Текст книги "Лесной Дозор 6 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Вольт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Понял он только когда двуногий его окликнул. Рурк повернул голову, увидел человека Егора, и все встало на свои места, хотя легче от этого не стало.

Снаружи двуногий ничуть не изменился. Те же две ноги, та же меховая шкура, которую люди снимают и надевают по своему усмотрению, тот же медведь за спиной и та же странная доска, на которой двуногий катался над снегом, словно птица, хотя крыльев у него не было.

Изменилось то, что было внутри. Человек Егор стоял перед ним уверенней, тверже, и от него тянуло силой, которую Рурк, будь он двуногим и знай он подходящее слово, назвал бы вожаковатостью. Слова такого Рурк не знал, однако чувство было ясное. Перед ним стоял вожак, и вожак этот приходился вожаком всякому зверю в лесу, сколько бы у зверя ни было рогов и клыков.

Рурк, разумеется, не подал виду. Олени вообще очень хорошо умеют не подавать виду – это одно из немногих умений, в которых они превосходят людей. Он отвечал сдержанно, отговаривал двуногого идти в дальнюю чащу и держался так, будто человек Егор все еще чужак, которого лучше спровадить подобру-поздорову.

Все это было напускное. Рурк и сам не понимал, что с ним творится. Ему хотелось идти за этим человеком, и хотелось так сильно, что от этого чесались копыта. Если бы двуногий попросил его проводить их в дальнюю чащу, Рурк, пожалуй, нашел бы еще пару возражений. Но если бы двуногий приказал, Рурк бы пошел, и пошел бы молча, сам не зная почему. Мысль эта ему совсем не нравилась. Рурк прожил долгую жизнь и привык считать себя оленем самостоятельным.

Вторая мысль была еще хуже первой.

Откуда двуногий знает про кристалл?

Рурк соврал ему, глядя прямо в глаза, и соврал, надо сказать, хорошо, потому что оленья морда для вранья приспособлена куда лучше человеческой. Про кристалл он знал. Знал он и то, что ни один двуногий про этот камень не знал испокон веков. Даже ушастые двуногие, которые жили в здешних лесах так давно, что сами считали себя их частью, и те ни разу о нем не обмолвились.

Камень лежал в самых потаенных углах леса, куда звериные тропы не доходят, и стерегли его феи. А феи – народ со своими понятиями. Ни одна фея и близко не подпустит к кристаллу того, кого сама не сочтет достойным, и спорить с ними бесполезно, потому что, споров феи не ведут, они просто делают так, что спорщик больше не возвращается.

Что со всем этим делать, Рурк откровенно не знал. И потому он шел туда, куда не ходил уже много лет – к старому дубу, обладавшему голосом.

Старый дуб с голосом бывает один на весь лес. Он растет так долго, что успевает выслушать все, о чем шепчутся корни, и запомнить все, о чем шумят кроны, и потому знает о лесе больше, чем сам лес знает о себе. Звери ходят к нему редко. Отчасти из уважения, а отчасти потому, что советы старых дубов имеют свойство оказываться правильными, и звери, как и люди, не всегда этому радуются.

Чем дальше Рурк уходил, тем гуще становился лес. Ели здесь стояли плотно, сплетаясь лапами, и свет сквозь них пробивался все реже, пока не перестал пробиваться вовсе. Снег под копытами сделался рыхлым, ноги в нем вязли. В кустах что-то шуршало, по сторонам мелькали тени, слишком быстрые, чтобы их разглядеть, и слишком тихие, чтобы им доверять. Кто-то следил за ним из-под коряги, кто-то переступал с лапы на лапу за ближним стволом, и дважды над головой хрустнула ветка под чьим-то весом.

Рурка это нисколько не беспокоило. Он был реликтом, жил в этом лесу дольше, чем большинство здешних деревьев, и знал наперечет всех, кто мог шуршать в этих кустах. Тех, кого стоило бояться, среди них было мало. Связаться же с реликтовым оленем не решился бы никто. Тени, судя по всему, пришли к тому же выводу и держались на почтительном расстоянии.

Наконец ели расступились, и Рурк вышел на поляну.

Посреди нее стоял дуб. Был он огромный, такой огромный, что Рурку пришлось задрать голову, чтобы разглядеть, где у него кончается ствол и начинается крона. Чтобы обхватить его, понадобилось бы десять двуногих, взявшихся за руки, и то, пожалуй, не хватило бы. Кора на нем была толстая, в глубоких складках, поросшая мхом с северной стороны. Снег вокруг ствола лежал нетронутый.

На коре, если присмотреться, проступало лицо. Две длинные прорези на месте глаз были закрыты, а ниже, в переплетении складок, кора собралась в подобие губ, плотно сомкнутых, какие бывают у тех, кто привык больше слушать, чем говорить.

Рурк подошел ближе, остановился в паре шагов от корней и почтительно склонил голову, так что рога его коснулись снега.

– Здравствуй, о великий дуб. Я пришел с вопросом. Уделишь ли ты мне пару минут?

Глава 15

За семьдесят лет жизни я усвоил про женщин одну вещь. Мужики в курилках любят ворчать, что бабы хитрые и коварные, только я с ними никогда не соглашался. По моему разумению, женщины загадочные. Посмотрит она на мужика с лукавой улыбкой, спросит, что он делает вечером, и бедолага весь остаток дня гадает, чем этот вечер кончится. Заканчивается он тем, что мужик бредет по ночному лесу по колено в снегу и тащит на себе рюкзак, и цель у всего похода одна – добраться до вершины обрыва и нарвать там травы, которая цветет только в полнолуние, только в этот месяц и только при каком-то особом раскладе звезд.

Именно так у меня и вышло.

Траву Лариэль называла звездницей. Росла она на голом камне у самого края, мелкая, неказистая, и днем ее легко было принять за пучок сухого мха. При полной луне она раскрывалась, и каждый стебелек выпускал крохотную белую звездочку, которая слабо светилась в темноте. Мы ползали по камням на коленях, срезали ее ножницами, и Лариэль бережно укладывала стебли в холщовый мешок. За час мы набили его доверху, и тогда Лариэль достала из рюкзака сложенный коврик.

Оказался он с подогревом, на аккумуляторе и рассчитанный на двоих. Лариэль расстелила его у самого обрыва, щелкнула кнопкой, и через пару минут грелка раскочегарилась как следует. Сидеть на зимних скалах мне доводилось и раньше, только подстилкой служил тогда собственный ватник, и задница потом неделю об этом помнила.

Мы сели, свесив ноги в пустоту. Внизу, метрах в двухстах, а то и больше, лежал лес, и с такой высоты он походил на огромную щетку. Верхушки елей торчали ровными рядами, на каждой лежал снег и чуть поблескивал под луной, а между ними стояла такая густая темнота, что дна у нее, казалось, не было вовсе.

Небо над нами было до того чистое, что я долго не мог на него наглядеться. Звезды висели густо, крупные и мелкие, и мерцали каждая по-своему, какая голубым, какая желтоватым светом. Полная луна поднялась над дальним краем леса и светила невероятно ярко. Мне подумалось, что небо это похоже на лесное озеро в безветренную ночь, когда вода стоит гладко и в ней отражается каждая звездочка до самой мелкой. Только озеро это перевернули и подвесили над головой, и смотреть в него можно было бесконечно, покуда не затечет шея.

Воздух был чистым. Пахло морозом, смолой и травой из мешка, что отдавала медовым привкусом.

Лариэль ко мне не жалась. Она сидела рядом, на расстоянии ладони, уперлась руками в коврик за спиной и чуть откинулась назад, запрокинув голову к звездам. Шапку она стянула еще у подножия, и острые кончики ушей выглядывали из волос.

– Красиво здесь, правда? – спросила она, улыбаясь небу.

– Правда. Завораживает. Я такого чистого неба, пожалуй, давно не видел.

– Смотри.

Она подняла руку и обвела пальцем кучку звезд над лесом.

– Это Пятипалый Единорог. Видишь копыто? Оно разветвляется на пять отростков, вон там, внизу. Похоже на кулак.

Я прищурился. Единорога я не разглядел, зато кулак увидел сразу, и кулак был вполне убедительный.

Лариэль повела рукой в сторону, вдоль широкой белесой полосы, которая тянулась через все небо от края до края.

– А это Человечный Путь.

Я хмыкнул.

– Млечный, хочешь сказать.

Она повернула ко мне голову и посмотрела с искренним удивлением.

– Нет, Человечный. По легенде люди ходили по нему с солью, от южных морей Империи куда-то на дальний север. Или на восток, я уже и не помню толком. Помню только, что называется он так.

– Понятно, – засмеялся я.

– А что такое Млечный путь? Никогда про такое не слышала.

Внутри у меня все екнуло. Вот ведь старый дурак, на ровном месте чуть себя не выдал.

– Да не знаю, – пожал я плечами как можно небрежнее. – Человечный звучит как-то странно, вот я и решил, что все-таки млечный. Звезды белые, как молоко, и их там много…

– Нет, – серьезно сказала Лариэль. – Человечный.

На этом она, к моему облегчению, и успокоилась.

Какое-то время мы сидели молча. Где-то далеко внизу ухнул филин. Лариэль смотрела на звезды и рассеянно водила пальцем по шву коврика.

– Знаешь, – сказала она негромко, – в детстве я часто сюда забиралась одна. Когда совсем тошно становилось.

– Тошно отчего?

Она пожала плечами, не отрывая взгляда от неба.

– Для эльфов я слишком человек. Уши у меня короче, живу я, скорее всего, вдвое меньше, и мать моя, когда вышла за отца, для своих стала вроде как пропащая. А для людей я слишком эльф. В университете в Петербурге на меня косились, а одна преподавательница три года подряд путала мою фамилию, хотя путать там было нечего. Вот и выходит, что я и там чужая, и тут.

Говорила она спокойно, словно рассуждала о погоде завтра, и глаза у нее оставались сухими. Наверное, все свои слезы по этому поводу она выплакала еще будучи девчонкой, на этом обрыве, и теперь от них осталась одна привычка думать об этом вслух.

– Я не жалуюсь, – добавила она, заметив, что я замялся. – Просто так есть. Зато я могу говорить и с теми, и с другими, а это в нашем деле полезно.

Я не нашелся, что ответить, и только кивнул. Утешать ее было бы глупо, утешения ей сейчас не требовались.

Лариэль повернулась ко мне.

– Спасибо тебе, Егор.

– За что?

– Ты на мои уши не смотришь. Вернее смотришь, но как на уши, и все. Многие люди смотрят на них как на какую-то гадость, или как на диковинку в зверинце. А ты разговариваешь со мной как с равной. Это редко бывает, поверь.

От ее слов у меня потеплело в груди, и я неловко потер затылок.

– Уши как уши. У Наиры вон такие же, только длиннее, и ничего, дружим.

Она засмеялась, тихо и коротко.

– И за травы спасибо. Одна я бы столько не нарвала. Звездница нужна мне для сыворотки, и до следующего полнолуния я бы ее не дождалась.

– Обращайся.

Мы просидели на обрыве еще с полчаса, покуда у меня не начали мерзнуть кончики пальцев даже в варежках. Потом Лариэль свернула коврик, я закинул на спину мешок, и мы двинулись вниз.

До медгородка добрались за полночь. Мешок со звездницей вышел здоровенный, мне по пояс, и я дотащил его до самой палатки Лариэль, где сгрузил у стола со склянками. Трава внутри все еще тихонько светилась сквозь холстину.

– Спасибо тебе, – сказала Лариэль, стягивая перчатки. – Я чудесно провела время.

– Да и мне понравилось. Тебе спасибо за экскурсию. Я этот обрыв и не знал вовсе.

Она улыбнулась, и на этом мы попрощались.

Обратно я ехал не торопясь, и всю дорогу думал о полуэльфийке. Странное у нее вышло поведение. Позвала она меня вечером так, что любой мужик решил бы, что его зовут на свидание. На деле все получилось тепло и по-дружески, и ни малейшего намека на продолжение я так и не уловил. Я, признаться, даже немного растерялся.

Потом рассудил, что оно и к лучшему. Хватает мне и Наиры, которая чуть что начинает бунтовать и хлопать дверьми, и Ольги, которая любит заскочить ко мне в бункер провести время. Еще одна женщина с видами на меня добавила бы только головной боли, и разбираться потом со всеми пришлось бы мне одному.

Дома было тихо, все спали. Миша сопел у порога кухни, Бу темнел у печки, а Ночес куда-то запропастился. Я прошел в смотровую, глянул на датчики. Все было в порядке, линии лежали ровно, никаких всплесков и признаков прорыва в ближайшие часы, что давало возможность передохнуть.

Я сел за рабочий ноутбук и полез в сеть искать хоть что-нибудь про кристалл в тайге возле эльфийских резерваций. Поисковик подумал, пошуршал и выдал первую страницу. Заголовки там были такие, что у меня зачесались ладони.

«ШОК! Древний кристалл найден в лесах у эльфийской границы. Ученые молчат!»

Я ткнул в ссылку, даже не дочитав. Открылся форум с черным фоном и готическими буквами, и первым же сообщением некий Темный_Лорд_1987 извещал, что его персонаж, эльфийский маг седьмого круга, отыскал кристалл в Чащобе Забвения и требует от мастера игры начислить ему за это триста очков славы. Ниже на четырех страницах шла ругань, кто кому и за что должен эти очки.

Я закрыл вкладку и открыл следующую.

«Кристалл Разлома. Вся правда, которую от нас скрывает Империя»

Это оказалась игра. Яркая картинка, мускулистый эльф с мечом в половину собственного роста и кнопка «Играть бесплатно», которая мигала так настойчиво, что я машинально отодвинулся от экрана. Ниже мелким шрифтом обещали, что первые пять кристаллов игрок получит в подарок, а остальные можно купить за рубли.

«Егерь нашел в тайге светящийся камень. Посмотрите, что было дальше!»

Тут я, признаться, напрягся по-настоящему и даже сел поровнее. Внутри оказалась реклама настольной карточной игры «Хроники Священного леса». Карта «Кристалл Предков» давала владельцу плюс три к защите и позволяла раз в ход сбросить одну карту противника. Егерь там тоже был, нарисованный с окладистой бородой и двустволкой, и стоил он два золотых.

«Ученые Петербургского университета раскрыли тайну эльфийского кристалла»

Под этим заголовком прятался школьный реферат про кварц, причем, судя по ошибкам, писал его двоечник, а списывал другой двоечник у первого.

Я листал дальше. Кристаллы на ролевых форумах, кристаллы в видеоиграх, кристаллы в карточных настолках, кристаллы для медитации по сорок девять рублей за штуку с бесплатной доставкой по всей Империи. Одна гадалка из Твери предлагала зарядить кристалл моей энергией по фотографии. Про наш кристалл не нашлось ни единого слова, ни слуха, ни сплетни.

Я тяжело выдохнул, потер глаза, которые уже слипались от экрана, и закрыл ноутбук. Утро вечера мудренее. С этой мыслью я и пошел спать.

Проснулся я оттого, что меня нюхали. Нюхали обстоятельно, с сопением, и в лицо мне дышало теплой рыбой и прелой хвоей, так что кто стоит над кроватью, я понял еще до того, как открыл глаза.

– Егерюшка, – прогудел Миша у самого уха. – Ты енто самое, живой али как? Солнце ужой над елками, а у меня в брюхе пусто как в дупле.

– Живой, – пробормотал я в подушку. – Только помятый.

– Помятый он. Я вона всю ноченьку у порога на голом полу, и ничаво, не жалеюси.

Спорить с голодным медведем дело гиблое. Хотя, если так вникать, то и говорил он в данный момент на языке фактов. Вот только не учел косолапый, что у него пятьсот килограмм живого веса, и под брюхом такая прослойка жировая уже на моих харчах образовалась, что ему и минус тридцать будет нипочем даже на улице в купе с его шкурой. А я что? Я на его фоне маленький, хиленький, и обогреватель с шерстяным одеялом мне лучшие друзья в такие морозы.

Я сел на кровати и потянулся. Тело хоть и было молодым и здоровым, однако ночной поход по колено в снегу оно все-таки запомнило, и икры гудели так, что первые шаги до кухни я проделал враскоряку, на манер деда Тимофея после бани.

На кухне все было по-утреннему. Бу стоял у печки и при моем появлении чуть качнулся.

– Друг, почему от тебя пахнет медом? – обратился он ко мне.

– Ого, – удивился я. – Ты что, запахи чувствуешь?

– А с чего бы мне их не чувствовать? Отсутствие органов обоняние снаружи, как у вас и иной биологической фауны не означает, что у меня их нет.

– Трава такая, – ответил я, закатив глаза от внезапного приступа духоты каменного друга. – Звездница.

– Восторг. Я хотел бы изучить образец.

– Все у Лариэль осталось. Будешь хорошо себя вести, выпрошу тебе стебелек.

Ночес лежал на холодильнике, свесив хвост, и смотрел на меня с таким видом, будто это я где-то шлялся всю ночь, пока он стерег дом.

– Не смотри на меня так, – обратился я к нему и щелкнул по кончику дергавшегося хвоста.

Кот недовольно буркнул, закатив уши и насупив морду.

Мише я вывалил в таз две банки тушенки, сверху насыпал вчерашней гречки и перемешал все это половником. Медведь зарылся в таз мордой по самые уши и зачавкал. Себе я заварил чаю покрепче, отрезал хлеба с салом и пошел в смотровую.

Кривые на датчиках лежали ровно. Я прошелся вдоль экранов, хотя думал я при этом совсем о другом. Про кристалл вчера не нашлось ровным счетом ничего. Система задачку выдала, а где искать, не сказала, и подсказок от нее, судя по всему, ждать не приходилось.

Ретранслятор запищал на столе когда я дожевывал хлеб. Я снял наушники и подтянул микрофон.

– Егор! Егор, ты дома?

Голос у Наиры был злой, и слова она выговаривала сквозь зубы, которые у нее, похоже, стучали.

– Наверное, раз я ответил, то дома. Что стряслось?

– Бойлер сдох. Я стою в душе вся в мыле, а вода просто ледяная. Самый настоящий лед, Егор, у меня вода в волосах застывает!

– Техника гарнизонного вызвать не пробовала?

– Пробовала. Обещали прислать через неделю. Я к тому времени на Лешего похожа стану. Приезжай, а? Ты ж у нас мастер на все руки.

Я хмыкнул, допил чай одним глотком и пошел за сумкой с инструментом.

До поста Наиры я долетел на гравиборде в объезд Разлома, как и всегда. Мороз за ночь окреп, и щеки у меня на ветру задубели так, что, когда я постучал в дверь, улыбаться пришлось через силу.

Дверь открылась почти сразу. Наира стояла на пороге в одном полотенце, обмотанном под мышками, мокрые волосы висели сосульками, а за левым ухом у нее белел клок пены, о котором она, судя по всему, не подозревала. Губы у нее отливали синевой, плечи покрылись гусиной кожей, и держалась она при этом так, будто встречать гостей в полотенце было у эльфов обычным делом.

– Проходи. Бойлерная за кухней.

Из-за ее ноги выглянул У-ук. Уши у малыша висели, хвостик-сосиска был поджат, и вид у него был до того виноватый, что все стало ясно еще до осмотра.

– Привет, чубрик. Ты чего натворил?

– Я ничего, – пискнул У-ук. – Он сам.

– Кто сам?

– Ящик. Он на меня гудел и гудел, а я ему сказал перестань, а он не перестал.

Бойлерная оказалась чуланом, где вдвоем развернуться можно было только в обнимку. Бойлер висел на стене, белый пузатый бак с табличкой казенного завода, лампочка на нем не горела. Я присел на корточки, посветил фонарем вниз и почти сразу нашел то, что искал. Кабель от датчика температуры шел по стене у самого пола, и в одном месте оплетка была разгрызена до меди. Следы мелких зубов я узнал бы где угодно. Провода там замкнули друг на друга, выбило предохранитель, и бойлер, обидевшись, отключился.

– Он тебя хоть током не ударил? – спросил я, не оборачиваясь.

– Я его первый, – честно признался У-ук из коридора. – Чтобы не гудел.

Наира за моей спиной сказала по-эльфийски то, что для детских ушей было совсем не предназначено.

Похожий бак я когда-то чинил в бане лесничества, «титан» его называли, и ставили его, по моему разумению, люди, которые никогда в жизни в бане не мылись. Этот был поновее и поумнее, но кабель к нему тянули такой же тонкий, лапшой, и любая мышь перегрызла бы его за ночь. Я обесточил щиток, вырезал изжеванный кусок, зачистил концы ножом и принялся скручивать. Места не хватало, локоть упирался в стену, и фонарь пришлось зажать в зубах.

– Дай посвечу, – сказала Наира и протиснулась в чулан.

Посветила она на совесть, встав вплотную у меня за спиной. Пахло от нее мылом и чем-то травяным, а с мокрых волос мне за шиворот то и дело падали холодные капли и бежали по позвоночнику вниз. Я ежился, ворчал, чтобы светила на провод и не тыкала мне фонарем в ухо, и старался думать про изоленту.

– Долго еще? – спросила она. Зубы у нее больше не стучали, видно, отогрелась возле меня.

– Сейчас предохранитель сменю, и все.

Запасной предохранитель нашелся у меня в ящике с инструментами, в коробке из-под леденцов, где бывший владелец держал всякую мелочь. Я вставил его в гнездо, щелкнул автоматом на щитке, и бойлер ожил. Лампочка мигнула зеленым и внутри бака что-то басовито загудело.

– Работает! – Наира шлепнула меня ладонью по плечу. – Егор, я тебя расцелую!

– Целовать потом будешь. Сперва вода пусть нагреется.

Я выбрался из чулана в коридор, распрямился и с хрустом потянул затекшую спину. Наира вышла следом. Пол в коридоре был мокрый, на нем натекли лужицы с ее волос, и она переступала по ним на цыпочках, придерживая полотенце на груди.

Тут У-ук и решил загладить вину.

Ему, судя по всему, очень хотелось помочь, и поэтому малыш сосредоточенно наморщил кожаный нос, уставился на Наиру и негромко хлопнул ушами.

– Я вас перенесу! Я теперь умею!

Полотенце с Наиры исчезло. Возникло оно в ту же секунду у У-ука в лапах, свернутое аккуратным рулоном.

Наира взвизгнула и рванулась за ним. Босая пятка поехала по луже, и вся эльфийка целиком, взмахнув руками, полетела на пол.

Поймал я ее на лету. Одна рука легла ей под спину, другая под колени, и я так и застыл с ней на руках посреди коридора, согнувшись и упершись плечом в стену.

Мы смотрели друг другу в глаза. Голубые глаза у нее были совсем близко, ресницы мокрые, на одной висела капля. Я прекрасно понимал, что у меня на руках, и именно поэтому смотрел ей в лицо, не моргая. За семьдесят лет я выучил, что бывают минуты, когда опустить взгляд хоть на вершок равносильно самоубийству. Сердце у меня колотилось где-то в горле, а руки держали ее крепко и не шевелились.

– Егор, – сказала она с абсолютно ровным лицом.

– Да, – ответил я, не отводя взгляда от ее глаз.

– Подай полотенце, пожалуйста, – все так же пресно проговорила она.

– Как бы тебе намекнуть… – сказал я, в очередной раз жалея, что человеческая эволюция сделала нам всего лишь по две руки, а не по четыре. Сколько бы тогда проблем решилось разом…

Выручил У-ук. Мелкий подбежал, встал на задние лапки и с торжественным видом накинул полотенце на Наиру сверху, словно на клетку с попугаем на ночь.

– Вот! Я принес! Я сам!

Я осторожно поставил Наиру на ноги. Она запахнула полотенце, повернулась и с прямой спиной, неторопливо, ступая очень аккуратно, ушла к себе в комнату. Уши у нее при этом горели так, что от них впору было прикуривать. Дверь за ней закрылась тихо, и сквозь нее донеслось долгое эльфийское ругательство.

У-ук посмотрел на дверь, потом на меня.

– Длинноухая рада?

– Очень, – сказал я и вытер со лба пот. – Ты только больше так не помогай, ладно?

Я ушел на кухню и поставил чайник. Руки у меня, к собственному удивлению, слегка подрагивали. Но, стоит отметить, что повел я себя максимально деликатно и тактично, потому что оказавшаяся в неловком положении дама всегда оценит, если ее не буду съедать взглядом, а галантно помогут. Ну, или хотя бы не будут пялиться как на кусок мяса.

Наира вышла через четверть часа, уже одетая в свитер и штаны, с волосами, замотанными в другое полотенце. На меня она не смотрела, достала из шкафа две кружки, насыпала заварки и разлила кипяток. Вода из крана к тому времени шла горячая, и по кухне потянуло паром.

Мы сели за стол друг против друга. Молчали долго. Наира грела ладони о кружку, я дул в свою.

– Спасибо, – сказала она наконец. – За бойлер.

– Да не за что, – пожал я плечами.

– И за то, что смотрел куда надо.

Я хмыкнул.

– Как раз куда надо я не смотрел. А смотрел куда было максимально прилично.

Она отпила, помолчала и спросила между делом, глядя в кружку.

– А где ты ночью был?

– В смысле? – удивился я.

– Со смотровой видно было фонарь на обрыве за медгородком. Долго видно было, больше часа. Я сперва решила, что браконьеры, и хотела уже на гравиборде проверить поехать.

Врать я не стал, смысла не было никакого.

– Лариэль водил. Вернее, она меня водила. Травы собирали, звездницу, она только в полнолуние цветет.

– А, – сказала Наира куда спокойнее, чем в прошлый раз. – Да, есть такая трава. Удалось собрать?

– Угу, полный мешок нарезали.

– Как там пациенты в целом после ее отваров? – поинтересовалась эльфийка.

– Да говорит что вроде как лучше и быстрее идут на поправку, но я не медик, говорю то, что услышал от нее.

– Ясно, – выдохнула Наира. – Надеюсь, что они действительно поправятся быстрее.

Ретранслятор в смотровой запищал, когда Наира еще держала кружку у губ. Пищал он долго и настойчиво, на одной противной ноте, и Наира, поморщившись, поставила кружку на стол и пошла туда. Я поплелся следом.

Она натянула наушники, придвинула к губам микрофон на гнутой ножке и щелкнула тумблером.

– Пост слушает.

Из наушников донесся тонкий голос, слов я не разобрал, только сбивчивое бормотание. Наира послушала, приподняла бровь и обернулась ко мне.

– Лариэль. Говорит, дозорный с той стороны на вызовы не отвечает, и спрашивает, не знаю ли я, где он.

Я лишь пожал плечами, мол, вот он я.

Наира снова повернулась к микрофону.

– Знаю. Он у меня.

Говорила она в микрофон, а смотрела при этом на меня, словно заявляла права на собственность. Я лишь кашлянул в кулак.

Только Лариэль, судя по всему, никаких прав ни на кого оспаривать не собиралась. Бормотание в наушниках стало громче и быстрее, лицо у Наиры вытянулось, и она, сдернув наушники, передала их мне.

– Тебя. У нее что-то стряслось.

– А что, тебе сказать не вариант, или че? – удивился я, и в этот раз плечами пожимала Наира.

Я накинул гарнитуру на голову.

– Слушаю.

– Егор! – голос у полуэльфийки срывался. – Егор, ты меня слышишь?

– Да-да, говори! Что случилось?

– У меня взломали шкаф. Шкаф с травами! Замок сорван, дверца нараспашку! Всю звездницу забрали! Весь мешок. Вообще весь!