стоит ожидать добра, да и от людей добра ожидать тоже не стоит. Именно эта мысль заставила меня удержаться от возражений. Я подумал о себе самом. Не то чтобы я был лучше других людей. Но я не хочу обижать эту девушку. Поэтому я был рад, что не ответил ей ничего и не огорчил ее.

Я глянул на часы, сказал: «Ого, уже за полночь» – и отправился в свою комнату спать.

Глава восьмая
Меж отцом и сыном

Сегодня вечером, войдя в гостиницу, я увидел старого кантора, ребе Шломо. Он сидел, опершись на свою палку. Когда я вошел, он поднялся и протянул мне руку. Я поздоровался с ним и спросил, почему он еще здесь. Я-то думал, что он давно уже взошел в Страну Израиля.

«Я одной ногой там, а другой здесь, – сказал ребе Шломо. – Друзья моего Йерухама, светлая ему память, прислали мне чек для поездки, и я пришел к господину, потому что слышал, что он приехал оттуда. Может быть, господин даст мне совет, как туда едут?»

«Ничего нет проще, – сказал я. – Идут на вокзал, дают кассиру деньги, и он выдает проездной билет. Потом садятся в вагон и едут до Триеста. Там поднимаются на корабль и плывут пять дней по морю, пока не прибывают в Яффу[39]39
  Яффа (или Яффо) – один из главных портов древнего Израиля. Именно сюда в минувшие века приходили корабли с паломниками, которые направлялись в Иерусалим. С начала XX в. Яффа – главный перевалочный пункт для евреев-иммигрантов, устремившихся в Палестину. В настоящее время город объединен с Тель-Авивом.


[Закрыть]
. А прибыв в Яффу, вы уже двумя ногами на земле Израиля».

Все то время, что я объяснял ему, как едут в Эрец-Исраэль, мне казалось, что он меня не слышит. Но когда я упомянул Яффу, он вдруг поднял глаза и слово в слово повторил все сказанное. В эту минуту в гостиницу вошел сын его, Даниэль Бах, и ребе Шломо сказал ему: «Жаль, что тебя не было с нами, сын мой, и ты не слышал, что рассказывал мне господин».

Даниэль посмотрел на меня, словно удивляясь, что такого может рассказать «этот господин», чего он, Даниэль, не знает.

Я сказал: «Я объяснял вашему отцу, как едут в Страну Израиля».

Даниэль сел, скрестив ноги, и протянул: «Ну-ну». (Мол, я так и знал, что он объяснял тебе какой-то пустяк.)

Но я сказал: «Возьмите листок бумаги и запишите. Нужно, чтобы ваш отец знал план своей поездки».

Кончив записывать, он попросил, чтобы я объяснил уже заодно, как добраться из порта Яффы до кибуца Рамат-Рахель, куда направляется его отец.

Я сказал: «Пересаживаются с большого корабля в маленькое суденышко и на нем добираются до берега. Если ваш отец найдет там какого-нибудь парня из кибуца, чего еще желать. Но если нет, то пусть садится в автомобиль и едет до Иерусалима. А в Иерусалиме нужно пересесть в автобус, идущий в Тальпиот. Доехав до конечной остановки в Тальпиоте, он увидит там парней и девушек, направляющихся в Рамат-Рахель, пойдет с ними и окажется там, куда ему надо».

Заговорив о Тальпиоте, я вспомнил погром, который мне довелось там пережить[40]40
  …погром, который мне довелось там пережить… – Речь идет о событиях августа 1929 г., когда в результате спора из-за доступа к Храмовой горе и к Стене Плача арабы подмандатной Палестины организовали погромы в Иерусалиме, Хевроне, Цфате и других городах. Прежде чем британские мандатные власти остановили беспорядки, от рук погромщиков погибли 133 еврея, в основном – из числа ортодоксальных верующих, а в стычках с силами еврейской самообороны были убиты 116 арабов. Агнон неоднократно упоминает об этом погроме, во время которого был разграблен и сожжен его дом, в результате чего он вынужден был на два года уехать в Европу; именно в конце этой поездки он и посетил свой родной город, что стало толчком к написанию романа.


[Закрыть]
: арабы разрушили мой дом, и даже подушки под голову у нас не осталось. Мне стало грустно, а ребе Шломо радовался. Мне было грустно оттого, что я уехал из Страны, а он радовался тому, что едет туда.

Я заказал чай с пирожками, угостить своих гостей. Ребе Шломо отрезал себе маленький кусочек, произнес: «Благословен Тот, по слову Которого все было создано» – и отхлебнул чай. Потом вынул из кармана открытку, которую ему прислали из Рамат-Рахель, и положил передо мной, чтобы я прочел ее и он мог бы еще раз прочесть ее вместе со мной, хотя наверняка уже знал этот текст наизусть. Когда я кончил читать, он опять сложил открытку, положил в нагрудный карман, возле сердца, и сказал: «Похоже, что я действительно еду в Страну Израиля».

Даниэль кивнул: «Да, отец, да, ты едешь в Страну Израиля».

«Насколько легче было бы мне ехать, – сказал ребе Шломо, – если бы ты, сын мой, пообещал мне, что будешь идти верным путем».

Даниэль вскочил, прижал правую руку к сердцу, а левую поднял к небу со словами: «Разве это я сошел с верного пути? Это Он столкнул меня с него».

«Оставь, сын мой, оставь, – сказал ребе Шломо. – Все, что делает Всевышний, благословен будь Он, делается для того, чтобы испытать нашу веру. Если мы выдерживаем испытание – хорошо, если нет – Он посылает нам новое испытание, тяжелее первого».

Даниэль сказал: «А что, разве Всевышний не видит, что мы не можем выдержать даже Его первые попытки? Зачем он затрудняет Себя, посылая нам еще и еще?»

«Сторонние мысли, сын мой, – сказал ребе Шломо, – суть большая помеха в служении Господу. Но я говорю с тобой не о твоих мыслях. Все, чего я прошу, – соблюдай Его законы и выполняй Его заповеди. Тогда Он в конце концов уберет из твоего сердца и эти мысли. Но мы уже слишком долго беспокоим господина, пора благословить съеденное и отправляться домой».

Он стряхнул крошки с бороды, вытер губы, произнес положенные: «За пропитание…» и «Создавший множество существ…»[41]41
  «Создавший множество существ…» – первые слова еврейских молитвенных формул (бенедикций), которые положено произносить после еды.


[Закрыть]
, поднялся идти и, уже стоя, сказал: «Не принято хвалить человека в глаза, но иногда немного похвалить и в глаза можно. Мой сын Даниэль всегда был хорошим евреем, строго соблюдал закон и в большом, и в малом, не так ли, сын мой?»

«Так же, как все другие хорошие евреи, – ответил Даниэль Бах. – Как все те, кто выполняет заветы, не думая при этом, что он делает».

«Разве от тебя требуется думать? – возразил ребе Шломо. – Бог требует от тебя только одного – чтобы ты Его боялся и любил».

«Вот потому, наверно, и сказано, – устало сказал Даниэль, – что „за любовь мою они враждуют на меня“!»[42]42
  Псалтирь, 108:4.


[Закрыть]

И лицо его вдруг стало бесконечно печальным.

«Это ты опять вспомнил случай с тфилин?[43]43
  Тфилин – элемент еврейского молитвенного облачения: две маленькие коробочки из выкрашенной черной краской кожи кошерных (т. е. разрешенных еврейским законом к употреблению) животных, содержащие написанные на пергаменте отрывки из Торы; при помощи черных кожаных ремешков, продетых через основания коробочек, одну из коробочек укрепляют на бицепсе обнаженной левой руки («против сердца»), немного повернув ее к телу, а вторую – над линией волос, между глаз, и затем произносят положенные молитвы. Святость тфилин уступает только святости свитка Торы.


[Закрыть]
» – спросил ребе Шломо.

Глаза Даниэля подернулись слезами, и лоб его собрался мучительными складками. Он посмотрел на отца и пробормотал: «Случай с тфилин – только один из многих».

Ребе Шломо сказал: «Этот случай был ниспослан тебе, чтобы ты набрался опыта».

«Нет такого несчастья, которое не оправдывали бы этими словами», – возразил Даниэль.

«А как же иначе ты исполнишь заповедь: „Люби Господа своего всею душою“ – люби, даже если он забирает у тебя эту твою душу?» – спросил ребе Шломо.

«Согласен, – вскричал Даниэль, – согласен! Человек и вправду может привязать себя к жертвеннику, чтобы отдать душу для освящения Господа, и страдать до тех пор, пока не покинет его душа! Но привязывать себя каждый день, в любое время, в любой час к очередному из семи жертвенников и отдавать на всесожжение сегодня один орган, завтра другой, каждый день по кусочку, – нет, этого не может вынести ни один человек. Я всего лишь существо из плоти и крови, и, когда мое тело гниет, а моя кровь воняет, мои губы не могут произносить славословие Святому и Благословенному. А если я даже сумею произнести Ему хвалу – разве Ему во славу, что какой-то кусок гнилого мяса и бурдюк вонючей крови кричат Ему: „Праведен Ты!“ или: „По грехам моим!“ – в ответ на все, что Он с ними сделал?! Ну пусть я даже грешник – почему Он не оставляет меня в покое и продолжает метать в меня стрелы Своего гнева?»

«Зачем тебе разгадывать секреты Господа?» – спросил ребе Шломо.

«Вот-вот, – сказал Даниэль. – Каждую беду, которая сваливается на человека, тут же подслащают толкованиями наших мудрецов».

Ребе Шломо разгладил рукой бороду и произнес: «Напротив, сын мой, напротив, мы должны быть благодарны нашим мудрецам, которые растолковали нам слова Торы и разъяснили все ее события, – ведь если б не они, мы сами должны были бы сейчас этим заниматься. А теперь, когда они разъяснили нам всякую деталь, мы можем всю нашу жизнь заниматься только тем, что читать Тору и чтить заповеди. Человек уже не должен изнурять себя исследованиями и может посвятить все свое время молитвам и выполнению заветов. А при этом он должен проявлять особое усердие в исполнении тех заповедей, в которых слаб, – как ты, например, в наложении тфилин».

«Отец, – сказал Даниэль, – а не думаешь ли ты, что в той же мере, как разумно давать указания, которые будут выполнены, разумно не давать указаний, которые наверняка выполнены не будут?»

«О чем ты?» – спросил реб Шломо.

«О том же, что и ты», – ответил Даниэль.

«А именно?»

«А именно – о наложении тфилин. Ведь я уже поклялся тебе когда-то, что не буду больше их налагать».

Ребе Шломо сказал: «Но как может человек клясться не выполнять то, что его клятвенно обязали делать еще на горе Синай?»

Я повернулся к Даниэлю: «Действительно, почему вы так категоричны в этом вопросе?»

«А, пустое, – торопливо сказал ребе Шломо. – С ним был неприятный случай во время войны».

Даниэль едва не подпрыгнул на стуле. «Пустое, ты говоришь?» – гневно сказал он.

«А что за случай?» – поинтересовался я.

Он спросил: «Вы были на войне?»

«Нет, – ответил я. – Я переболел, и меня сочли непригодным воевать за его величество императора»[44]44
  …меня сочли непригодным воевать за его величество императора… – Первая мировая война застала Агнона в Германии. Чтобы избежать мобилизации, он на протяжении нескольких недель до прохождения медкомиссии много курил, пил пилюли, мало спал и в конечном счете вместо армии попал в госпиталь с расстройством почек.


[Закрыть]
.

«А я пошел на войну сразу, – сказал Даниэль, – и служил до самого конца, до поражения. Я тогда был большим патриотом, как и все евреи в австрийском государстве. Правда, чем больше проходило дней, тем меньше у меня оставалось патриотизма, но ведь кто в эту кашу попал, выбраться оттуда уже не может. И все это время я не ел запрещенной евреям пищи и соблюдал все заповеди, особенно заповедь наложения тфилин».

Ребе Шломо сидел, склонившись на свою палку, и то и дело проводил по ней своей бородой. Смотрел с любовью на сына, и глаза его лучились теплом.

А Даниэль продолжал: «Я настолько строго соблюдал эту заповедь, что, бывало, не успев наложить тфилин утром, потом целый день не прикасался к еде. Но вот однажды ночью я лежал в траншее, заваленный вонючей рыхлой землей по самую шею и даже выше, а смертоносные русские пушки палили без перерыва, и фонтаны земли вздымались в небо, и комья земли валились на меня с неба, и вокруг стоял запах горелого мяса. Я уже думал было, что это огонь подобрался к моему телу и сейчас меня изжарят заживо, так что, видно, мне отсюда не выбраться. Если и не сгорю, так буду засыпан землей и золой. И тогда я сказал Ангелу Смерти: подожди, я должен выполнить завет тфилин. И протянул руку, и рука моя наткнулась на кожаный ремешок. Я решил, что это мои тфилин выпали наружу, когда какой-то осколок распорол мой вещмешок. Я потянул за ремешок, чтобы нащупать коробочку, но тут мне в нос ударил жуткий запах, и я увидел, что этот ремешок завязан вокруг руки мертвеца. Наша траншея стала братской могилой, и эта рука составляла все, что осталось от другого еврейского солдата, которого снаряд разорвал как раз в ту минуту, когда он молился, украшенный своими тфилин».

Ребе Шломо выпустил из рук палку, на которую опирался, вытер ладонями глаза, хотел было вздохнуть, но сдержал вздох и посмотрел на сына. Взгляд его был полон жалости. Я думаю, он не впервые слышал этот рассказ, и все же глаза его увлажнились, словно он вот-вот заплачет. Даниэль наклонился, поднял его палку, и старик снова оперся на нее. Даниэль сдвинул ноги и левым коленом почесал колено правой. На его губах застыло что-то вроде кривой улыбки, как у ребенка, который в чем-то проштрафился и был пойман на горячем.

Постояльцы гостиницы давно уже спали, а мы трое: я, ребе Шломо и Даниэль Бах, его сын, – сидели молча. Улыбка Даниэля исчезла, и на его лице проступила грусть. Разлилась и осела в худых щеках.

Я взял Даниэля за руку: «Я хочу рассказать вам кое-что. Когда-то я прочел в книге „Колено Иуды“ такую историю. Группа изгнанных из Испании евреев отплыла на корабле, но по дороге что-то на этом корабле разладилось, и хозяин высадил их на сушу, в пустынном и безлюдном месте. Большинство людей умерли от голода, а оставшиеся собрались с последними силами и двинулись в путь, искать место, где можно было бы поселиться. По дороге одна из женщин упала, потеряла сознание и умерла. Ее муж взял обоих сыновей на руки и пошел дальше. Потом и они потеряли сознание от голода. Когда отец пришел в себя, он увидел, что оба его сына мертвы. Он поднялся на ноги и сказал: „Властелин мира, Ты очень стараешься, чтобы лишить меня веры. Но знай, что не по воле Небес я еврей, и я останусь евреем, и не помогут Тебе все беды, которые Ты обрушил и еще обрушишь на меня“. Потом он прикрыл тела своих мальчиков травой и землею и пошел дальше искать себе место для поселения. А те, с кем он шел раньше, давно уже ушли и не стали его ждать, потому что каждый думал только о своей беде и не замечал страданий ближнего».

«И чем же кончилась история этого еврея?»

«Я не знаю».

«Не иначе как Господь привел его в какое-нибудь еврейское поселение, и он женился на другой женщине и родил других сыновей и дочерей?»

«Возможно».

«Даже если так, я не вижу в этом возмещения утраченного. Это пророк Иов, который никогда на самом деле не существовал, а лишь послужил для притчи, это он мог утешиться после смерти жены и детей, когда Господь благословил конец его жизни больше, чем начало. Но живой человек – нет, сомневаюсь я, что живого человека это может утешить».

Ребе Шломо погладил бороду и произнес: «А я расскажу вам историю человека, чей сын ушел от еврейства. Этот человек отправился за советом к Бешту[45]45
  …пошел за советом к Бешту… – Бешт – сокращение от Исраэль Бааль-Шем-Тов (что означает «Обладатель доброго имени» или «Добрый человек, знающий тайное имя Бога»); настоящее имя – Исраэль бен Элиэзер (1698–1760); основатель хасидского движения в иудаизме (см. примеч. 18).


[Закрыть]
, а Бешт велел ему удвоить свою любовь к сыну».

Даниэль улыбнулся: «Я думаю, господин понял, к чему мой отец рассказал эту историю. Чтобы показать, что он меня любит. Жаль, что Господь не поступает по совету Бешта».

«Откуда тебе знать, что Господь так не поступает?» – спросил ребе Шломо.

Даниэль сказал: «И это так говоришь ты, после всех твоих несчастий?!»

«А кому же еще так говорить? – ответил ребе Шломо. – Тому, кто всю жизнь не знал от Господа ничего, кроме добра, и от изобилия этой доброты не видит за ней милости Всевышнего, благословен будь Он? Нет, это именно мне и надлежит так говорить, потому что я каждый час вижу Его благость. Не стану грешить перед Ним, называя это плохим, а это хорошим, но ожидаю, что, когда удостоюсь жить в Стране Израиля, Всевышний откроет мои глаза, чтобы я увидел, как хороши все Его дела до единого. А теперь, когда мы кончили на добром слове, давай пожелаем и господину доброй ночи, а сами пойдем к себе домой».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю