332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Шмуэль Йосеф Агнон » Путник, зашедший переночевать » Текст книги (страница 14)
Путник, зашедший переночевать
  • Текст добавлен: 6 ноября 2017, 21:30

Текст книги "Путник, зашедший переночевать"


Автор книги: Шмуэль Йосеф Агнон






сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 42 страниц)

Глава двадцать девятая
Зимние холода

А они вот они, те зимние холода, которыми славен наш город, – заявились в полную силу. Проснулись мы однажды на рассвете и видим: небо низкое, темное, и земля вся замерзла; холодом тянет понизу и поверху, источают холод и уличные камни, и тучи небесные, долины и ущелья, горы и холмы. Таких морозов, мой птенчик, ты в жизни не видывал, и дай тебе Бог никогда не увидеть. Только в землях людей крещеных, на которые Господь, благословен будь Он, взирает словно бы гневным оком, зимние холода могут достичь такой ошеломительной силы.

Попозже, ближе к сумеркам, снег стал сеять – поначалу редкий еще, маленькими такими хлопьями, будто мягкие перышки, а потом пошел сплошными полосами, точно плотная пряжа. Идем с вечерней молитвы, весь город уже занесен снегом, а он все идет. К утру все дома утонули в снегу, а он все идет и идет. Будто, пока летит вниз, уже порождает над собой свое подобие. Едва родился, тут же зачал, и сразу же рождает новое поколение снежинок. А оно, в свой черед, рождает следующее, и так без конца.

Приятен снег глазу, да утомителен для тела. Идешь на рынок и тонешь в снегу. Хочешь вернуться домой, следы своих шагов в снегу найти уже не можешь. А пока ищешь, кровь стынет в жилах и кости трещат на морозе.

Тому человеку, который нашел здесь себе пристанище, холод не страшен, на нем теплое пальто, а свои дни и свои, похожие на дни, ночи он проводит в Доме учения. Когда же возвращается в гостиницу, застает там теплую печь, и горячую еду, и кипяток в «самоваре». Но у большинства людей в городе дома завалены снегом до самых окон, мороз ползет по ножкам кроватей.

Холод поднимается кверху. Ни птицы в небе над головой, ни собаки, ни даже кошки на земле внизу. Все птицы покинули эти места ради теплых стран, может, какая-то пара как раз сейчас клюет кровлю моего дома в Иерусалиме, моего разрушенного дома, а может, щебечут оттуда своим сестрам, как, бывало, щебетали с крыши нашего старого Дома учения.

Все дороги в город засыпаны снегом, дома утонули в снегу. Иногда кажется, что это окна ушли в землю, а иногда – что это земля поднялась до самых окон. Из-за снега, и мороза, и льда тряпки в разбитых окнах обледенели, а там, где стекла уцелели, свету преградой лед. Во времена нашего детства зима, бывало, рисовала цветы на иных городских окнах, теперь лишь громоздит на них бесформенные ледники. В те времена большая часть домов отапливалась, лишь немногие не топили, ничто не мешало зиме рисовать свои удивительные узоры, а сейчас почти во всех домах не топят, и нет у зимы той свободы.

Даже наш старый Дом учения оказался в кулаке у зимы. Входишь, не окружает тебя тепло. Садишься, не чувствуешь удовольствия, что сидишь. Дров становится все меньше, а Ханох не возмещает убыль. Уже три дня не привозит Ханох дрова в Дом учения. Ханох, который, бывало, регулярно приезжал каждый второй-третий день, изменил теперь своей привычке. Считаю каждый сучок, который кладу в печь, и вопрошаю: «Где Ханох и где дрова?»

Слабенький огонь горит в печи, зачаровывает взгляд, но не греет тело. Наша печь, точно игрушечная печурка: поставил шутник горящую свечу, обвести людей вокруг пальца, – пусть думают, будто и взаправду топят.

Что же случилось с Ханохом, что он отстранился от нашего Дома учения? Может, нашел в снегу сокровище, разбогател, нет больше нужды горбачить с вязанками? Стал я спрашивать о нем у людей в Доме учения. Сказал Реувен: «Видел его сегодня». Сказал Шимон: «Нет, вчера». Сказал Леви: «Говоришь, вчера, а не позавчера ли?» Сказал Иегуда: «С телегой видел или без телеги?» Сказал Иссахар: «Какая разница, с телегой или без телеги?» Сказал Звулон: «Большая разница, если видел в телеге, то наверняка не видел, ведь позавчера была суббота, сами слова тебя опровергают». Сказал Иосеф: «А ты что думаешь, Биньямин?» «То же, что ты, – сказал Биньямин, – но в любом случае стоит выяснить, была ли запряжена лошадь». Сказал Дан: «А если была?» Сказал Нафтали: «Если была, значит, отправился в путь». Сказал Гад: «Да мыслимо ли человеку отправиться в путь в такие холода?»

Ошибся я, что не назначил Ханоха постоянным служкой. Постоянный служка не мешкал бы с доставкой дров.

Говорю я Ханоху: «Ай-яй-яй, Ханох! Что ж ты не привозишь нам дров? Разве ты не видишь, что печь остыла и евреи дрожат от холода? Где твоя честность, где твоя жалость? С каким лицом ты через сто двадцать лет предстанешь перед Высшим судом, зная, что доставил такие неприятности сынам Израиля?»

А поскольку Ханох молчит, мои упреки становятся еще более горькими: «Ты, Ханох, жесток, и лошадь твоя, твой Ханох, тоже жестока, и телега ваша не лучше вас обоих. Евреи замерзают от холода, а вы себе гуляете в свое удовольствие по снежным дорогам. Может, даже скользите на коньках по льду, как те господа, которые только и знают в жизни, что наслаждения и удовольствия».

Разумеется, все это я не высказал Ханоху прямо, поскольку он так и не пришел выслушать эти мои упреки. Но где же он? Этим делом явно следует заняться.

Я снова спросил людей в Доме учения – что такое случилось с Ханохом? Сказали, что он, наверно, уехал в деревню и застрял там из-за снега, ведь в такой снегопад нечего и думать двинуться в обратный путь. Вот кончится вьюга, вернется и Ханох. Я сказал: «Я не за Ханоха боюсь, я боюсь, что завтра у нас совсем не будет дров для печи». А мне сказали: «Если господин только этого опасается, то ему нечего бояться. Где есть деньги, там есть и дрова, а где есть дрова, найдется, кто их и принесет».

Я было решил, что кто-нибудь из них – то ли Шимке, то ли Йошке, то ли Вапчи – сам отправится за дровами, но нет – все Вапчи, и Шимке, и Йошке предпочли остаться в тепле около печки. А доброе слово надлежит рабби Хаиму, который сам вызвался пойти к Даниэлю Блоху и принес от него дрова на плече. С того дня он ежедневно взваливал на себя мешок дров и приносил в Дом учения, а в особенно холодное время – даже дважды в день.

Теперь огонь опять горит у нас постоянно, и дюжина глаз сторожит, чтобы кто чужой не пришел и не стащил наши угли. Был бы я один – мне не жалко поделиться с человеком углями, но завсегдатаи Дома учения со мной не согласны. Они говорят: «Пусть лучше у торговок на рынке мерзнут пальцы, чем мы будем тревожить знатока Торы дважды в день». Мы с Даниэлем и сами хотели нанять кого-нибудь другого, чтобы не беспокоить рабби Хаима, но тот попросил оставить это доброе дело за ним, пока не вернется Ханох.

Глаза наших скряг в Доме учения надежней железного замка: придет человек набрать в ведро горячих углей, тут же впиваются в него двадцать четыре гневных глаза, он пугается и пятится за двери.

А снег все идет и идет, и город все больше стынет от стужи. Но в нашем старом Доме учения теперь тепло, и люди сидят вокруг печи и читают книги или беседуют друг с другом. Раз-другой вспомнилось мне, что стоит, да и следует, и даже надлежит все-таки выяснить, почему не приходит Ханох. Но сами скажите, кто в такие холода пойдет искать какого-то Ханоха?

И вот огонь каждый день пылает в печи, и каждый день заглядывают все новые люди – погреться. А некоторые и нарочно просыпаются пораньше и приходят захватить место у печи, пока не подоспели другие. Я уже рассказывал вам, что мы каждый день молимся вдесятером, а сейчас могу добавить, что у нас уже целых три миньяна – тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. А в субботний день к нам даже детишек приводят, чтобы они немного отогрелись, и дети отвечают «Аминь», но кроме этого – ответить «Аминь» и произнести «Шма Исраэль» – они ничего не умеют: учителей в городе нет, а отцы заняты, зарабатывают на жизнь, не успевают учить сынишек.

И еще я сделал следующее: принес в Дом учения бутылку вина и восстановил обычай наших отцов читать здесь кидуш в субботние вечера. Малышам я тоже дал попробовать вина, а в другую субботу прихватил с собой целый кулек конфет и после молитвы раздал им. Но не того ради, чтобы конфетами приохотить их приходить сюда – ведь на сей счет есть предостережение в Гемаре: «Почему не приносят в Иерусалим фрукты Гиносара? Чтобы паломники не могли сказать, что если бы они взошли в Святую землю только ради фруктов Гиносара, то теперь им было бы достаточно. А так взойдут ради самого восхождения». Дал просто для того, чтобы они попробовали сладкое, потому что и они сами, и все в их доме давно уже забыли его вкус.

Глава тридцатая
О Ханохе, которого нет

И вот сидим мы, как обычно, у печки, и вдруг открывается дверь, и в Дом учения с криком и плачем вбегают женщины. Я было подумал, что они пришли упрекать меня, что я не позволяло их мужьям брать у нас угли, но они, оказывается, явились кричать пред Тем, по слову Которого все возникло, кричать о том, что Ханох до сих пор не вернулся. Ханох не вернулся, и его жена и дети пришли оплакивать свою беду перед небесным ухом. Распахнули двери Ковчега и кричали: «Ханох! Ханох! Отец! Отец!»

Я забыл рассказать, что еще раньше среди городских евреев нашлись такие, которые не испугались за себя, и не побоялись морозов, и отправились искать Ханоха. Однако не нашли. А крестьяне, которые к ним присоединились, сказали: «Волки, должно быть, его съели, а кости, скорей всего, завалило снегом». Но сердце женщины жаждет утешения, и вот она пришла к Нему, к Благословенному, со слезами, и с мольбой, и с жалобой, и просит Его вернуть ей Ханоха. И ее сыновья и дочери стоят рядом с ней перед Ковчегом Завета и присоединяют голос своего плача к голосу плача их матери.

Молча стоят свитки Торы в Ковчеге Завета. Вся любовь, и милость, и сострадание мира заключены и свернуты в них. И разум говорит, что сейчас должна была бы открыться дверь Дома учения и живой Ханох должен был бы появиться на пороге. Братья любимые, как много добра принесло бы это народу Израиля в несчастном нынешнем поколении, столь бедном верой. Но дверь не открылась, братья, и Ханох не вошел. Не дай Бог, верно сказали крестьяне, что его съели волки.

Но ведь даже когда острый меч уже приставлен к шее, не должен человек отчаиваться в милосердии. Все еще может Господь, благословен будь Он, принести спасение, если суметь пробудить жалость. Поэтому наш городской раввин собрал десять честных людей и велел им читать псалмы, при этом расставив их в таком порядке, чтобы первые буквы этих псалмов составляли имя Ханох, а потом шли бы стихи, начинающиеся с букв имен его отца и матери. Все, кто разбирается в типографских делах и знает, что такого рода наборов нет в здешних странах, поймет, какого труда стоило раввину так все это составить.

Закутавшись в свои жалкие отрепья, сели эти десятеро в Большой синагоге и начали с плачем и мольбой со стиха: «Храни меня, как зеницу ока; в тени крыл Твоих укрой меня», что в псалме шестнадцатом, и завершили стихами: «Хочет ли человек жить, и любит ли долгоденствие, чтобы видеть благо?» из псалма тридцать третьего. Потом поднялись, произнесли особую молитву, снова сели и прочли: «А я в правде буду взирать на лице Твое» и так далее из псалма шестнадцатого и кончили: «А я хожу в моей непорочности, избавь меня и помилуй меня» из псалма двадцать пятого. Встали опять и сказали особую молитву, опять сели и прочли: «Непорочность и правота да охраняют меня, ибо я на Тебя надеюсь» из псалма двадцать четвертого и кончили стихом: «Но Господь защита моя, и Бог мой – твердыня убежища моего», в псалме девяносто третьем. И опять поднялись для особой молитвы, и опять вернулись на место и начали со стиха: «Очи всех уповают на Тебя, и Ты даешь им пищу их в свое время», что в псалме сто сорок четвертом, и кончили словами: «О, если бы вы ныне послушали гласа Его» и так далее по псалму девяносто четвертому. Снова поднялись на особую молитву, сели и прочли: «Хлеб ангельский ел человек…» и далее по семьдесят седьмому псалму, а кончили словами: «Хотя при жизни он ублажает душу свою» и далее соответственно псалму сорок восьмому. Поднялись и сказали особую молитву, и снова сели, и сказали все стихи имени его отца и его матери, и встали, и сказали молитву перед чтением псалмов и кадиш.

Я тоже сделал кое-что: ввел в своем Доме учения такой порядок, чтобы ради Ханоха теперь говорили «Авину малкейну»[146]146
  Авину малкейну – одна из центральных еврейских молитв; читается в Десять дней раскаяния (т. е. в Рош а-Шана и Йом Кипур), а кроме того, в дни постов во время утренней и дневной молитв. Состоит из 44 строк, начинающихся со слов «Отец наш, царь наш…». Составление молитвы приписывают рабби Акиве (II в. н. э.), который, прочитав ее, прекратил страшную засуху в Стране Израиля. С тех пор эту молитву традиционно читают во время бед, которые обрушиваются на еврейский народ.


[Закрыть]
, то есть «Отец наш, царь наш», и в утренней, и в дневной молитвах, стих за стихом. Наш городской раввин, услышав об этом, выразил недовольство, сказав: «Кто это пришел устанавливать здесь новые порядки? Сегодня он велит вам говорить „Авину малкейну“, а завтра скажет: „Играйте в субботу в футбол“».

Я пожалел, что не нанес ему визит. Ведь уважь я его, он бы сейчас так не говорил. Однако я решил: это не такое уж огорчение, оно завтра пройдет. Но когда завтра пришло, а огорчение не прошло, я отправился к раввину, чтобы умиротворить его.

Нашему городскому раввину около семидесяти, но старость его еще не очень заметна. У него слегка удлиненное лицо, борода как золото, а серебряные нити в ней придают его лицу приветливое выражение, свойственное добродушным людям. Движения у него размеренные, и говорит он спокойно, не повышая голоса сверх меры. Когда поднимается, видно, что он худой и высокий, но из-за того, что он обычно сидит, откинувшись в кресле, и обе его руки сложены выше сердца, он кажется полным. Хотя он беден и получает мало, но на нем шелковая рубашка, и он всегда чисто одет. Я уже упоминал, рассказывая историю рабби Хаима, что вначале этот раввин был у нас посеком, но после войны, когда другие конкуренты исчезли, а городская община уменьшилась, его назначили – раввином. Если не считать того затяжного спора с рабби Хаимом и ужасов войны да бедствий погромов, этих общих несчастий, время не очень его затронуло. Сыновья его идут по стопам отца – если не в Торе, то в делах: один сын стал важным деятелем в партии «Агудат Исраэль»[147]147
  «Агудат Исраэль» – всемирное еврейское религиозное движение, объединенное в политическую партию, целью которой является стремление сохранить устои еврейской религии и традиции еврейского общества на основе Галахи. Эта партия приобрела себе приверженцев главным образом в центрах еврейской диаспоры Восточной и Западной Европы в конце XIX – начале XX в. После Катастрофы «Агудат Исраэль» присоединилась к требованию сионистов о создании еврейского государства в Палестине. В Государстве Израиль организация превратилась в политическую партию, которая выступает за усиление влияния Торы и еврейского законодательства в израильском обществе.
  148149150 1 Царств, 2:8.
  147


[Закрыть]
и что-то там пишет в идишской газете, у другого нечто вроде колбасной фабрики, а третий – зять в богатом доме и, похоже, найдет себе раввинат, потому что его тесть приближен, с одной стороны, к известному цадику, а с другой – к властям. Сказано в Талмуде: «Как есть заповедь на человеке сказать слово, которое будет услышано, так есть на нем и заповедь не говорить слово, которое не будет услышано». Наш раввин живет по этому правилу, и это спасло его в нескольких погромах. Но если кто приходит к нему спросить о чем-то, тут он строг. И не то чтобы закон требовал строгости в этом деле, просто он считает, что на всякий случай лучше поступать по всей строгости. И он говорит пришедшему к нему человеку: «Законы Галахи даны только для того, чтобы радовать сердце изучающих эти законы, и если тебе доведется совершить какой-нибудь поступок, сделай так, чтобы твой Творец радовался тебе, а потому поступай по всей строгости закона». Настаивает вопрошающий: «Но действительно ли таков тут закон?» А он в ответ: «Если ты знаешь, каков закон, почему ты спрашиваешь меня? Но поскольку ты не полагаешься на себя, ты должен положиться на меня».

Хотя все действия нашего раввина продуманны и речь всегда взвешенна и строга, он не чурается и праздной беседы и при этом украшает свои речи разными развлекательными словечками или примерами, но и тут следит, чтобы не пошутить дважды подряд и не рассказать что-нибудь, не имеющее отношения к делу.

Меня он принял приветливо, хотя заметно было, что он все еще обижен тем, что я не приходил до сих пор. Поэтому, наверно, и встретил меня упреком (на арамейском): «Если я царь (ибо сказано: „Кто наши цари? Раввины“), то почему ты не пришел ко мне раньше?» Затем он усадил меня справа от себя и принялся объяснять, что он возражал против того, чтобы говорить «Отец наш, Царь наш», потому что такое нельзя говорить по поводу беды одного отдельного человека. А поскольку я промолчал, он решил, что я все-таки держу на него обиду из-за его слов об игре в футбол в субботу, и стал говорить о футболе и о том, почему в него нельзя играть по субботам. Тот, кто услышал бы его рассуждения, мог бы, пожалуй, подумать, что в Стране Израиля только и делают, что целыми днями играют в футбол, особенно по субботам. Он и еще что-то осуждающее говорил о людях Страны Израиля, но я так разволновался, что пропустил все это мимо ушей и ничего не ответил. Увидев, что я продолжаю молчать, он изменил тон своих речей, дружелюбно посмотрел на меня и слегка повысил голос, но не сверх меры, а лишь для того, чтобы добавить ему значительности и сделать свою речь более любезной. «А сейчас, – сказал он, – прошу господина оказать мне уважение и произнести благословение в моем доме». И тут же громко позвал: «Ребецн[148]148
  Ребецн – жена раввина.


[Закрыть]
, принеси угощение, еврей из Страны Израиля пришел к нам».

Прошло несколько минут. Потом на кухне послышались звук шагов и стук посуды, хотя ребецн не ответила мужу и не подала никакого знака, что услышала его слова и готовит угощение. Раввин опять дружелюбно посмотрел на меня и мягко погладил бороду, но затем вдруг отвел глаза, посмотрел на дверь кухни и постучал пальцами по столу, чтобы поторопить жену. Я хотел было сказать ему, что не нужно ее беспокоить, ведь я не хочу ни пить, ни есть, но тут дверь открылась, и ребецн вошла с подносом в руках. На подносе две чашки чаю, мисочки со сладостями, несколько ломтиков лимона и сахар. Она склонила голову, приветствуя меня, и сказала: «Милости просим». Ребецн выглядела несколько старше своего мужа, но лишь внешне, не по годам. В честь гостя на ней было что-то вроде шляпки. Муж смотрел на нее добрыми глазами, как смотрят мужья, довольные поведением своих жен, – а надо вам сказать, что в годы войны нашему раввину с женой случалось бывать в Вене у раввинов партии «Мизрахи»[149]149
  «Мизрахи» (аббревиатура термина «мерказ рухани», буквально «духовный центр») – движение (позднее партия) ортодоксальных евреев-сионистов. На своем учредительном собрании, состоявшемся в 1902 г. в Вильне, движение объявило себя фракцией Всемирной сионистской организации; позднее, в Израиле, оно положило начало религиозной партии «Мафдал».


[Закрыть]
и они насмотрелись на тамошние повадки.

В комнате стоял книжный шкаф. Раввин увидел, что я глянул в ту сторону, и сказал; «Это книги, которыми одарил меня Господь. Часть досталась мне по наследству, а часть я купил за свои деньги. Воздастся мне за то, что здесь нет ни одной книги, попавшей ко мне через долг или заем. А кроме того, тут есть также книги новейших авторов, мне приносит их сын, которому эти писатели присылают свои книги, чтобы он упомянул их добрым словом в своей газете. Я слышал, что господин тоже написал какие-то книги, но я в них никогда не заглядывал. Мне достаточно книг святых раввинов. Но коль скоро мы уже заговорили о книгах, то я хочу показать господину мое собственное сочинение. Может быть, он выберет время и заглянет в него. Уверяю, что он найдет в нем интереснейшие рассуждения, основанные на истинах Торы».

С этими словами он наклонился, открыл ящик стола, извлек оттуда нечто вроде бухгалтерской книги, протянул мне и посмотрел на меня с таким радушием, словно ожидал, что я тут же воскликну: «Какая красота!»

Однако, пока я рассматривал его книгу, дверь распахнулась и в комнату вошли три человека. Я поднялся со стула с намерением уйти, но раввин положил свою правую руку на мою и сказал: «Напротив, пусть господин сидит. Пусть услышит, что говорят евреи». И, обратившись к вошедшим, произнес: «Садитесь, господа, садитесь. Что вас ко мне привело? Этот еврей здесь – он тоже еврей, пусть послушает».

Вошедшие возбужденно заговорили все разом.

Раввин сказал: «Все говорят, я ничего не слышу».

Тогда они закричали, перебивая друг друга: «Пусть Михаэль скажет! Нет, пусть Габриэль! Нет, пусть Рафаэль!»

Раввин погладил бороду и сказал: «Ну, давай, реб Рафаэль, говори, с чем вы пришли?»,

«Почему мы пришли? – сказал Рафаэль. – Спроси лучше, рабби: „Почему вы не приходили до сих пор?“»

«Если вы не приходили, – сказал раввин, – то некого было и спрашивать. Итак, зачем вы пришли?»

Рафаэль ответил: «Как сказали отроки Давидовы Навалу Кармиэлянину: „В добрый день пришли мы“[150]150
  1 Царств, 2:8.


[Закрыть]
. Жена Ханоха бесчестит нас на весь мир. „Гевалт![151]151
  Гевалт (идиш) – насилие, зло и т. п.; здесь: «О Боже!»


[Закрыть]
– кричит она. – Даже крестьяне вышли его искать, только евреи ничего не делают!“ Так мы подумали, рабби, что надо что-то сделать».

Раввин сказал: «Разве я не сделал? Разве я не посадил десять человек и не сказал, что им говорить? И слава Богу, я не брал готовые отрывки из Конкорданции[152]152
  Конкордация (также Конкорданс) – книга, в которой приведены все слова Библии в алфавитном порядке с указанием мест, где они находятся.


[Закрыть]
. Я сам, вот этими руками, выписал их со всеми огласовками и ударениями».

Габриэль сказал: «Но ведь ничего не помогло, рабби».

Рафаэль перебил его: «Молчи, Габриэль, молчи. Не дай Бог, откроешь рот дьяволу»

«А что я такого сказал?» – удивился Габриэль.

«То, что ты сказал, – объяснил Рафаэль, – не следовало говорить. Молитва делает полдела. Но в любом случае, рабби, мы думаем, что нужно объявить пост. Может быть, Святой и Благословенный увидит нашу беду и откроет нам местонахождение Ханоха».

Раввин вздохнул: «Поет требует покаяния».

Михаэль сказал: «Кто может покаяться, пусть покается».

Раввин опять вздохнул: «Есть в нашей общине человек, который не может покаяться. У того, кто непрестанно говорит: согрешу и покаюсь, согрешу и покаюсь, у того не успевают принять покаяние. Слышал я, что этот Хаим входит в гостиницу и выходит, входит и выходит, и мне кажется вполне вероятным, что он бывает со своей разведенкой наедине под одной крышей».

Я сказал раввину: «Может быть, вы спутали гостиницу его разведенки с моей гостиницей?»

Габриэль усмехнулся: «У нашего рабби уже прошла ревность, но не прошла ненависть».

Раввин в очередной раз погладил бороду и сказал: «Не хочу, чтобы говорили, будто ваш раввин пренебрегает своим долгом, поэтому назначаю вам срок – если отныне и до кануна следующего месяца Ханох не вернется, я готов объявить общий пост».

Они попрощались и вышли. И я тоже направился к двери. На выходе он мне сказал: «Теперь, когда господин уже знает дорогу к моему дому, пусть приходит снова».

И мне действительно очень захотелось сразу же вернуться к нему – как тому человеку, который пришел к знаменитому раввину, провел с ним несколько часов и, едва выйдя от него, тут же вернулся к нему снова. Его спросили: «Почему ты вернулся, ведь ты только что сидел у нашего раввина несколько часов?» А он сказал: «Нет, говорят ведь, что если ты был в каком-то месте, то тебе не миновать прийти туда снова, – так вот чтобы не пришлось возвращаться потом, я лучше вернусь сейчас».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю