Текст книги "Лесной Дозор 6 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Вольт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

У ряда палаток персонала ночной след растворился в общей тропе, и сколько я ни водил глазами по снегу, толку из этого не выходило. За утро здесь натоптали санитары и водители, ходившие все как один в казенных ботинках с одинаковым рисунком на подошве, и ночной гость затерялся среди них с концами.

Из палат тянуло хлоркой, от генераторов соляркой, и гудели они так нудно, что голоса от полевой кухни долетали до меня обрывками, а ветер нес оттуда пригоревшей кашей. Вор был где-то здесь, среди этих людей, и сопел, поди, в одной из палаток под одеялом, а может, стоял в очереди за кашей и поглядывал на меня поверх миски.

Ломать глаза об эту толчею я не стал и пошел в обход ряда по внешнему краю, где снег лежал нетронутым. Так в тайге берут зверя в оклад, когда он заляжет в густом ельнике, обходят участок кругом и смотрят, где след выходит наружу, ведь кто вошел, тот где-то и вышел.

У бочек с горючим за задним рядом я нашел то, ради чего затевал обход. Ночной след уходил из лагеря к лесу, утренний снежок припорошил его так, что глаз скользил мимо, но Система своего не упустила.

[???,???, около девяти часов назад]

Присев на корточки, я прочитал след уже своими глазами. Пятка уходила глубоко, шаг был короткий, и, стало быть, человек тащил на спине тяжелое. Плечи у меня тут же заныли, вспомнив лямку мешка, который я ночью нес до стола со склянками.

Сзади заскрипел снег, и по легкому шагу я понял, что Наира все-таки увязалась за мной.

– Нашел? – Она заглянула мне через плечо.

– Ушел он в лес, с грузом. Пойду гляну, куда донес.

– Я с тобой.

– Ты останешься с Лариэль, – сказал я, поднимаясь. – Вор свой, лагерный, он может вернуться к палатке поглядеть, что там да как, и, если увидит, что она одна, может и чего похуже учудить. К шкафу никого не подпускай до следователей.

– Я тебе что, нянька, что ли? – возмутилась она тут же. – И ты в итоге сам один пойдешь даже без Миши? А если он там с ружьем сидит?

– Один следопыт и шумит меньше, и следов меньше оставляет.

Наира поджала губы, и я уже приготовился к новому заходу, но она только фыркнула.

– Иди уж, следопыт. Заблудишься, по сугробам искать не пойду.

Гравиборд пришлось оставить в лагере, потому что с доски след не прочитать, несет она слишком быстро, и отпечатки внизу сливаются в серую ленту.

В лесу мороз сразу взялся за ноздри, и дышать я стал реже, чтобы не обжигать грудь. Гул генераторов за спиной слабел, покуда не пропал совсем, и остался только скрип снега под сапогами да цепочка следов, подсвеченная Системой.

По следу я сразу понял, что человек этот городской и в лесу чужой. Сухие ветки он ломал, не глядя под ноги, и валежину обходил с той стороны, где намело по колено. В одном месте он провалился в присыпанную канаву, и в снегу остался отпечаток колена с ямкой от ладони рядом. Чуть дальше он отдыхал, привалившись к березе, и рукавица содрала с коры полосу инея.

Мешок он перекладывал с плеча на плечо, это было видно по сбитому шагу, который то тянул вправо, то снова выравнивался. Так у нас ходили браконьеры, когда тащили ворованного лося, вбивали пятку в снег и материли всю дорогу и лося, и егеря, на чьем участке его завалили.

Дурнем я бы его все же не назвал, раз открытую поляну, которую из лагеря видно как на ладони, он обошел краем ельника, хотя напрямик вышло бы вдвое короче. В лесу он, стало быть, смыслил мало, зато голова на плечах у него имелась, и думала эта голова заранее. И если воришка с поджигателем один и тот же человек, то смекалке можно только позавидовать. Плутать он тоже умел.

У вывороченной ели, под задранным корневищем, снег был истоптан кругом, а дальше шаг сделался легким и длинным, и я понял, что груз сбросили здесь. В яме бугрился холмик, закиданный лапником, и сверху его припорошил утренний снежок. Если бы не эти нюансы, то не нашел бы я траву ни при каких раскладах.

Я разгреб лапник рукавицей, и под ним открылась звездница, вытряхнутая из мешка. Звездочки закрылись, стебли посерели, как прошлогодний тысячелистник на чердаке, и нигде не теплилось ни искры. Ладони я свел домиком над стеблями, чтобы сделать им темноту, и долго смотрел в щель между пальцами, но и там было серо. Нагнувшись к самой куче, я понюхал ее, и медом потянуло едва-едва, слабее, чем ночью, да и мороз почти забивал этот запах. Сдохла трава, решил я, выпрямляясь.

Мешка в яме не нашлось, сколько я ни шарил под корневищем, и выходило, что вор унес холстину обратно с собой. Не хотел, значит, чтобы мешок Лариэль нашли рядом с травой, и думал наперед. Где-то в лагере, в чьей-то палатке, лежала теперь эта холстина, и это была первая за утро зацепка, которую можно потрогать руками.

Скрипнув зубами, я сжал пальцы в рукавице в кулак. Перед глазами встали лазареты нижних ярусов с койками впритык, и я прикидывал, скольких оттуда это сено уже не поднимет.

Место я запомнил по приметам. Ель легла корнями к склону, сбегавшему в овраг, справа от нее торчала сосна с расщепом от старой молнии, и яму я теперь отыскал бы и в сумерках. Лариэль я решил рассказать все как есть, пускай сама смотрит, на что сгодится пожухшая звездница, на то она и фармацевт с университетом. Тащить траву было не в чем, да и след был свежий и ждать меня не собирался, тогда как куча из ямы никуда не убежит. Поэтому я пошел дальше по легкому шагу.

Избавившись от мешка, вор припустил почти бегом, шаг у него вытянулся чуть не вдвое, и тянул он в сторону от лагеря, к окраине резерваций. Когда я выбрался на опушку и увидел над крышами нижнего квартала дым, то выругался вслух.

– Опять резервации, чтоб их!

После поджога вышло точно так же, когда след армейских ботинок перешел в лыжню и та привела меня прямиком в нищие кварталы, а я потом долго ломал голову, какого рожна имперцу понадобилось среди эльфийской бедноты. Тогда же и появилась мысль, что поджигателем мог быть местный.

Квартал сперва дал о себе знать носу и ушам. Жрецы жгли на жаровнях травы, дым стлался по улице и горчил в горле полынью, а под ним стоял дух кислой капусты и нечистот, оттаявших у жаровен, так что я поневоле задышал ртом. За тонкими стенами кашляли на разные голоса и где-то плакал ребенок, а с соседнего двора доносился стук топора, который попадал по чурке через раз. Нищету я повидал и в своем мире, в деревнях девяностых, и здесь было то же самое, только уши у всех длиннее.

На имперца косились из каждой двери, а молодая эльфийка, развешивавшая тряпье, схватила мальчонку за руку и утащила в дом так быстро, что тряпка упала в грязь. Шагов через двадцать дорогу мне загородил пожилой эльф и поставил свое ведро посреди тропы.

– Чего имперцу на нашей улице надо? – спросил он по-эльфийски, глядя мне в переносицу.

Ответил я ему тоже по-эльфийски, не задумываясь.

– Вора ищу. Он лекарей обокрал, тех, что ваших лечат.

Старик сплюнул в снег мне под ноги и глаз при этом не отвел.

– Воров у нас полквартала, имперец. Выбирай любого.

Ведро он все же поднял и отступил к забору, и по тому, как быстро он отвернулся, я понял, что связываться со мной ему хочется еще меньше, чем пускать.

Дальше след начал бледнеть, и подсветка тускнела у меня перед глазами с каждым десятком шагов. У колодца, где водоносы плескали ведрами и на жаровнях топили снег, улица превратилась в черную кашу из талой воды с золой, истоптанную сотнями ног, и посреди нее подсветка мигнула и погасла.

[След утерян. Благодарим за проявленное усердие.]

Площадку я обошел кругом три раза, как приучил себя еще в тайге, вглядываясь в края, где снег лежал целым, но ни один след не выходил из этой каши наружу. От досады и злобы я пнул ледяное месиво, и оно плеснуло мне на штанину до колена.

– Твою ж мать, – процедил я сквозь зубы.

Счищая грязь рукавицей, я сообразил наконец, в чем тут дело. Вор пришел сюда нарочно, потому что здесь любой след умирает, и поджигатель в прошлый раз сделал то же самое. Либо он откровенный параноик, либо что-то знает. Хотя, в деле, в которое этот нерадивый мне поджигатель полез, нельзя быть расхлябанным. Отсюда и вся предосторожность да хитрость.

Вспомнился мне и Даздраил, который после поджога обещал помочь найти диверсанта, и, решив при случае спросить, не видели ли его люди кого ночью на окраине, я повернул к лагерю.

Золотова я нашел у палатки снабжения, где он пересчитывал ящики, тыча в каждый пальцем и шевеля губами, и заодно ругался с водителем из-за баллонов.

– Шесть! Я заказывал восемь, понимаете? – Он хлопнул ладонью по планшету. – Кто мне ответит за два баллона?

Заметив меня, Золотов дернулся и прижал планшет к груди, и хороших новостей от меня он, судя по лицу, не ждал. Я отвел его за угол палатки и начал выкладывать по порядку, загибая пальцы.

– Вор знал, что трава у Лариэль. А принесли мы ее за полночь, когда весь лагерь спал. Выходит, он видел нас и сам не спал.

– Мало ли, курить кто вышел… – Золотов оглянулся на палатки персонала.

– Дальше, – отмахнуться я ему не дал и загнул второй палец. – Он выждал, пока дежурные разойдутся, а когда они расходятся, знает только тот, кто живет по вашему распорядку. Шкаф вскрыл тихо, мешок мне по пояс пронес мимо постов, и никто на него не глянул. А на кого у вас не глядят? На своих, кто примелькался.

Золотов открыл было рот, но я загнул третий палец.

– Траву он сбросил в лесу, чтобы с поличным не попасться. Мешок при этом унес с собой, и лежит он где-то тут, в лагере, если не спалил где-нибудь. Следы утопил в резервациях, как и тогда с поджигателем. Свой это, доктор, и следаков надо вызывать.

Лицо у Золотова пошло пятнами, и заговорил он быстро, глотая окончания.

– Да вы понимаете, что говорите? Люди у меня проверенные, все по контракту. Приедут следователи, начнутся допросы, а лечить кто будет? А эльфы? Узнают, что среди лекарей вредитель, тут после пожара опять толпа соберется. И отвечать за лагерь мне, понимаете⁈ Мне!

Пальцы его бегали по краю планшета, и я слушал, стиснув зубы, потому что по-своему он был прав.

– Эльфы узнают все равно, шила в мешке не утаишь. Пускай лучше следователи найдут вора раньше, чем эльфы решат, что им вредит вся Империя. А в другой раз он сопрет сыворотку или палату подпалит вместе с больными, и отвечать придется уже не за баллоны.

Говоря это, я прикидывал, кого пришлют из Канцелярии, и надеялся на толковых, а там, глядишь, и Ольга Владимировна приедет.

Золотов помолчал, глядя на ряд палаток, и вытер лоб ладонью, хотя на морозе потеть было не с чего.

– Ну и что тут поделаешь… Передам в Канцелярию сейчас же, а к Лариэль охранника поставлю. И до приезда следователей никому в лагере ни слова, слышите?

– Мне шум нужен еще меньше, чем вам.

Тут мы с ним наконец сошлись, потому как мне ни к чему было, чтобы вор насторожился раньше времени, а Золотову тишина требовалась позарез. Он сунул планшет под мышку и засеменил к своей палатке, где стоял ретранслятор, а я пошел к Лариэль.

Еще с порога я услышал, что в палатке давно молчат и звякают одни склянки. Лариэль разбирала уцелевшее на полках и подписывала банки маркером, глаза у нее были красные, зато руки не останавливались ни на минуту. Наира сидела на ящике у входа с пистолетом и разглядывала брезентовую стену так пристально, что я бы на месте стены смутился.

– Нашел я твою траву, – сказал я, стягивая рукавицы. – В лесу, в яме под выворотнем, лапником закидана. Только не светится она, как вчера, серая вся, и есть ли с нее толк, не знаю.

Лариэль обернулась так резко, что банка у нее в руке стукнула о полку и едва не вылетела.

– Под снегом? Глубоко? Лапник сверху был?

– Был. Снегу на ладонь, может, чуть больше.

Поставив банку, она вытерла руки о фартук и заговорила ровно, по-деловому.

– Все дело в соке, он держится в стеблях, и пока стебель не промерз насквозь, сок живой. Промерзнет, лед порвет клетки, и тогда уже точно толку ноль, а раз снег с лапником ее укрыли, то и использовать ее еще можно, только чем быстрее соберем, тем лучше!

Тут мне вспомнился дед Тимофей, приговаривавший по осени, что снег озимым шуба, под ним не мерзнут, и медовый запах над ямой встал в голове на свое место. Я крякнул и поскреб затылок, ведь трава под своей шубой еще жила, а я, старый дурень, уже записал ее в сено. Как говорится, век живи и век учись.

Наира поднялась раньше, чем я успел открыть рот, сунула пистолет в кобуру и принялась сгребать с полки холщовые мешки.

– Ну и что стоим? – спросила она, глянув искоса. – Пока вы лясы точите, там вся звездница промерзнет насквозь. Шевелитесь.

Лариэль посмотрела на нее с благодарностью, на что Наира тут же отвела смущенный взгляд. Я усмехнулся про себя, прикинув, что старается она ради своего народа, ради тех самых коек на нижних ярусах, а заодно, сдается мне, и ради того, чтобы никто не подумал, что она до сих пор ревнует.

– Коврик возьму, – Лариэль вытащила из-под койки знакомый сверток. – Укутаем пучки, чтобы по дороге не прихватило. Нагрев поставлю на самый слабый, резкое тепло ее тоже убьет.

Охранник от Золотова уже переминался у входа, парень в бушлате, старательно делавший вид, что стоит здесь с утра. Вышли мы втроем и пешком двинулись к лесу, я впереди, как единственный, кто знал дорогу к выворотню, а за мной Лариэль с ковриком и Наира с охапкой мешков.

У крайней палатки я оглянулся на ряд, где жил персонал. Где-то там сидел человек, уверенный, что трава никем не будет найдена, а если и будет, то уже не принесет пользы. И доедал, поди, свою кашу с хорошим аппетитом, а испортить ему этот аппетит мне хотелось. Ой как хотелось.

* * *

– Хватайте его!

Кричали по-эльфийски.

Януш Кавинский вжался спиной в стену между сараем и поленницей, туда, где тень от навеса лежала гуще всего. Сердце в груди стучало гулко, отдавая шумной кровью в виски, а правая рука в кармане куртки сама собой сжалась в кулак. Думал он в ту минуту только о том, что все кончено и что имперец, пойманный ночью в эльфийском квартале, до рассвета отсюда не выйдет.

Он не знал, что мальчишка, которого ловили на самом деле, о Кавинском и не подозревал. Тощий эльфенок с ушами, отмороженными до малинового цвета, несся по переулку, прижимая к животу под курткой буханку, такую горячую, что она жгла кожу сквозь рубаху, и думал только о сестренке, которая второй день пила один кипяток. Все дыры в заборах квартала он знал наперечет и мимо Януша пролетел в двух шагах, обдав его запахом свежего хлеба и даже не повернув головы.

Следом, порядком отставая, топали пекарь и сосед с фонарем. Пекарь выскочил на улицу в войлочных опорках на босу ногу, снег набился ему под пятки, и злился он теперь больше на эти опорки, которые жена будет сушить у печи с таким лицом, будто он утопил их нарочно, чем на мальчишку, хотя буханка за неделю пропадала уже третья. Желтое пятно фонаря проползло по стене сарая, легло на снег, и ушло за угол вместе с топотом и бранью.

Переулок затих не сразу, и Януш еще долго стоял, не отлипая от стены, пока брань не утонула в собачьем лае на другом конце квартала. Только тогда он разжал кулак, мокрый от пота, и выдохнул так шумно, что сам вздрогнул, а ноги под ним сделались ватными, и пришлось привалиться плечом к поленнице, от которой пахло смолой и сырой корой.

Вороватое племя.

К окраине он пробирался вдоль заборов, то и дело сплевывая в снег вязкую слюну, и о мальчишке думал, как о крысе, повадившейся в чужой подпол. Сегодня у них буханка, завтра аптечный шкаф, а имперские лекари будут и дальше ставить этому народу капельницы и спрашивать, не дует ли из щелей. Чтобы такая возня когда-нибудь кончилась, Антон Валерьевич и собирал в свою ячейку людей вроде Кавинского.

Из квартала он вышел дорогой, которую присмотрел заранее. Колею на ней истоптали десятки эльфийских ног, и прочесть в этом мерзлом месиве чей-то отдельный след не взялся бы никто. О том, что егерь читает следы, Кавинский знал не хуже прочих, ведь после пожара каждый санитар пересказывал у раздачи, как егерь нашел за кустами отпечаток армейского ботинка. Пересказы эти он ловил внимательнее всех и второй раз делать егерю такой подарок не собирался.

Лагерь перед рассветом спал, часовой в будке у въезда клевал носом над обогревателем, от которого тянуло горелой пылью, и даже не поднял головы. У своей палатки Януш подобрал оброненную кем-то еловую ветку и, пятясь, замел ею последние метры, хотя к утру тут все равно натопчут.

Разувшись в палатке на ощупь, он долго тер ботинки тряпкой, пока от них не перестало нести золой и кислой вонью нечистот, которой пропитан весь нижний квартал. Мешок Лариэль он свернул тугим валиком и затолкал на самое дно вещмешка, под грязное белье. Сжечь холстину в печке было бы надежнее, только горелый лен завонял бы на весь медгородок, и к завтраку о странном запахе судачили бы у каждой палатки.

Потом он лег на койку, натянул одеяло до подбородка и долго ворочался, а сердце все колотилось о ребра, и губы в темноте сами растягивались в улыбку. Вскоре по брезенту зашуршал мелкий снежок, и Януш слушал его с удовольствием, прикидывая, что мороз к рассвету сделает из травы в яме бесполезную кучу травы.

Пусть теперь полукровка из нее лекарства попробует сварить.

Утром из лабораторной палатки донеслись вопли Лариэль, и Кавинский, умывавшийся у рукомойника, так и замер с пригоршней воды у лица. Вопли эти стали ему усладой для ушей, и он все не мог наслушаться, пока ледяная вода не просочилась сквозь пальцы и не затекла в рукава, но даже это ему понравилось. Каша на полевой кухне в то утро показалась ему вкуснее обычного, хотя по запаху было ясно, что повар опять ее проворонил.

В очереди за добавкой только и разговоров было, что о краже, и когда стоявшая впереди медсестра обернулась к нему с округлившимися глазами, он покачал головой и тяжело вздохнул.

– Какое несчастье. Столько трудов, и все прахом.

Медсестра закивала, прижимая к груди миску, и подумала, что Януш единственный во всем лагере жалеет бедную Лариэль по-человечески, остальные только языками чешут, а этот вон даже в лице переменился.

Вторую миску он ел у стола под навесом, откуда ряд палаток персонала был виден как на ладони, и как раз дул на ложку, когда в лагерь влетели двое на гравибордах, взметнув снежную пыль. Егерь и эльфийка-дозорная только соскакивали на землю, когда Золотов, на ходу застегивая куртку, уже семенил им навстречу и едва не растянулся на раскатанном у кухни льду.

Проводив их глазами с ленивым любопытством, Януш вернулся к каше. Голову он поднял, только когда егерь вышел от Лариэль и двинулся через лагерь медленно, согнувшись над снегом, ровно тем путем, которым ночью шел сам Кавинский, к ряду палаток персонала. У крайней палатки егерь остановился, присел на корточки и тронул снег двумя пальцами.

Ложка застыла на полпути, а не проглоченная каша встала во рту комом глины.

А ведь чувствовал он себя прекрасно. Ровно до того момента, пока не появился егерь.

Глава 18

К полудню повалил мокрый снег налипая на ветки и на ресницы так, что через сотню шагов от крайних палаток медгородка ничего кроме белой пелены видно не было. Шел я по своему утреннему следу, который очень быстро заметало.

Наира топала за мной бодро, с охапкой холщовых мешков в обнимку, и говорила за двоих.

– Вот найдем этого гада, и я ему лично уши надеру, Егор. Сначала одно, потом второе, а уж потом пусть Канцелярия с ним делает что хочет.

Мешки зацепились за еловую лапу, Наира дернула их на себя, и с лапы ей за шиворот съехала целая шапка снега. Дальше следовала целая портянка наипрекраснейших эльфийских перлов, которые я даже не с первого раза сумел перевести и осознать.

Лариэль шла последней и молчала. Куртку она застегнула под самое горло, а под курткой прижимала к груди сложенный коврик, сутулясь над ним всем телом, и когда я оборачивался, от нее тянуло запахом нагретой резины. Она отставала, и я раз за разом сбавлял шаг, ведь растерять людей на полпути мне никак не хотелось.

Наире такая прогулка была поперек горла.

– Шевелись, травница, – бросила она через плечо. – Пока ты плетешься, там все промерзнет к лешему.

Лариэль подняла на нее глаза и ответила тихо, почти себе под нос.

– Побегу, так вспотею, и на ветру меня проморозит вместе с ковриком. А у него батарея, она на морозе и так за час сядет.

– Да на кой он тебе вообще сдался? – Наира даже приостановилась. – Траву сушат. Ты ее что, высиживать собралась?

– Скоро увидишь, – отрезала Лариэль и крепче притиснула к себе коврик.

Уши у Наиры порозовели, воздуху она набрала полную грудь, и что сейчас услышит Лариэль, я угадал бы с одного раза.

– А ну, цыц обе, – сказал я, не оборачиваясь. – В лесу собачатся одни сороки, им простительно, мозгов с наперсток. Наира, сверни свои мешки, не то мы их по всему оврагу собирать будем. А ты, Лариэль, иди как идешь, нам спешка ни к чему.

Наира фыркнула, но мешки свернула и сунула под мышку, а Лариэль благодарно кивнула.

Пока девчонки дулись, я думал о воре. За редкую траву на черном рынке дали бы неплохие деньги, тем более что с эльфийских земель, а этот человек бросил ее в яму под лапник, зато пустой мешок зачем-то утащил с собой. Стало быть, нужно ему было одно – чтобы трава пропала, а вместе с ней и сыворотка для нижних ярусов.

Выворотень лежал на своем месте корнями к склону оврага, а справа торчала сосна с расщепом от молнии, черным изнутри. Яму за утро присыпало заново, и разгребали мы ее втроем. Наира отшвыривала лапник себе за спину, я сгребал снег рукавицей, а Лариэль опустилась с краю на колени и перебирала снег пальцами, слой за слоем. Из-под снега вновь пахнуло медовым духом, что я учуял утром, только теперь к нему примешалась кислинка подопревшего сена. Трава слиплась серыми комьями, стебли полегли один на другой, и ни одна жилка в них не светилась.

Вытянув один стебель, Лариэль переломила его у корня и поднесла к носу. Подышала над изломом, закрыв глаза, и вздохнула протяжно, со всхлипом. Потом взяла горсть и вздохнула снова, а когда вздох прозвучал и над третьей горстью, Наира закатила глаза к макушкам сосен и шумно выдохнула через нос. Я промолчал, потому что за каждую горсть этой травы Лариэль ползала со мной ночью по лесу и вздохи свои заработала честно.

Наира тем временем управлялась споро, по-своему. Травы она собирала с детства и в сушке понимала побольше моего, так что пучки у нее выходили ладные, перехваченные у корня жгутом из самой же травы. Однако Лариэль, глянув на третий такой пучок, охнула и забрала у нее мешок.

– Не вяжи, пожалуйста. Где жгут, там стебель пережат, и сок туда не дойдет.

– У нас в ярусах так сушат испокон веков, – вскинулась Наира. – Меня так учили, сколько себя помню.

– Сушат, да. А мне сушить не надо, мне сок живой нужен, для сыворотки.

Лариэль вытряхнула пучки на лапник и принялась распускать жгуты, по одному, негнущимися от холода пальцами. Наира открыла было рот, но я поймал ее взгляд и покачал головой, и рот она закрыла, хотя уши у нее заполыхали до самых кончиков.

Потом Лариэль расстегнула куртку, вытащила коврик и расстелила его на лапнике у края ямы. Тепла от старого коврика в пятнах реактивов шло с гулькин нос. Положив на него пучок, она замерла, держа над ним ладони домиком от снега, и не дышала. Я ждал вместе с ней и слушал, как с еловых лап капает в яму, и считал капли.

Через минуту на одном стебельке затеплилась крохотная белая звездочка, слабенькая, как уголек, который раздули под пеплом. Я проморгался, решив, что мне мерещится от снежной ряби, однако рядом зажглась вторая, за ней третья, и скоро звездочками светился весь пучок.

– Живая, – выдохнула Лариэль, и голос у нее сорвался.

Теперь она клала на коврик пучок за пучком и раскладывала их на две кучки, живые направо, мертвые налево. Мертвых было больше, а живых набиралось едва ли с треть, и над каждым засветившимся пучком у Лариэль разглаживалась складка между бровей. Наира сидела рядом на корточках и за весь день, кажется, впервые не проронила ни слова.

Под эту сортировку Лариэль и заговорила, все так же вздыхая между пучками.

– Мама говорила, что звездница растет там, где когда-то упало небо. Потому и светится, что в ней небо осталось.

Наира фыркнула, но беззлобно, скорее по привычке.

– Кто тебе такое наплел? У нас в верхних ярусах любая старуха скажет, что это Лесная Матерь плакала над мертвыми, и где слеза упала, там трава и светится.

– Мне мама. А ей ее бабка, которая эту траву руками собирала. А ваши старухи с ярусов, поди, век в лес не спускались.

– Зато помнят дольше твоей бабки раз в десять!

Чья память вернее, они препирались до самой последней кучки, и мне до их неба и до слез Лесной Матери было как до лампочки. Я паковал мешки, живые пучки отдельно, и прикидывал, что тащить все это мне.

Когда Лариэль выпрямилась и с тоской оглядела мертвую кучку, я подвинул к ней пустой мешок.

– Эту тоже заберем. Ты в своих склянках лучше меня разбираешься, вот сама и решишь, куда ее, хоть на компост.

Она посмотрела на меня, потом на кучку и кивнула, а Наира вдруг стянула с шеи шарф и сунула ей, глядя куда-то в сторону оврага.

– На, укутай свои живые, пока коврик греется. Травница.

Сказала она это уже совсем другим голосом, и Лариэль приняла шарф обеими руками.

Обратно мешки, понятно, достались мне. Живые я повесил на грудь поверх разгрузки, чтобы шли в тепле, а мертвые закинул за спину, и хоть весила трава немного, сырые стебли тянули плечи вниз не хуже патронного ящика. На полпути перед глазами всплыла строка.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: поздравляем! Пользователь 15-го уровня освоил смежную профессию «Носильщик». Опыт за переноску тяжестей не начисляется.]

– Ах ты ж язва, – пробормотал я, перехватывая лямку. – Подсказала бы лучше, кто траву спер.

[Пользователь, вас обрадовать или огорчить?]

– Огорчи для разнообразия.

[Мешки тяжелеют к концу пути. Такова система.]

Наира покосилась на меня, решив, видно, что я ругаюсь на мешки, и разубеждать ее я не стал.

У лабораторной палатки при виде нас вытянулся все тот же охранник в бушлате. Живые пучки Лариэль никому не доверила, сняла мешок у меня с груди сама, прижала к себе вместе с шарфом и унесла внутрь. Я стал стаскивать с плеч второй мешок, и тут из-за соседней палатки вынырнул лаборант лет пятидесяти в куртке медгородка, выбритый до синевы, со светлыми, тронутыми сединой волосами, расчесанными на аккуратный пробор, и сразу потянулся к моей лямке.

– Давайте помогу, тяжело ведь. Это звездница? Нашли, значит? Вот радость-то!

Мешок он подхватил ловко, а Лариэль, высунувшись из палатки, улыбнулась ему впервые за день.

– Спасибо, вы очень кстати. Несите сюда, на стол у входа, только не трясите.

Лаборант закивал, понес, и глаза у него все это время бегали, с мешка на меня, с меня на лес, откуда мы пришли, и обратно на мешок. Я списал это на усталость, в медгородке половина персонала третьи сутки спала урывками. Но мешок с травой, которую вор хотел погубить, я из виду не выпускал, пока он не поставил его на стол и не вышел из палатки, отряхивая ладони. Вежливый мужик, и на том спасибо.

Плечи, освобожденные от лямок, сладко ныли, и вместе с этой ломотой мне вспомнилось дело, которое я за всей этой кражей отложил. Лекарства от СоВы пришли уже давно и стояли у меня в бункере, в погребе, у потайной двери, за которой тоннель тянулся к руинам храма Лесной Матери, где я обычно и передавал товар контрабандистам. СоВа ждал расчета и напоминал о себе в шифрованном чате сообщениями, одно короче другого, а платить обещали эльфы. Ждать, пока они вспомнят сами, мне было некогда.

– Наира, двигаем в Резервации, к Даздраилу. Дело у меня к нему, а заодно спрошу, не видели ли его люди кого.

Ехать предстояло в дом ее несостоявшегося жениха, и нос она сморщила, но гравиборд из-под навеса вытащила первой.

Дом Даздраила стоял в верхнем ярусе, на вековом дереве, вокруг ствола которого вилась лестница с перилами, отполированными за века ладонями до темного блеска. У подножия Наира соскочила с гравиборда, сунула руки в карманы и задрала голову к галереям.

– Я туда не пойду. Тут подышу лучше. А ты иди.

Уговаривать ее я не стал. Чего ей стоило сюда приехать, я видел по капюшону, натянутому до самого носа, чтобы ни одна живая душа на галереях не разглядела ее ушей и лица.

Ступени под ногой прогибались посередине, вытоптанные до ямок, зато стража на площадках стояла новая, в плащах с иголочки. На стенах прихожей светлели пустые прямоугольники, где при старом Наместнике, видно, висела позолота, а свое новый лорд повесить не то не успел, не то не захотел, и это мне в нем, пожалуй, понравилось. Распорядитель, высокий эльф, вежливый до неприличия, проводил меня в зал, где Даздраил сидел над бумагами, а у дверей стояли еще двое стражников.

Ходить вокруг да около я не умею, да и времени не было. Что за товар у егеря для лорда, никого не касается, может, медвежья шкура к камину.

– Доброго дня и здравия вам, лорд. Товар уже у меня, как вы и просили. Осталось рассчитаться, и забирайте хоть сегодня.

Распорядитель за моей спиной и бровью не повел, зато Даздраил поднялся из-за стола одним плавным движением, и лицо у него сделалось такое, будто я при всех наступил ему на ногу.

– Господин дозорный желает осмотреть галерею, – сказал он распорядителю, и пальцы его сомкнулись на моем локте так, что сквозь рукав я почуял каждый ноготь.

Галереей оказался альков за резной перегородкой, где пахло воском и старым деревом. Даздраил задвинул за нами занавесь и только тогда разжал пальцы.

– Вы в своем уме? – прошипел он почти беззвучно, и дыхание его обожгло мне щеку. – Такие вещи вслух при огромном количестве ушей не обсуждают? У стен этого дома уши длиннее моих, господин Багрицкий.

– Простите уж, лорд. Я человек лесной, кружева плести не обучен. Да и к тому же, кому какое дело что я вам привез? Авось зимних грибом накопал.

– Тогда извольте обучиться. На Совете, когда вас с Громовым привели к лордам, мы условились ясно. Резервации платят за лекарства для нижних ярусов, а я не спрашиваю, какими тропами эти лекарства к вам приходят. И никто в этом доме не должен знать, что о ваших тропах мне известно.

Лица того контрабандиста я в бункере так и не разглядел, он сидел в капюшоне, отвернувшись в тень, пока я возился с его больным товарищем, а утром ушел первым. Голос его я узнал уже у медгородка, когда Даздраил после пожара отвел меня в сторонку, только побиться об заклад тогда не взялся бы. Теперь он шипел мне в самое ухо, и проверить я решил по-стариковски, на мелочи.

– Понял, понял, лорд. Вы мне лучше вот что скажите, Мишка мой, которого я тогда с вами отправил, хорошо хоть себя вел?