Текст книги "Лесной Дозор 6 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Вольт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 21

Миша встал у края ельника так резко, что я едва не ткнулся фонарем ему в лохматый зад. Ельник тут обрывался, и сразу за гребнем лежал второй овраг, шире первого, склоны которого густо заросли кустами. Медведь пригнул башку к самому снегу и зашевелил ноздрями, а шерсть у него на загривке встала дыбом.

– Тама внизу двуногий, егерюшка, – забормотал он, ткнувшись мне в колени. – Чужой. И порохом от него смердит.

Я повел фонарем вниз, и луч, расплываясь по склону, выхватил на дне сани, а возле саней две фигуры, одну белую, стоящую, и вторую темную, на коленях. В ту же секунду внизу грохнуло. Темная фигура дернулась и повалилась набок в снег, а белая даже не шелохнулась, только переломила ружье и что-то сунула в ствол.

Дурень я старый, фонарь надо было гасить еще на гребне. То, что следом за беглецом кто-то несся было бы все равно ясно, но среагировать бы у стрелка времени было меньше. Ствол внизу качнулся вверх в сторону фонаря, и второй выстрел ахнул уже в нашу сторону. Снег брызнул в полуметре от моего локтя, по лицу хлестнуло ледяной крошкой, и я, вдавив кнопку, погасил фонарь и повалился ничком в сугроб. Кровь стучала у меня в ушах, а холод сразу пролез за ворот маскхалата.

Рядом со мной плюхнулась в снег Наира. Винтовку она вскинула раньше чем легла, и выстрелила почти сразу, коротко выдохнув, так что мне шибануло в нос порохом. Внизу в кустах хрустнула сбитая ветка, и больше ничего.

– Кривая коряга, – зашипела Наира по-эльфийски, передергивая затвор. – Дочь хромой козы. Вправо тянет, я же видела, что вправо тянет!

Привезенную вчера винтовку пристрелять ей было некогда, и с такого ствола ночью по белому на белом попасть мог разве что дурной случай. Второй раз она стрелять не стала, приникла к прицелу и замерла, только пар изо рта валил ровными клубами.

Громов лежал за елью шагах в трех позади, выставив пистолет, но для его ствола тут было далеко. Миша забился за ту же ель, одна корма торчала.

Белую фигуру внизу я тут же потерял. Маскхалат сливался со снегом, и, пока глаза привыкали к темноте после фонаря, на дне оврага я различал только сани да темный ком у полозьев. Потом по склону напротив поползла по-пластунски тень, от саней к черным кустам. Наира тоже ее увидела, повела стволом, но тень уже нырнула в кусты, и там, за кустами, коротко скрипнуло и застучало.

Была мысль использовать навык, да только в том и дело, что была. Промелькнула аккурат в тот момент, когда стрелок уже ухнул в сумрак и явно пустился наутек, скрытый очередным оврагом и кучей деревьев. Вот и выходило, что даже подсвети я его контуры, а с автомата если бы и попал, то разве что в дерево, а там оставалось надеяться на рикошет.

Лыжи он, стало быть, припрятал заранее. Скрип пошел вниз по оврагу все быстрее и тише, и через полминуты стих совсем, а у саней в снегу кто-то изможденно хрипел.

Вниз я съехал на заднице, придерживая автомат, отчего снег набился мне в рукава до локтей. Следом спустилась Наира, последним, цепляясь за кусты и сипя сквозь зубы, сполз Громов, а Миша остался наверху за елью.

У саней лежал человек в эльфийском плаще со сбившимся капюшоном. Фонарь я включил, прикрыв стекло ладонью на всякий случай, авось этот хитровымаханный поганец передислоцировался и решит пальнуть с другого угла, и в узкой щели света разглядел светлые волосы с проседью, бритое до синевы лицо и куртку медгородка под плащом.

Лаборант со склада.

Он лежал на боку и дышал со скверным бульканьем, а на губах у него при каждом выдохе вздувалась розовая пена. Слева на груди плащ промок насквозь и парил на морозе.

Громов опустился рядом с ним на колени, тяжело, сперва на одно, потом на другое, и положил ладонь лаборанту на грудь. Подержал, прикрыв глаза, и я понял, что он по старой привычке пробует то, чего у него, похоже, сейчас нет. Ладонь так и осталась ладонью, а лаборант захрипел громче.

– Легкое, – Громов убрал руку и вытер ее о колено, констатировав. – Не довезем.

Я поднялся и посмотрел вниз по оврагу. Лыжня уходила по дну двумя ровными бороздами, и края у нее еще осыпались, такая она была свежая. Ноги у меня сами просились туда, и я поймал себя на том, что уже шагнул на лыжню. Стрелок уходил, и с каждой минутой уходил все дальше. А за спиной у меня хрипел единственный человек, который мог рассказать, кто его сюда послал, и хрипеть ему оставалось недолго.

– Тряпки, – сказал я. – Затыкайте дыру, живо.

Наира подхватила из снега вещмешок и вытряхнула его прямо под ноги, а я светил ей вполсвета. Посыпались исподнее, две рубахи, бритвенный прибор в футляре, и Громов, ухватив рубаху, рванул ее по шву. Вдвоем они усадили лаборанта, Наира распахнула на нем плащ и куртку и прижала к ране ком из рубахи, а Громов принялся обматывать грудь длинной полосой, причем делал это максимально умело.

Я присел у него за спиной и сунул ладонь под плащ, между лопаток, будто держал его, чтобы не завалился. Сквозь куртку под ладонью часто и мелко трепыхалось сердце. Громов смотрел только на свою повязку, Наира на рану, и я отпустил «Исцеление».

Тепло прошло через мою ладонь и ушло в чужие ребра. Пальцы у меня закололо иголками. Лаборант выгнулся, закашлялся, выплюнул сгусток на снег, и скоро бульканье у него в груди пошло тише.

На мгновение Громов остановился, словно прислушиваясь к дыханию подранка, затем посмотрел на движение его груди и только затем бросил на меня украдкой взгляд искоса.

И мне, честно говоря, показалось, что он что-то заметил.

[ИСЦЕЛЕНИЕ применено. Откат 5 часов]

[Поздравляем, пользователь. Вы только что спасли жизнь поджигателю]

– Иди ты, – буркнул я одними губами.

– Затянула, – Наира перехватила конец полосы и завязала его узлом. – Кровь вроде остановилась.

– Повезло, – Громов сел на пятки и вытер лоб рукавом. – Дышать он стал удивительно ровнее, – и говоря это, он снова как-то хитро покосился на меня. – Может, и дотянет. Да, Егор Дмитриевич?

– Да хрен его знает. Остается только надеяться, – ответил я уклончиво, словно вообще не имел к этому никакого отношения.

Дышал он действительно ровнее, с присвистом, пена на губах больше не вздувалась, и глаза у него под веками ходили туда-сюда. Пулю в нем «Исцеление» оставило, это я чуял ладонью, твердый комок застрял у него под лопаткой, и пусть его вынимают те, кому положено. Главное, что обильное кровотечение остановилось, и он не помрет через пять минут от гипотермии и обескровливания.

Наира тем временем ворошила вытряхнутое барахло и вдруг выпрямилась, держа в руках холщовый мешок, свернутый вчетверо. К холстине пристали сухие серые стебельки, похожие на мох. Такие мешки я сам таскал из леса на горбу, и один такой вор унес из шкафа Лариэль вместе с травой, траву вытряхнул у выворотня, а холстину прихватил с собой.

– Ее, – сказала Наира тихо и стиснула холстину так, что побелели костяшки.

Вещмешок валялся в снегу с самого начала, и проводник его даже не развязал. Выходило, что за мешком он не приезжал, ему нужен был сам лаборант. Но вот мертвым или живым – теперь останется догадкой. Я покосился в сторону лыжни.

Или нет…

– Остаетесь тут, – сказал я, вставая. – Стерегите его, пока не вернусь.

– А я тут сиди? – Наира вскинулась и подхватила винтовку.

– Ты с кривым стволом лыжника в лесу ловить собралась? А если за санями вернется, кто его встретит? – Я кивнул на Громова. – Виктор Андреевич с одним пистолетом? Кто из нас снайпер?

– Да с этой дурой… – возмутилась она, явно желая бросить винтовку на землю, но не решилась. – Только ворон пугать посреди поля или отмахиваться как дубинкой…

– Сними загонник и целься от мушки, – посоветовал я. – Иного пока варианта нет.

– В потемках? – не унималась она.

Я лишь развел руками.

– Время уходит. И стрелок вместе с ним, – ответил я.

Наира засопела, выругалась сквозь зубы и легла за сани, выставив ствол вдоль оврага. Громов расстегнул пальто, укрыл им лаборанта до подбородка и остался сидеть в одном пиджаке.

– Ступай, – сказал он. – Этот мне пока расскажет, кто в него ружье навел.

Я полез наверх, к ельнику, где ждал Миша.

– Дядь Миш, подставляй хребет, – сказал я, выбравшись на гребень, и, не дожидаясь ответа, ухватил его за загривок и перекинул ногу через широкую спину.

– Ох ты ж, – Миша присел подо мной и закряхтел. – Много кушаешь, егерюшка, ты последнее время. Пуд точно набрал лишонный. А штуковина тамось, внизу, енто как жа?

– Гони, Миш во всю прыть, и не боись, я тебя в обиду не дам.

Миша поворчал про злыдня и про пустое пузо, но пошел вниз по склону сперва боком, затем прямо, а там и вовсе понесся. Ехать на медведе по оврагу ночью я никому не посоветую. Под нами трещал бурелом, лапник хлестал по лицу, и я лежал у Миши на холке, вцепившись в шерсть обеими руками, глотая псиный дух, а автомат колотил меня прикладом по бедру.

Лыжня петляла по дну оврага меж кустов, а Миша ломил напрямик, срезая петли через ельник и бурелом. Минуты через три впереди, в темноте, грохнуло, и пуля с визгом ушла куда-то в ельник у нас над головой. Миша шарахнулся вбок, в сугроб, и встал как вкопанный.

– Вот же ж молоко змеиное! – завопил он, оседая на задние лапы. – Опять эта гром-палка, егерюшка! Ну его, а? Ну его к лешему!

– Вперед, Миша, вперед, он мимо бьет!

Миша рыкнул и взял с места снова, а на втором выстреле сел на задницу и попятился.

Я врубил «Зоркий глаз». Темнота перед глазами поредела, и метрах в ста пятидесяти впереди, в самом низу оврага, оранжевым контуром вспыхнула фигура, согнутая над лыжами. Овраг тут шел под горку, и по своей же накатанной лыжне лыжник летел, только приседая на поворотах. Так мы его и упустим, подумал я. Резво идет, паскуда. Через минуту оранжевый контур уйдет за поворот, «Зоркий глаз» погаснет, и останется у меня лыжня до утра, а он к утру будет где угодно.

Перчатку я стащил зубами и выплюнул в снег. Пальцы сразу обожгло морозом, и я сунул два в рот и засвистел долго и пронзительно, так что аж уши у самого заложило, а в свист вложил все, что мог, и про себя крикнул лесу, всякому, кто меня слышит и послушает, от синицы до самого крупного зверя.

«Держите лыжника!»

Лес отозвался мигом. С елок по обе стороны оврага посыпался снег, оттуда с треском крыльев сорвались синицы, целый ворох, и полетели вниз по оврагу, обгоняя нас. Где-то справа заорала сойка, хрипло и зло, слева мелькнули по склону две рыжие лисы, и пошли над лыжней, стелясь брюхом по снегу. Миша под моими коленями перестал пятиться и задрал башку.

– Енто чавой ты учудил-то, егерюшка?

Ответить я не успел. Впереди, там, где оранжевый контур уже почти ушел за поворот, темнота вдруг сгустилась. Из-за деревьев по обе стороны оврага на снег вышли черные звери, один, второй, пятый, и снежный свет на их шерсти гас. Я узнал их раньше, чем Система вывесила метки.

[ Волк Мрака, 5 уровень]

[Волк Мрака, 5 уровень]

[Волк Мрака, 6 уровень]

Метки горели зеленым, и было их больше десятка. Это была стая, которой я когда-то вернул волчонка из петли, а ее вожак взамен дал мне слово. Придем, сказал он тогда, хоть днем, хоть ночью, хоть против кого. Вот они и пришли, ночью, против лыжника.

Последний в свою очередь, пользуясь моментом, затормозил, развернувшись боком, и вскинул ружье. Грохнуло, и один волк, самый ближний, кувыркнулся через голову и забился в снегу, взвизгнув. Миша подо мной снова дернулся назад, и я почуял коленями, как у него ходуном ходят бока.

Хватит, решил я. Ладонь я вдавил ему в загривок и толкнул по нити, что нас связывала, разом оба его навыка.

[Медвежья ярость]

[Мощный рывок]

Миша вздрогнул всем телом, шерсть под моими пальцами встала дыбом, и пятиться он перестал. Он вскинулся на дыбы, заревел так, что с ближних елок посыпался снег, и рванул вниз по оврагу. Меня швырнуло ему на холку, зубы клацнули, и елки по сторонам слились в одну черную полосу.

Волки на рев пошли быстрее. Кидаться они не спешили и обступали лыжника широким кругом, заходя с боков и сзади, сужая круг на глазах.

– Ату его! – заорал я, привстав у Миши на загривке. – Ату! Ату!

Мы подоспели, когда бегущим впереди волкам оставалось шагов пять. Он стоял посреди круга на своих лыжах, ружье у него в руках было переломлено, и перезарядить его он уже не успевал. Он бросил ружье в снег, сунул руку за пазуху маскхалата и вытащил пистолет.

На меня он не посмотрел ни разу. Капюшон у него сполз на затылок, лицо в темноте белело пятном, а ствол он приставил к собственному виску.

Я набрал воздуху, чтобы крикнуть волкам «Фу!», и не успел.

Дальше все происходило словно в замедленной съемке. Пистолет у виска. Синица, комком упавшая из темноты ему на запястье, растопырив крылья и когти. Выстрел, ушедший вверх, в елки. Волки, кинувшиеся на него разом, со всех сторон. Хрустнувшая гортань. С влажным и мерзким звуком брызнувшая на снег кровь, черная в темноте, и крик, что оборвался, едва начавшись.

Когда стая отошла от того, что осталось, по лыжне растекалось черное пятно.

Жалко его мне не было ни капли. Человек привез в лес сани, чтобы увезти на них своего же, и вместо этого всадил ему пулю в грудь, а потом стрелял в меня. Досадно было только, что и этого можно было бы допросить, кто его сюда прислал и кто велел стрелять. Но допрашивать там было уже некого. Ну и хер с ним.

Взъерошенная синица села мне на колено и встряхнулась.

– Я его клюнула! – затараторила она. – Я его прямо в лапу! Сало будет?

– Получишь, – сказал я и выдохнул. – Целый кусок.

– Это тебе за Младшего, – рыкнул один из стаи на потроха, после чего сиганул в кусты.

Волки расходились по краям оврага, двое уволокли тело павшего сородича, а один, крупнее прочих, подошел ко мне шагов на пять и сел на снег. Черная шерсть на нем переливалась, как живая смола, свет от снега в ней тонул, и только глаза горели рыжим.

– Слово держим, егерь, – сказал он хрипло. – Звал ты. Мы пришли.

– Спасибо, – сказал я ему. – Вожаку поклон передайте.

Обратно мы шли по лыжне шагом.

Наира услышала нас издалека и окликнула из-за саней, а винтовку опустила, только когда разглядела Мишу. Громов сидел в снегу возле лаборанта в одном пиджаке. И что меня удивляло больше всего – даже не дрожал. Что ж вы за человек-то, Виктор Андреевич? И не роятся ли в вашей седой голове такие же мысли обо мне?

– Дышит, – сказал он. – Раза два открывал глаза, но впал в бред. Смысла сейчас допрашивать нет. Тот где?

– Волки задрали, – сказал я.

Громов посмотрел на меня долгим взглядом, потом на Мишу, но спрашивать не стал. Наира хмыкнула и пробормотала на своем, что туда ему и дорога.

На дне саней лежала свернутая рогожа, которой, видно, собирались укрыть лаборанта, только уже мертвого. Мы вдвоем с Наирой подняли его, кряхтя, уложили на дно и укрыли рогожей до подбородка. Громов свое пальто забрал обратно и накинул на плечи, но так и оставил нараспашку.

Веревку от саней я пропустил Мише под передними лапами и завязал узлом у него на загривке.

– Енто пошто я аки лошадь-то? – Миша оглянулся на сани и обиженно засопел. – Сперва верхом, теперь в оглоблях. Скоро и пахать заставишь, егерюшка?

– Поехали уже, – сказал я. – А то из Миши в Бормотуна перекрещу.

– Ладново, – проворчал Миша и налег грудью на веревку. – Токмо ежели опять гром-палка буит, я тебе енти сани брошу. И никакие ахалаи-махалаи не помогут меня вперед припустить!

Из оврага Миша тянул, а мы с Наирой толкали сзади, упираясь плечами в борт, и Громов брел рядом, держась за край саней. Поверху, по ельнику, сани пошли ровно, и лаборант на дне только покачивался. Небо над елками было еще черное, звездное, и снег под ногами визжал на морозе.

Где-то на полпути лаборант заворочался под рогожей и открыл глаза. Смотрел он сперва в небо, потом на меня, шагавшего рядом, и губы у него зашевелились. Я наклонился.

– Мне обещали, – выдавил он с хрипом, по слову, и на каждом слове у него в груди свистело. – Вывести… достойно.

– Да-да, – сказал я. – Вот вас и вывели.

Он закрыл глаза и больше не заговаривал. До самой опушки я думал, кто ему это обещал и чем этот обещавший сейчас занят.

Впереди между стволами замаячили фонари лагеря, потянуло гарью, и Миша зафыркал, но веревку не бросил.

К воротам медгородка мы подошли когда до рассвета было еще далеко. Над лагерем стоял дым, ветер гнал его низко, через забор, и от гари першило в горле. У ворот горели фонари на столбах, и под фонарями толпился народ, санитары в закопченных халатах поверх бушлатов, солдаты, кто-то с ведром, так и не выпущенным из рук. Гудели они так, что я разобрал слова еще издали.

– Длинного видали, в ихнем плаще!

– Да эльфы это, кто ж еще! Сначала траву сперли, теперь лабораторию запалили!

За воротами, на дороге, лицом к лагерю стояли эльфы, десяток стражников Даздраила с винтовками, и впереди них я разглядел Иллиандра. Против них, по эту сторону ворот, выстроились солдаты, а посередине, между теми и другими, стояла Ольга в распахнутом полушубке, с канцелярскими за спиной. Закутанная в одеяло Лариэль сидела на ящике у караулки, и двое солдат стояли при ней. Похоже, зарево видели и в Резервациях, и лорд прислал своего человека разобраться, кого тут жгли и кого собираются вешать.

Первыми нас заметили эльфы, когда мы вышли на дорогу, и строй их попятился, пропуская медведя с санями в самые ворота. По эту сторону кто-то из солдат вскинул автомат, и я поднял руку.

– Свой! Не трогать!

Из-за солдатских спин кто-то ткнул пальцем в Наиру, и гул пошел гуще. Наира шла рядом со мной и смотрела прямо перед собой.

– Егор Дмитриевич, – Ольга шагнула нам навстречу, и голос у нее был сорван до хрипа, еще с пожара. – Где вас носило? И что это?

Отвечать я не стал. Мишу я остановил под самым фонарем, чтобы видели все, и сдернул с саней рогожу.

Свет упал на эльфийский плащ и на бритое синеватое лицо с запекшейся кровью у рта. Полу плаща я откинул сам, и под ней все увидели куртку медгородка с нашивкой на рукаве, какую тут носили представители персонала. Толпа сперва качнулась вперед, к саням, а потом замолчала. Какой-то санитар в первом ряду охнул и стянул с головы шапку.

Лариэль поднялась с ящика, придерживая одеяло на груди, подошла и наклонилась над санями.

– Пан Януш? – голос у нее дрогнул, и одеяло поползло с плеча.

Так я впервые услышал, как его зовут. Януш, стало быть, вежливый пан Януш, который подхватил у меня мешок с травой и надевал колпачок на ручку дольше, чем нужно. Я расстегнул маскхалат, вытащил свернутый холщовый мешок и протянул ей.

– Это ваше. Лежало у него в вещмешке на самом дне.

Лариэль развернула холстину, провела пальцами по шву у горловины и прижала мешок к груди вместе с одеялом. Губы у нее задрожали, и она отвернулась.

– Мой, – выдохнула она. – Я его сама штопала.

К саням, не переступая черты ворот, шагнул Иллиандр, а следом из строя вышел молодой стражник. Смотрел он долго, переводя взгляд с плаща на волосы и на короткие человеческие уши лаборанта, а потом быстро заговорил на своем, обращаясь к Иллиандру. Эльфийский я понимал как родной. У колодца, говорил он, был именно этот человек, и плащ на нем тот же, и волосы, и куртка.

– Пусть скажет громко и по-нашему, – сказал я Иллиандру. – Чтобы все слышали.

Иллиандр помедлил. Уши у него дрогнули, но лицо осталось гладким, и он коротко кивнул стражнику. Тот выпрямился, кашлянул и сказал по-нашему, с сильным акцентом, так, что слышно было до караулки.

– Этот человек был у колодца в нижнем квартале. В нашем плаще. Я видел его волосы и уши. И эту куртку.

В толпе кто-то крякнул, кто-то сплюнул в снег, и гул пошел другой, растерянный, и про эльфов в нем больше не кричали. Наира рядом со мной выдохнула.

– Отдайте его нам, – сказал Иллиандр. – Лорд Даздраил желает судить его сам. Он очернил своими действиями наш народ.

– Он имперец, и судить его будет Империя, – Ольга даже не повернула головы. – Никуда он не поедет.

Стражники за спиной Иллиандра переступили, скрипнув перчатками на винтовках, и солдаты по эту сторону ответили тем же, лязгнули затворами. Наира шагнула ближе ко мне, и плечо ее, прижатое к моему, закаменело.

– Иллиандр, – сказала она по-эльфийски, негромко и зло. – Повезешь его до Резерваций, и он у тебя на третьем повороте помрет. Кого тогда лорд судить будет, сани?

Иллиандр скользнул по ней взглядом, не задержавшись, и снова повернулся ко мне.

– Ваше слово, господин Багрицкий?

Я помолчал. Пальцы на правой руке, которая все это время оставалась на открытом морозе ныли.

– Скажите мне, кто вашему лорду нужен, – сказал я. – Тот, кто хотел выставить эльфов злодеями и извести ваш народ? Или всего лишь мелкий исполнитель?

Иллиандр молчал и мял пальцами край плаща. Видно, обратно с пустыми руками ему идти не хотелось, с мертвецом и того меньше.

– При допросе будет присутствовать представитель лорда Даздраила, – сказала Ольга, не дожидаясь, пока он ответит. – Все, что он скажет о вашем народе, ваш лорд узнает от своего человека. Даю слово.

– А я ручаюсь лично, – Громов вышел из-за саней и встал рядом с Ольгой. – Как десница. Надеюсь, для нынешнего Наместника мое слово достаточно веское?

Эльф перевел взгляд на Громова, задержал его на секунду, а потом медленно, в пояс, поклонился деснице.

Ольга повернулась к саням, к лаборанту, лежавшему с закрытыми глазами, и выпрямилась.

– Януш Кавинский, – произнесла она громко, на весь двор. – Вы задержаны Канцелярией по делу о краже и поджоге. Допрашивать вас будут как только сможете говорить.

Януш Кавинский даже не шевельнулся. Двое санитаров переложили его на носилки и бегом понесли к медпункту, Ольга кивнула канцелярским, и те пошли следом. Я дошел с ними до медпункта и постоял у входа, слушая, как врач за пологом ругается, вынимая из него пулю. Когда у полога выставили двоих часовых с автоматами, у меня наконец подкосились ноги, и я сел на ящик рядом, и кто-то сунул мне в руки кружку с горячим чаем.

Заснул я в штабной палатке, на лавке у печки, куда меня отвела Ольга, и даже сапог не снял. Разбудил меня топот и холод из распахнутого полога. Снаружи серело, печка прогорела, а у входа топтался молоденький канцелярский с бледным до синевы лицом.

– Ольга Владимировна, – выдохнул он. – Там Кавинский.

Ольга поднялась из-за стола, где, похоже, так и просидела до утра над бумагами, и вышла, на ходу застегивая полушубок. Я пошел следом, хотя ноги после ночи гудели до самых колен.

В медпункте пахло карболкой и кровью. Часовые у полога стояли навытяжку, и один из них, совсем мальчишка, все время облизывал губы. Януш лежал на койке у дальней стенки, укрытый до груди серым одеялом, и подушка под ним, подбородок и ворот рубахи побурели от крови. Рот у него был приоткрыт.

– Язык, – сказал пожилой врач и вытер руки о халат, хотя они и так были чистые. – Откусил и истек кровью. Во сне или не во сне, не знаю. Утром пришел менять повязку, а он уже холодный.

– Кто входил? – Ольга обернулась к часовым.

– Никто, – сказал мальчишка и снова облизнул губы. – Всю ночь никого, честное слово. Мы от входа ни на шаг.

Я подошел к койке и посмотрел на Януша. Лицо у него было спокойное, бритое, пробор и тот почти не сбился, и только кровь на подбородке засохла коркой.

Ну что ж вы за человек, пан Кавинский… то поджег устроили, то лекарство воровали… а как дело до суда стало доходить, так решили со света уйти побыстрее?

Я шмыгнул носом.

Надо было и вас волкам на растерзание отдать.

Но в голову закралась мысль. Скользкая и даже параноидальная.

А вдруг все же он не сам.

Вдруг кто-то помог?