Текст книги "Лесной Дозор 6 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Вольт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Потом стало темно, и темнота эта была пустая, в ней не пахло и не звучало вообще ничего, так что я успел подумать, что вот теперь мы точно вляпались, и тут в лицо ударил мороз, под ногами скрипнул снег, и в нос полез запах хвои, родной и смолистый. Зимнее солнце светило сквозь сосны, и стояли мы втроем, в рубахах, мокрые от пустынного пота, на той самой поляне, где Бу учил малыша перебрасывать камушки. Рядом на снегу сидел У-ук, снова маленький, мохнатый, с розовыми ушами, и икал. Наира рухнула рядом на колени, сгребла малыша в охапку, уткнулась носом ему в макушку и, поглаживая, что-то шептала утешительное.

А из кустов, в которых еще дрожали сломанные ветки, выглядывал Миша, разинув пасть.

– Егерюшка… енто самое… – сказал он, моргая. – Я ж токмо спросить хотел, чего вы тут гуртом колдуете. А пошто вы, извиняюсь, вдруг на три метра левее стоите, чем токмо что стояли? И как енто вышло-то?..

* * *

Есть законы физики. Есть законы магии. А есть законы параллельных вселенных, где магия, физика и пространство-время сплелись в один клубок и на соседей внимания не обращают, а потому и время там течет по-своему. В мире, куда занесло Егора и его компанию, оно бежало стократ быстрее, а может, и тысячекрат, потому что считать там было некому. Почти двое суток прожили они под тамошним солнцем, отсидели в темнице, разогнали стаю гиено-шакалов у реки и успели перевернуть вверх дном султанский пир, а на заснеженной поляне за это время медведь Миша, вывалившийся из кустов с вопросом на языке, так и не успел свой вопрос договорить.

Зато в пустынном городе время своего не упустило.

Про ту ночь потом рассказывали по-разному. Погонщик ослов клялся, что своими глазами видел, как за глинобитной стеной у заднего двора полыхнуло белым и рогатый шайтан ростом с минарет растаял в воздухе вместе с чужеземцем, его длинноухой женой и ожившим камнем. Мальчишка-водонос уверял, что шайтан перед тем, как исчезнуть, поклонился городу. Ни тому, ни другому никто не верил, но слушали обоих с удовольствием, рассказывать оба были мастера.

Элира в ту ночь ничего этого не видела. Она стояла посреди тронного зала, по щиколотку в разлитом вине и крови, и отбивалась от стражника, который вырвал саблю у ее товарища и теперь пытался достать ее саму. Краем глаза она успела заметить, как чужеземец, не останавливаясь, свалил ее отца двумя ударами и кинулся за шайтаном, даже не обернувшись, и почему-то именно эта картина засела у нее в памяти на всю жизнь, крепче пожара и крови на изразцах.

Стражника она в конце концов достала ножом под ребра, а когда подняла голову, в выбитых дверях уже никого не было, только дым тянуло во двор и где-то за стенами ревело так, что звенела посуда на уцелевших столах. На рассвете она послала людей обыскать весь город, но чужеземца не нашли ни живым, ни мертвым, и Аши, все еще дрожавшая после ночи, первой сказала вслух то, о чем думали остальные, что ушел он туда же, откуда пришел.

Утро застало дворец обгоревшим наполовину. Женская половина выгорела до стен, в тронном зале чадили ковры, а на голубых изразцах так и осталось темное пятно, которое потом трижды пытались отскоблить и в конце концов заложили новой плиткой.

Стражники, кто уцелел, сидели на площади рядком, со связанными руками, и смотрели в землю. Султана Али нашли под столом, с челюстью, свернутой набок, и вытащили на свет за ноги. Толпа требовала посадить его на кол, на который он сам столько лет сажал рабов для забавы, и Элира, стоявшая на ступенях в разорванном халате и с саблей, вырванной в пыл сражения, долго молчала, прежде чем ответить. Отца она судила при всем городе, как судят конокрада, и отправила его до конца дней дробить камень в каменоломнях за рекой, где он через три года и умер, так большеу и не выговорив внятно ни одного слова.

Трон ей предлагали в тот же день. Старшины кварталов пришли к ней всем скопом, напомнили, чья кровь течет у нее в жилах, и поклонились в пояс. Элира выслушала их, сидя на ступенях, и сказала, что кровь у нее от отца, и потому хорошего в ней мало, а если город хочет ее в правители, пусть выберет по-честному. Выбирали всю неделю, по кварталам, бросая камешки в кувшины, и спорили так, что на рынке дважды доходило до драки. Камешков в ее кувшине оказалось больше, чем во всех остальных вместе, и про право крови с тех пор в городе вспоминали только старики, да и то вполголоса.

Первым делом она открыла колодцы. Вода в городе отныне не стоила ни гроша, и тот самый горожанин, что когда-то требовал плату с измученных жаждой чужеземцев, еще долго ходил мимо своего колодца, тяжко вздыхая. Потом расчистили караванные тропы, по которым при Али ходить боялись из-за стаи гиено-шакалов. Через год в город потянулись купцы из-за песков, через пять на базаре торговали шелком и медью, а через пару месяцев на месте старой темницы стояла школа, где дети постигали грамоту и счет.

Годы катились один за другим. Те, кто помнил ночь пожара, состарились, их дети выросли, и для внуков история о чужеземце давно стала сказкой, которую рассказывают перед сном. В сказке этой он был то великаном, то колдуном, приручившим шайтана, то посланником самого неба, и никто уже не помнил, что ростом он был обычным, ругался заковыристо и вечно ворчал на кого-то невидимого.

Памятник ему поставили на площади перед дворцом, там, где когда-то в оцеплении стояла стража. Скульптор чужеземца в глаза не видел, и лепить его по рассказам Элира не позволила. Три вечера она просидела над листом бумаги с куском угля, стирая и рисуя заново, пока не вывела лицо таким, каким запомнила, с упрямым прищуром, бородой и складкой между бровей, которая появлялась у чужеземца всякий раз, когда он на что-то ворчал.

Тем же углем она нарисовала и его оружие, и скульптор, почесав в затылке, перенес в камень все в точности, вплоть до ремня через плечо. Горожане потом долго спорили, что это за короткая железная палка такая, а Элира только посмеивалась. У ног воина сидел зверек с огромными ушами, и про зверька этого тоже спорили долго. Половина города требовала изобразить рогатого шайтана, а другая половина настаивала, что шайтан был добрый и маленький. Победили те, кто помладше. На каменном постаменте, отполированном за годы ладонями детей, высекли надпись.

«Чужеземцу, что принес свет в самую темную ночь».

А годы все летели.

И вот вечерами, когда жара спадала и площадь заполнялась торговцами сладостями и гуляющими парами, напротив памятника на каменной скамье сидела старуха. Сидела она подолгу, сложив высохшие руки на набалдашнике трости, и смотрела на каменное лицо, которое было таким, каким она его помнила. Внуки ее давно разъехались с караванами, правителем город выбирал уже третьего после нее, а прохожие кланялись ей так, как кланяются тем, о ком ходят легенды, хотя мало кто из молодых знал, за что именно.

Когда какой-нибудь мальчишка подбегал к ней и спрашивал, правда ли, что чужеземец летал на шайтане, старая Элира кивала. А когда спрашивали, каким он был, она каждый раз отвечала одно и то же, что был он ворчливый, и что именно от него она узнала, что у ружья бывает предохранитель.

Потом мальчишка убегал, а она оставалась сидеть, глядя на каменного воина, и улыбалась.

Глава 12

Ответить Мише я не успел, потому что перед глазами, прямо поверх сосен и его разинутой пасти поплыли полупрозрачные строчки, и я выставил ладонь, чтобы медведь погодил со своими вопросами.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА]

[ПОБОЧНОЕ ЗАДАНИЕ «ПЕРЕГОВОРЫ В ПУСТОШИ» ЗАВЕРШЕНО]

[АКТИВНОЕ ЗАДАНИЕ «ДЕЛАЙ НОГИ» ЗАВЕРШЕНО]

[НАГРАДА: +2 УРОВНЯ. ТЕКУЩИЙ УРОВЕНЬ: 15]

[НАГРАДА: ЛЕГЕНДАРНЫЙ НАВЫК «ДОВЛЕЮЩЕЕ ПРИСУТСТВИЕ»]

Слово «легендарный» я перечитал дважды, прежде чем поверил, что мне не мерещится от мороза и усталости. Строчки тем временем поползли дальше, мелким шрифтом, и я прищурился.

[АКТИВНАЯ ЧАСТЬ: наложение страха на выбранную цель. Цель ниже вашего уровня гарантированно испугается, будет избегать встречи с вами и обходить стороной. Против цели вашего уровня и выше вероятность успеха падает. Крепкая воля цели снижает ее дополнительно.]

[ПАССИВНАЯ ЧАСТЬ: существа ниже вашего уровня воспринимают вас как старшего зверя и заранее расположены к вам. Объяснить причину сами они не могут.]

[ПРИМЕЧАНИЕ: на древних реликтах сотого уровня и выше не тренироваться. Тушканчики в вашем распоряжении.]

Хмыкнул я на это примечание вслух, и Наира покосилась на меня, как на больного. Ну да, ей-то строчки не видно. А штука была, если вдуматься, серьезная. Тушканчика или там зайца я теперь мог бы шугануть одним взглядом, это понятно, зверь мелкий, ему много не надо. Реликта вроде Лешего пугать и пробовать не стоило, тот бы только посмеялся в бороду.

А вот все, что моего уровня или чуть повыше на пару ступенек, тут уже как повезет и смотря какой у зверя норов. Бывает, здоровенный медведь пятится от одного окрика, а бывает, охотничья собака на того же медведя кидается и держит, покуда хозяин не подоспеет. Воля, как я в прошлой жизни успел заметить, она, кажется, не столько от уровня зависит, сколько от личностных черт.

Пассивка понравилась мне даже больше. Всю жизнь звери держали меня за чужака, пусть и полезного, и любого лося, покуда он подпустит на выстрел, приходилось обхаживать часами, а тут, выходит, всякая мелочь ниже меня уровнем будет поглядывать с уважением, сама не понимая почему. Хорошее дело для егеря, что тут скажешь.

Спросить у Системы, что еще мне перепало с двумя уровнями, какие пассивки подросли, и не добавилось ли времени к «Силе Зверя», я собрался сразу, но отложил, потому как именно в этот момент до меня дошло, что я перестал чувствовать уши.

Пальцы на руках тоже как-то странно покалывало, а по спине, от лопаток к пояснице, гуляли такие мурашки, что я передернул плечами. Снег под босыми ногами Наиры видел, пар изо рта у Миши, но самого холода толком не чувствовал, только эти мурашки. Видать, после пустыни организм еще не сообразил, куда его занесло.

– Вам не кажется, – спросил я, оглядываясь, – что как-то холодновато?

Наира стояла, обхватив себя руками за плечи, и стучала зубами так, что слышно было на всю поляну. Губы у нее посинели, уши, торчавшие из растрепанных волос, покраснели до самых кончиков, а малыша она прижимала к груди, кутая его в подол халата.

– Конечно холодно, – выговорила она, с трудом попадая зуб на зуб. – Ты в одних штанах стоишь.

Я поднял руки и посмотрел на себя. Рубаха после боя и злоключений напоминала рубище. Грудь на открытых участках покрылась гусиной кожей, на животе краснели свежие ссадины и кровоподтеки после драки, и вид у меня был такой, будто я сначала решил с разбегу врезаться в сосновый столб, а затем нырнуть в прорубь на Крещение.

– Действительно, – сказал я.

– Егерюшка, – подал голос Миша, переминаясь с лапы на лапу, – я енто самое, токмо спросить хотел…

– Потом, Миша. Все потом. Наира, лезь к нему на спину, ты же босая. Бу, за мной. Бегом!

Наиру дважды упрашивать не пришлось. Она вскарабкалась медведю на загривок, прижимая к себе малыша, Миша от неожиданности крякнул, но спорить не стал, и вся наша орава рванула через лес к бункеру. Бежал я так как не бегал, наверное, с армейских времен, проваливаясь в сугробы по колено и обдирая плечи о еловые лапы, а сзади ухал и пыхтел медведь и мерно грохотал по мерзлой земле Бу.

У бункера я первым делом присел за кустом и огляделся. Чужих гравибордов не наблюдалось, свет в смотровой не горел, турели на постаментах стояли в дежурном режиме, поводя стволами из стороны в сторону. Чисто. Ключ-карта, слава богу, висела на шнурке у меня на шее, пустыня ее не взяла, и через минуту мы уже ввалились в прихожую. Миша застрял в дверях, ткнувшись боками в косяк, крякнул, выдохнул и протиснулся, оставив на металле клок шерсти. Дверь я задраил за ним на все запоры и привалился к ней спиной.

Вот тут, в тепле и полумраке, на меня и накатило. А ну как сейчас нагрянет проверка? Канцелярия, СБРИ, да кто угодно. Как я им объясню, что у меня в бункере целый зверинец, медведь, эльфийка, говорящий булыжник и рогатая тварь, из-за которой Канцелярия до сих пор ищет пропавший конвой? Потом я подумал еще немного и махнул на это рукой. Бу, если что, притворится шифоньером, он это уже проделывал. Миша рядом со мной шатается давно, к нему все привыкли. С Наирой нам официально позволено сотрудничать, Громов сам приказал, при свидетелях. А мелкого посадим в угол и скажем сидеть тихо. Он у нас худо-бедно выдрессированный, посидит.

Ночес встретил нас на пороге кухни. Распушился он при виде Миши в два раза, выгнул спину, зашипел на медведя, потом на Бу, потом на малыша в руках у Наиры, а меня смерил таким взглядом, что стало ясно, разговор у нас с ним еще впереди. Миша на всякий случай отступил к стене.

Печку я растопил первым делом, сунул в топку бересты и поленьев, раздул огонь, а когда он загудел, поставил на плиту чайник. Руки у меня еще тряслись, и спичку я сломал три раза, прежде чем занялось. Наира тем временем усадила Бу на коврик поближе к теплу и посадила рядом малыша.

– Камушек, присмотришь за ним?

– Принято, – ответил Бу человеческим голосом, ровным, как у диктора. – Без вопросов.

Присела Наира перед У-уком на корточки и взяла его мордочку в ладони.

– Малыш, посидишь пока с Камушком? Хорошо?

Ответил он тихо, тоненько, вздрогнув ушами, и Наира, понятное дело, ничего не разобрала, а вот до меня через «Друга зверей» дошло все дословно.

– Говорит, посидит, – перевел я, не оборачиваясь от печки. – Никуда уходить не хочет. Боится еще.

Малыша она поцеловала в макушку, между ушами, и он тут же прижался к холодному боку Бу, а тот, к моему удивлению, даже не возмутился.

– Не бойся, я сейчас душ приму и вернусь, – сказала она малышу, поднялась и повернулась ко мне. – Егор, я в душ.

– Иди, иди, – сказал я. – А я пока соображу нам что-нибудь горячее попить.

После эльфийки с ее длиннющими волосами мне от бойлера достанется разве что едва теплая вода, но спорить не стал. Пока за стеной шумела вода, я натянул свитер и шерстяные носки, сунул ноги в валенки и стоял у печки, держа ладони над плитой, покуда в пальцах не закололо от тепла. Миша улегся у порога, занимая собой половину кухни, и косился на Ночеса, а Ночес, устроившись на холодильнике, косился на Мишу. Бу же, обхватив руконогами У-ука, сидел с ним у печи.

Минут через пятнадцать Наира вышла из ванной в моем старом халате, который был ей велик на три размера, с полотенцем на голове и пунцовая от горячей воды. Пошел и я. Воды мне и правда досталось на донышке, теплой, но и этого хватило, чтобы смыть с себя песок, гарь и чужую кровь. Стоял я под струей, упершись лбом в кафель, и думал, что еще нынче ночью сидел на пиру у султана, а теперь вот стою в собственном душе, и полжизни бы отдал, чтобы понять, как это все уложить в голове.

В какой-то мере даже интересно было чем все закончилось. Как там Элира? Как дела у повстанцев… смогли ли они закончить начатое и обойтись без огромных потерь?

Мысли крутились бесконечным хороводом. Совестно ли мне было, что мы оттуда слиняли, бросив на произвол судьбы целый народ? Не могу сказать, что да, потому что и своих проблем хватало с лихвой.

Но было еще кое-что, что меня тревожило.

Мы вернулись фактически в тот же промежуток времени, откуда исчезли. Миша даже договорить не успел. Выходит, что в том измерении время текло иначе? Да, получалось, что не просто иначе, а многократно быстрее. И пока я тут до дома дошел, там уже что… сменились целые эпохи?

«Оружие», – осенило меня. Аж захотелось лбом стукнуться о кафель. Матерь божья, мы ж там оставили свои винтовки, и одному богу известно к чему это могло привести в том мире, если опираться на «эффект бабочки» и еще хуже, что мне и Наире надо как-то объяснить куда СОВЕРШЕННО ВНЕЗАПНО делось оружие у обоих дозорных разом.

И чем я больше об этом размышлял, тем сильнее начинала болеть голова, а вода становилась все холоднее. Пора было выбираться.

Придется просить у СоВы помощи, иначе несдобровать. Пусть подделает в документах там что-нибудь, но хоть тушкой, хоть чучелом притараканит мне два ствола.

Когда я вернулся на кухню, за окном уже синело, сосны у периметра стали черными, а над их верхушками промелькнул филин. Чайник свистел. Я заварил покрепче, с брусничным листом, разлил по кружкам, в Наирину добавил ложку меда, и мы сели за стол, наконец-то, впервые за двое суток, просто посидеть.

Кружку Наира обхватила обеими руками и пила маленькими глотками, жмурясь, У-ук сопел у бока Бу, пригревшись, а Ночес, решив, видно, что обиду можно и отложить, спрыгнул с холодильника мне на колени и улегся, демонстративно повернувшись к медведю задом. Миша полежал у порога, повздыхал, а потом поднял морду и посмотрел на меня с такой обидой, что я едва не поперхнулся чаем.

– Егерюшка, – сказал он укоризненно. – Я ж так и не спросил. Пошто вы на три метра-то левее очутились? Вот же ж токмо что тут стояли, а потом, шасть, и ужой там. И голые, и мокрые, и малой перепужанный да дрожащий, и пахнете вы все, юлить не стану, зверем диким и навозом с какими-то странными травами, коих я николь в житте не чуял.

Я откинулся на спинку стула и понял, что смеюсь, долго и до слез, и остановиться никак не могу.

– Что говорит? – спросила Наира.

– Спрашивает почему от нас смердит, как от верблюда и как мы оказались в на три метра в стороне за долю секунды.

Эльфийка фыркнула в кружку, улыбнувшись.

– Это, Миша, – выговорил я наконец, вытирая глаза, – долгая история. Ты ложись поудобнее.

Рассказывал я долго и с того момента, как нас выплюнуло посреди барханов, и как мы делили на троих последние глотки из фляги. Про колодец, за воду из которого с нас требовали денег, про темницу и султана, который сидел на подушках с нашим малышом на коленях, как с болонкой. Про гиено-шакалов в каньоне и их вожака, которому я снес полчерепа, и про Элиру, подрезавшую у меня автомат посреди базара. Про пир рассказывал, про визиря и про то, как малой разросся под потолок, а под конец, сам того не заметив, увлекся и начал размахивать руками, показывая, как рогатый вынес ворота вместе с засовом.

Миша слушал, положив морду на лапы, и поначалу то и дело переспрашивал, ахал и тряс башкой в самых страшных местах, но чем дальше, тем реже. Глаза у него сделались масляными, веки поползли вниз, и на гиено-шакалах он уже откровенно клевал носом, вздрагивая всякий раз, когда я повышал голос.

– Ох, егерюшка, – пробормотал он, когда я дошел до темницы и Бу. – Сроду я про такие чудеса не слыхивал, какие ты сказываешь. Чтоб песок до неба да вода за кусок железяки…

Договорить он не договорил. Вздохнул, почмокал губами, и через минуту по кухне покатился такой храп, что задребезжала крышка на чайнике. Ночес на моих коленях дернул ухом и посмотрел на медведя с глубоким презрением.

У-ук спал тоже. Свернулся он в клубок у бока Бу, сунув нос под лапу, и только уши подрагивали во сне, будто ему все еще снились крики и огонь. Бу стоял неподвижно и смотрел в печку, и что у него там творилось в корпусе, я не знал.

– Наира, – позвал я вполголоса. – А ты как, еще со мной?

Она не ответила. Сидела она, подперев щеку ладонью, и кружка с недопитым чаем стояла перед ней на столе, давно остывшая. Глаза у нее были закрыты, дышала она ровно и глубоко, и полотенце, которым она замотала волосы после душа, сползло набок, открыв мокрую прядь и кончик длинного уха.

Стул я отодвинул аккуратно, приподнимая его, чтобы не скрежетнул по линолеуму. Ночеса пришлось ссадить на пол, и он посмотрел на меня как на предателя второй раз за вечер. Наира даже не шелохнулась, когда я подсунул одну руку ей под колени, а другую под спину и поднял ее со стула. Весила она удивительно немного, и я в который раз удивился, как это в такой пигалице помещается столько упрямства, азарта и злости, сколько я за эти дни насмотрелся. Голова ее сама собой легла мне на плечо, и от волос, еще влажных, пахло моим дегтярным мылом и чем-то ее собственным, травяным, полынным, чего никаким мылом не перебить.

Спальня у меня в дальнем конце коридора, и шел я туда медленно, боком протискиваясь мимо храпящего Миши и стараясь не задеть эльфийкиными у босыми ногами за дверной косяк. Одеяло я откинул локтем, опустил ее на кровать и, придерживая затылок ладонью, уложил на подушку. Халат мой старый на ней сбился, и я поправил его, а потом накрыл одеялом до самого подбородка и подоткнул с боков, как когда-то, в той еще жизни, подтыкал одеяло Игорьку, когда он был маленький и боялся грозы.

Уходить я почему-то не торопился. Стоял над ней и смотрел, хотя смотреть было вроде бы не на что, спит себе и спит. Под глазами у нее залегли тени от усталости, на скуле краснела ссадина, которой я раньше не замечал, а губы, обветренные пустынным ветром, чуть приоткрылись во сне. Красивая она была, чего уж там, со всеми этими ссадинами и тенями, живой красотой, какую по телевизору не покажут. Я поймал себя на том, что протягиваю руку убрать прядь у нее со лба, и убрал, раз уж протянул. Пальцы задержались у виска дольше, чем следовало.

Подумалось мне, что неплохо бы лечь рядом. Ничего такого, просто лечь поверх одеяла, обнять ее со спины, укрыть собой от всего этого бардака, уткнуться носом в мокрые волосы, вдохнуть полынный запах, и лежать так, пока не усну. Желание это было таким простым и таким сильным, что на мгновение я даже подался вперед.

Руку я убрал и выпрямился. Ишь, старый пень, разомлел. Тело-то у меня молодое, да голова в нем восьмой десяток разменяла, и голове этой положено соображать, что к чему. Боевая подруга, напарница, вместе под пулями ходили, вместе в той пустыне от жажды подыхали, вот и прикипел, дело обычное. Только от этих разумных мыслей теплее почему-то не становилось, и щемило по-прежнему.

Свет я гасить не стал, оставил ночник, чтобы она не испугалась, если проснется в чужой комнате, и тихо прикрыл за собой дверь.

На кухне ничего не изменилось. Храпел Миша, сопел малыш, Ночес, обидевшись, ушел на холодильник и оттуда сверкал глазами, а Бу при моем появлении чуть качнулся, давая понять, что все видит. Кивнул я ему и пошел в дальнюю комнатушку, где стояла приставка, на которой мы с Наирой резались по вечерам. ЗНа нее я и сел, уперев локти в колени и глядя в темный экран, в котором отражалась моя помятая физиономия.

Спать хотелось ужасно, но я знал, что не усну, покуда не разберусь с этим делом.

«Ну, давай, – сказал я про себя. – Выкладывай. Что мне там перепало?»

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: Пользователь, вас обрадовать или огорчить?]

«Обрадовать. Огорчений на сегодня хватило».

[Пассивные улучшения за 14-й и 15-й уровни:

Длительность активных навыков +10%.

Перезарядка «Исцеления» сокращена до 5 часов.

Физические характеристики повышены.]

[На 15-м уровне открыт выбор усиления. Доступные варианты:]

[1. «Исцеление», третий, ультимативный ранг. Подробности по запросу.]

[2. «Тень тайги», третий ранг. Подробности по запросу.]

[3. «Сила Зверя», усиление длительности действия.]

[4. Классовый навык «Приручение». Уникальный, не прокачивается.]

Первые три пункта я пробежал глазами и остановился на четвертом. Про такое Система мне еще ни разу не заикалась.

«Это еще что за зверь?»

[Активная часть. Подавление воли выбранного существа и обращение его в союзника на 10–15 минут.

Пассивная часть. Если существо расположено к вам доброжелательно, связь можно закрепить навсегда. Ваши души будут связаны. Вы сможете делиться с ним опытом и выдавать ему навыки.]

Перечитал я это дважды и почувствовал, как сон с меня слетает. Ладони вспотели, и я вытер их о штаны.

«Погоди. Это что же выходит, если я, к примеру, Мишу приручу, я смогу его прокачивать? Делать сильнее, умнее, навыки ему давать?»

[Да.]

«А сколько их может быть? Зверей этих?»

[Ограничений по количеству нет, пользователь. Можете хоть армию собрать. Только кормить ее будете сами.]

Армию мне было не надо, тут Система, как водится, загнула. А вот Мишу я представил себе сразу, ясно, до мелочей. Миша, который не станет больше вываливаться из кустов, ломая ветки, не попадет в капкан к первому же браконьеру, и с которым мы сможем стоять у Разлома спина к спине. Ночес, Лось-реликт, может, даже волки, если подход найти. Егерь со своей стаей, это ж кому рассказать.

Только вот это «подавление воли» меня царапнуло. Всю жизнь я зверя уважал за то, что он вольный, и браконьеров с их силками ненавидел ровно за то же, за желание сделать вольное своим. А тут, выходит, Система мне сама силок в руки сует, да еще и красивый. Ладно, сказал я себе, временное подавление можно оставить в покое, ну а с теми, кто сам расположен, дело совсем другое, вроде дружбы, только покрепче.

Дальше я подумал про «Исцеление». Третий ранг, ультимативный. Наира с этой ссадиной на скуле, Миша, который, дай ему волю, обязательно куда-нибудь вляпается, и сам я со своей привычкой лезть под каждую пулю. Сколько раз за эти месяцы я жалел, что умею мало и не всех могу вытащить. А еще «Зоркий глаз» на третьем ранге был бы хорош, стрельба у меня и так неплохая, но и лишним бы он не стал. Только в списке его не оказалось вовсе, и я даже пожалел. «Тень тайги» с невидимостью тоже пригодилась бы. Да много чего пригодилось бы. Е, если честно, на все бы сгодилось.

Сидел я долго. За стеной храпел Миша, где-то в трубах щелкал остывающий бойлер, а строчки висели передо мной, ровные и терпеливые, и ждали.

Потом я выдохнул, потер лицо ладонями и протянул руку к светящемуся интерфейсу.