Текст книги "Лесной Дозор 6 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Вольт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20

Миша не объявился ни к полуночи, ни к часу. Обычно стоило у него в брюхе заурчать, как он сам приходил скрестись в дверь, а тут я дважды выходил на крыльцо, и оба раза меня встречали только мороз да скрип елок за периметром.

Последний раз я видел его у бункера тем утром, когда он жаловался, что ночует на голом полу, и с тех пор в беготне за вором и деньгами я про него, признаться, начисто забыл. Совесть заворочалась во мне не сразу, зато основательно, и спать я так и не лег.

Сперва я обошел периметр вдоль турелей и заглянул в верховую берлогу, которую когда-то сам ему ставил. Там нашлась одна промерзлая подстилка, от которой несло псиной и старой рыбой. Иней на подстилке лежал нетронутый, и выходило, что хозяин не заглядывал сюда уже несколько ночей.

– Миша! – заорал я в ельник, сложив ладони рупором. – Миша, ети тебя разъети!

Ельник промолчал. С ближней сосны мне на шапку посыпался снег, и на ветке завозилась разбуженная синица, распушившись от холода вдвое.

– Медведя не видала? – спросил я у нее.

Синица разом подобралась, перестала топорщиться и уставилась на меня бусинками-глазами, вытянув шейку.

– Не видала, старший, – пискнула она виновато. – Ночью мы спим, холодно. А сала нет?

Сала у меня с собой не было.

Белка из дупла в старой осине выскочила на ветку, едва я подошел, и замерла вниз головой, прижав уши. Про медведя выслушала, дергая хвостом, и повинилась, что ночью из дупла носа не кажет. «Друг зверей» исправно переводил мне каждое слово, и отвечали звери охотно, со всем почтением, да только медведя этой ночью в лесу никто не видел.

Я постоял, растирая озябшие уши, и тут только вспомнил про «Приручение». Навык этот я взял совсем недавно, привыкнуть к нему не успел, и связь душ с Мишей ни разу еще не пускал в дело, да и как это делается, толком не знал. Закрыл я глаза на авось и попробовал думать о Мише, словно пытался его в темноте найти на ощупь.

И тогда во тьме под веками проступила нить. Она уходила от моей груди куда-то за ельник и была натянута, как леска. Я потянулся по ней, сам не понимая, чем именно тянусь, и с того конца отозвалось что-то сонное, донельзя довольное собой. От неожиданности я открыл глаза, и нить пропала, а стоило зажмуриться снова, как она опять была на месте и чуть подрагивала.

[Неожиданно, правда?]

– Да уж и вправду, – буркнул я. – А раньше сказать было нельзя?

[А разве так было бы интересно?]

И то верно. Личный исследовательский опыт тоже штука занятная.

Гравиборд я вывел из-под навеса и полетел над самым снегом, то и дело останавливаясь, чтобы закрыть глаза и сверить направление. Нить тянула к границе, туда, где за редколесьем горели огни медгородка, потом в обход забора, к задам лагеря, и вывела меня за аптечный склад, где из сугроба торчали мусорные баки кухни и несло кислой капустой с прогорклым жиром.

Оттуда же доносилось чавканье с причмокиванием и бряканье консервной банки, которую кто-то гонял носом по насту. Метка над баками горела ровным зеленым светом, а под ней, задом ко мне, засунув морду в бак, стоял Миша.

– И что ты тут забыл, скажи на милость? – я соскочил с гравиборда и подошел, зажимая нос рукавом. – Не наедаешься, что ли?

– Нет, егерюшка, – Миша вынул морду из бака, и на носу у него повисла картофельная очистка. – Кушать мне хочется, а ты мало меня кормишь.

– Мало? – я ткнул пальцем в бурый бок, и палец ушел в шерсть по самую костяшку. – Обожрешься ведь, дурень, пузо уже как у слона.

Миша сел в снег, отчего под ним хрустнула пустая коробка, и с интересом склонил башку набок.

– А что такое слон?

Растолковать медведю про зверя размером с избу, у которого нос до земли, а уши как два лопуха, я попробовал честно, но на лопухах сбился. Миша слушал внимательно, шевеля ноздрями, и очистка у него на носу шевелилась тоже.

– Брешешь, егерюшка, – рассудил он наконец. – Нос до земли, енто как жа он кушает-то?

– Носом и кушает, – буркнул я.

– Пошто тогда я аки слон твой, коли носом не кушаю, а? – он обиженно засопел и снова полез в бак. – Ничаво я не как слон. Худой я. И жрати хоцца.

Спорить я не стал и уже прикидывал, как бы половчее увести его домой, когда Миша, хрустя чем-то в баке, между делом выдал мне новость.

– А тута давеча двуногий из забора вылазил. Вона через ту дырку. Постоял, поозирался да кинул чаво-то в овраг, железки какие-то звякали.

Я повернулся к забору так резко, что хрустнуло в шее, аж в глазах потемнело.

– Кто?

– А я почем знаю, – Миша вынырнул из бака, жуя. – Я ел. Темно было, а тута все капустой воняет, токмо капусту и чую, евонного духа не упомню. Двуногий и двуногий, на двух ногах ходит.

Дыра отыскалась за углом склада, у самого столба. Кто-то аккуратно отогнул там сетку и подпер ее изнутри палкой, так что взрослый человек мог пролезть, не порвав куртки. С лагерной стороны дыру заслоняли штабеля пустых ящиков, и днем ее никто бы не приметил. Я посветил на снег, но здесь все давно истоптал медведь, сновавший к бакам и обратно, и разобрать чужой след в этом месиве не взялся бы даже я.

Шагах в двадцати темнел в кустах неглубокий овраг. Спускался я боком, хватаясь за ветки и зажав фонарь в зубах. Первую находку, заднюю крышку телефона, едва не раздавил коленом. Дальше пошло веселее, под кустами нашлись осколок экрана и согнутый пополам корпус с выдранными потрохами, а в ямке у самого края лежала половинка карточки, какие вставляют в трубку для связи. Подбирал я все в перчатках и складывал в носовой платок, хотя понимал, что в мокром снегу пальцев на этих железках осталось немного. Аккумулятора и второй половинки я так и не нашел, сколько ни ползал на карачках, только колени промочил насквозь.

Сидя на корточках, я развернул платок и долго разглядывал обломки в луче фонаря. Как-то в прошлой жизни я утопил в болоте рацию и полдня шарил в жиже руками, матерясь на всю тайгу, лишь бы ее достать. Этот же телефон хозяин сам согнул о колено, карточку разломил надвое и выкинул потемну через дыру, которую кто-то бережно держал для себя открытой. Стало быть, у кого-то в медгородке была припрятана трубка, о которой никому знать не полагалось, и этот кто-то избавился от нее. И выкинул, похоже, совсем недавно, снегом обломки даже припорошить не успело, аккурат когда весь лагерь узнал, что утром приедет Канцелярия.

Платок я завязал узлом и сунул в нагрудный карман, а потом выбрался из оврага, отдуваясь, и погрозил Мише фонарем.

– Днем к людям носа не кажи, слышишь? Пальнут, и не поглядят, что ты свой. Сиди в ельнике, а вечером я тебе мяса принесу. А еще лучше давай домой дуй, а то посмотрите на него, повадился жрать где попало и что попало.

– Та тьфу на тебя, егерюшка. Чавой мне к ним соватися? – Миша облизал банку изнутри и с сожалением ее выронил. – Токмо ты много мяса неси, ладново?

– Не-не, давай домой топай, мне не надо, чтоб ты в проблемы встрял.

Миша плюхнулся задом в снег и отвернул морду к бакам.

– Ежели домой, то и мясо дома давай, – рассудил он, косясь на меня.

– Дома получишь окорок, – я выудил из бака банку и швырнул ее подальше в сугроб. – Целый, коли сейчас пойдешь.

– Ладново, – вздохнул Миша так тяжко, словно я отнимал у него последнее, и побрел к ельнику вперевалку, раза три оглянувшись на баки.

После того, как я нашел Мишу, на душе отлегло, и с чистой совестью я отправился домой.

Под утро я задремал в кресле в смотровой и проснулся оттого, что затекла шея. На мониторе сейсмодатчиков тянулась ровная линия, турели за ночь не сделали ни единого выстрела. Сегодня твари на периметре нужны мне были меньше всего, и радоваться бы такому подарку, однако я долго смотрел на эту линию, скребя щетину, и вспоминал, что в тайге ельник замолкает разом, когда в нем залег кто-то крупный.

Казенный грузовик с провизией прибыл к девяти утра. Сонный водитель откинул борт и закурил в сторонке, а я принялся таскать мешки с крупой и ящики тушенки, и между ними три фанерных ящика с трафаретной надписью «Запчасти к генератору». Эти три я отнес в погреб сам и вскрыл, только задвинув засов.

Автомат лежал в заводской смазке, во втором ящике оказался свернутый маскхалат, а в третьем, в длинном чехле, переложенная поролоном, новенькая снайперская винтовка для Наиры с прицелом длиной в мой локоть.

Обратно к грузовику я вынес еще один ящик, заколоченный с утра. На дне его под старой робой и драными портянками лежали распиханные пачки казенных рублей, и портянки я нарочно выбрал погрязнее, чтобы любопытный нос, если сунется, отдернулся сам. Ящик я поставил в кузов к пустой возвратной таре, и водитель, докуривая, даже головы не повернул. Говорить ему я ничего не стал.

Ноутбук я открыл, едва грузовик скрылся за поворотом.

«Бабки в ящике под грязной робой, ящик в кузове с пустой тарой, крышка заколочена. Водитель не в курсе. Заберешь», – напечатал я двумя пальцами.

«Под робой⁈ А если его на базе пустят на растопку⁈ Ладно, найду. Но больше никакой налички, я с тобой поседею. Дальше все по старинке, через крипту».

Седых волос, судя по его манере писать, у СоВы хватало и до меня. Зато расчет был закрыт, и крышку ноутбука я захлопнул с удовольствием.

К посту Наиры я полетел на гравиборде в объезд Разлома, уложив чехол с винтовкой поперек колен.

Наира открыла дверь поста, увидела чехол и забыла даже поздороваться. Винтовку она вынула обеими руками, провела ладонью по ложу, приложилась щекой к прикладу и зашептала по-эльфийски что-то ласковое. Таких слов я от нее в свой адрес ни разу не слыхал. Уши у нее порозовели от удовольствия.

Не успела она поставить винтовку на сошки, как на стол вскарабкался У-ук и полез глазом к прицелу, только не с того конца.

– Бесшерстный! – заверещал он. – А там длинноухая маленькая-премаленькая! Длинноухая, ты почему маленькая?

– Брысь, – Наира сняла его со стола за шкирку и усадила себе на колени, не выпуская ложа из другой руки. – Звонил твой Золотов, – бросила она мне через плечо. – У тебя, говорит, никто трубку не берет. Канцелярские с утра в медгородке, тебя спрашивали.

Выходило, что звонил он пока я таскал ящики в погреб.

Я сел напротив и снял шапку, прикидывая, каково вору нынче спится в одном лагере со следователями.

– Возьми винтовку и посиди сегодня при Лариэль, – сказал я. – Приехала Канцелярия, и наш вор может зашевелиться.

– При ней? – Наира прищурилась, и уши у нее из розовых сделались пунцовыми. – Я ей кто, нянька?

– Ты снайпер, – я пожал плечами. – Охранник у нее один, и тот мальчишка, а на траве у нее сейчас вся сыворотка.

Наира долго молчала, гладя ложе большим пальцем, а У-ук у нее на коленях тем временем грыз ремешок от чехла.

– Ладно, – сказала она наконец. – Но, если твоя травница опять начнет учить меня как вязать пучки, я за себя не ручаюсь.

Про лаборанта я опять промолчал. Наира с винтовкой в руках и с подозреваемым в голове не досидела бы и до обеда.

Медгородок гудел. У штабной палатки топтались двое в канцелярской форме, и санитары обходили их по дуге. Наира, не сбавляя шагу, свернула с винтовкой к лаборатории, и я проводил ее взглядом, пока за ней не опустился полог.

Внутри штабной палатки пахло мокрыми валенками и печным дымом, а от стола едва уловимо тянуло полынью. Ольга Владимировна сидела за складным столом над стопкой бумаг и при моем появлении только подняла глаза. А у печки, вытянув ноги к огню, сидел с жестяной кружкой Громов, и рядом с ним Шаянин, закутанная в серую шаль, что-то вполголоса ему говорила. Десницу императора я меньше всего ждал встретить тут, между ведром с углем и вешалкой с бушлатами, а он кивнул мне и снова уткнулся в кружку. Зачем приехал, Громов не сказал. Я спрашивать не стал, надо будет, скажет сам.

– Садитесь, Егор Дмитриевич, – Ольга кивнула на табурет. – Только коротко. У меня до вечера три десятка опросов, а Золотов уже дважды заходил спросить, не нашли ли мы вора.

Я сел, выложил на стол платок и развязал узел. Ольга глянула на обломки, и бровь у нее поползла вверх.

– Нашел ночью за аптечным складом, – сказал я. – Там в заборе дыра, подпертая палкой, а шагах в двадцати за ней овраг. Кто-то вылез через дыру, сломал трубку и раскидал куски по кустам.

– А что вы делали ночью за аптечным складом? – Ольга взяла карандаш и подцепила им половинку карточки.

– Зверя искал, повадился к кухонным бакам, – ответил я, глядя ей в глаза, и даже не соврал.

Она поднесла карточку на кончике карандаша к лампе, повертела и положила точно туда, откуда взяла.

– Карточка без оператора, такие ставят в шифрованные трубки, – Ольга отодвинула платок от себя. – Нужна экспертиза, а это столица и недели. Отпечатки наверняка стерли, а что не стерли, доделал снег.

– Вор точно кто-то из своих, – я упер локти в колени. – Шкаф вскрыт одним рывком, траву брал знающий, а теперь выходит, что у кого-то в лагере была шифрованная трубка, и выкинул он ее едва вы собрались к нам ехать.

Ольга постучала карандашом по столу, потом выглянула за полог и велела часовому принести журнал аптечного склада, чтобы глянуть, кто дежурил и кто расписывался. Соображала она быстро, этого у нее было не отнять.

Журнал принес уже известный мне лаборант с проседью и аккуратным пробором.

Он вежливо поздоровался со всеми разом, раскрыл журнал на нужной странице и пояснил негромко, с легким акцентом, где приход, где расход, а где списанное. Ольга попросила расписаться под сегодняшней сверкой, и подпись он вывел ровную, буковка к буковке. Снег с его ботинок подтаял, и от входа до стола по фанерному полу протянулись мокрые отпечатки. Протектор крупный, елочкой, размер сорок второй, может, сорок третий. Такой же след я видел у взломанного шкафа, да только в казенных ботинках со склада ходила половина медгородка. Затылок у меня закололо, и я сцепил пальцы, чтобы не барабанить ими по колену.

Глаза его скользнули по платку с обломками, потом по мне и ушли обратно в журнал. Лицо у него при этом ничуть не изменилось, только колпачок на ручку он надевал дольше, чем требовалось. Я промолчал.

– Благодарю, – сказала Ольга, и лаборант, поклонившись, вышел.

Полог за ним еще качался, когда я кивнул ему вслед.

– Вот его я и подозреваю. Лаборант при складе, а дыра как раз за складом. Когда я вчера траву принес, он у меня мешок подхватил, и глаза у него бегали как у кота над сметаной. Ботинки, опять же, елочкой.

Ольга откинулась на спинку стула и сжала губы в нитку.

– Казенные ботинки, Егор Дмитриевич, в накладных на сорок пар. Бегающие глаза к делу не подошьешь, – она подвинула платок обратно к середине стола. – Мне нужны доказательства, Егор, а не обломки, с которых мы даже отпечатков не снимем. Подозрение без улики – не повод трогать персонал.

– А пока вы ищете улику, он ударит снова, – я стукнул костяшками пальцев по колену.

– Будут доказательства, тогда и берите. С поличным, – голос у нее стал тише и тверже. – Тронь я сейчас лаборанта, Золотов к утру настрочит жалобу, а если окажется, что не он, то через неделю все будут говорить, что Империя ловит виноватых по глазам, а настоящего вора покрывает.

Платок с обломками остался у Ольги. Я вышел, сунул руки в карманы и глотнул морозного воздуха. У двери аптечного склада через ряд стоял лаборант с пустым ящиком в руках и смотрел на штабную палатку. Встретившись со мной глазами, он вежливо наклонил голову и ушел внутрь.

Наиру я вызвал из лаборатории за угол, к поленнице, где нас не мог слышать охранник.

– Сегодня ночью будем ловить на живца, – сказал я вполголоса. – Лариэль ночует в лабе, охранник у входа, как всегда, а мы с тобой вокруг.

Наира отшатнулась и перехватила винтовку так, что ремень врезался ей в плечо.

– Ты что, предлагаешь ее жизнью рискнуть? – прошипела она. – Она тебе кто, подсадная утка?

– Послушай, – я поднял ладонь. – Вор торопится. Ночью я нашел в овраге разбитую трубку. Суетится он, слишком уж суетится. Это значит, что сегодня он либо свалит, либо попытается что-то сделать, либо затихарится. Гадать, что он выберет, я не хочу. Канцелярии он нужен с поличным, вот и поставим засаду, а там посмотрим, как пойдет.

Долго она смотрела на меня, кусая губу. Потом она забурчала по-эльфийски про то, что все люди одинаковые и думают одним местом, а я в особенности.

– Не план, а херабора какая-то, – закончила она уже по-нашему. – Ладно. Но я сижу внутри, при ней, и если с ее головы хоть волос упадет, я тебя самого пристрелю.

– Так это ж ты виновата будешь, если при тебе с ее головы волосок упадет, – резонно заметил я. – И вообще, с чего вдруг такая опека? Ты ж ее не переваривала.

– Женская, эльфийская и профессиональная солидарность, – фыркнула она.

– Кхе.

– Егор… – прошипела Наира.

– Все-все, – хмыкнул я. – Иди уже.

Винтовку она так и не выпустила из рук, пока не ушла внутрь. А дальше я уже и не видел.

Как стемнело, я обошел лагерь по задам и собрал тех, кого смог. Синицы слетелись на свист сразу и расселись по крышам палаток, а самая бойкая пообещала не спать и кричать, если ночью кто пойдет к лаборатории, а за накрошенное сало еще и и погромче. Две лисы долго кружили в ельнике, но в конце концов выбрались, прижав уши, и улеглись у забора вдоль заднего ряда, где я показал. Лесная мелочь с недавних пор слушалась меня как старшего зверя, хотя лисы на огни лагеря косились с большим сомнением.

Мишу я засветло привел от бункера и усадил в ельнике за складом. Окорок он получил еще утром. Умял он его в три укуса, а потом долго вылизывал снег, на котором тот лежал.

– Мало, егерюшка, – заныл он. – Ить на один зуб. Окорок твой ажник к обеду в брюхе растаял, а опосля я токмо шишку пустую и грыз.

– Сиди тихо и нюхай, – я потрепал его по загривку. – Полезет кто через дыру, запомни дух. Сегодня это главное.

– На пустое брюхо нюхается плохо, – проворчал он, однако улегся под елку и положил морду на лапы.

Обратно я пошел мимо лаборатории. Сквозь полог пробивался свет, и оттуда доносились два голоса, которые я узнал бы где угодно.

– Не накрывай ты ее, ей дышать надо!

– Ей тепло надо, а не дышать, – голос Лариэль звучал мягко, но уступать она явно не собиралась. – Промерзнет сок, и все пропало.

– Сгниет у тебя сок, если ты ее запаришь под тряпкой!

Я хмыкнул в воротник. Цапались они все так же, зато теперь из-за травы, а это уже было похоже на дело.

Сам я в новом маскхалате устроился у бочек с горючим за задним рядом, там, где вор однажды уже срезал путь к лесу. Бочки стояли вереницей, несло от них соляркой и железом, и холод пробирал так, что через полчаса у меня онемела спина. Автомат лежал на коленях и пах свежей смазкой. Лагерь понемногу затихал, у кухни в последний раз брякнули котлы, а я сидел, уткнув нос в воротник, и слушал, как на крыше ближней палатки ворочаются синицы.

Полыхнуло в третьем часу. Сперва с дальнего конца ряда донесся глухой хлопок, потом над бочками встал огненный столб, осветив палатки до самого леса, и в нос ударило горелой соляркой. Ноги подбросили меня раньше, чем голова успела что-то сообразить, и я побежал туда вместе со всеми, кто выскакивал из палаток в исподнем, с ведрами и лопатами. Секунду, а может, две, я и в самом деле думал, что это пожар, и только.

У горящих бочек уже выстроилась цепочка с ведрами. Громов в расстегнутом пальто кидал снег лопатой наравне с санитарами, держал ее по-мужицки, с оттяжкой, и утирал рукавом сажу со лба. Помнил я, как он одним касанием вылечил мне ногу, а тут десница пыхтел и кашлял, и чудес от него было не больше, чем от лопаты. Ольга командовала цепочкой, перекрикивая гул огня, и голос у нее сел до хрипа.

Тут из темноты мне прямо в шапку врезалась давешняя бойкая синица и заметалась перед самым лицом.

– Идет! К лаборатории идет! Огонь несет!

Обманка, понял я и выругался так, что ближний санитар выронил ведро. Ряд бочек тянулся на добрую сотню шагов, и как на том конце в темноте кто-то возился, я со своего края не услышал. Обратно я бежал по главной дорожке, оскальзываясь, автомат бил меня по боку, и дыхание драло горло морозом.

Охранника у входа в лабораторию не было, он умчался на пожар вместе со всеми. За палаткой длинная фигура в эльфийском плаще с капюшоном плескала из канистры на заднюю стенку, и, пока я добегал до угла, чиркнула спичка. Занялось все с треском, разом, мне в лицо дохнуло жаром и черным дымом, и сквозь дым я вскинул автомат, но между нами с ведром в руках выскочил какой-то санитар, а когда он пробежал, за палаткой уже никого не было.

Изнутри так и не грохнул выстрел. Через полминуты из дыма вывалилась Наира, волоча за ворот Лариэль, закутанную в одеяло. Обе кашляли так, что сгибались пополам. Лариэль рванулась было обратно, к траве, и Наира удержала ее, обхватив поперек живота.

– Не видела я его, – выдохнула она мне сквозь кашель, и глаза у нее были красные и бешеные. – Дым сразу, со всех сторон, и она у меня за спиной. Куда стрелять?

Я сжал ей плечо и ничего не ответил. Лаборатория полыхала уже вся, от задней стенки до входа, и от бочек к ней с ведрами бежали солдаты. Лариэль перестала рваться и разжала кулак. На ладони у нее лежал пучок обгорелых стеблей, все, что она успела сгрести со стола, пока Наира тащила ее к выходу.

– Этого не хватит, – сказала она тихо. – На сыворотку не хватит, Егор.

Выходило, что за звездницей идти заново, и в голове у меня всплыли слова Рурка у руин про медовую траву, что лежит у камня ковром, так что ночью там светло как днем. Вслух я ничего не сказал, только стиснул зубы.

[НОВОЕ ЗАДАНИЕ: ГЕРБАРИЙ. ЧАСТЬ ВТОРАЯ]

– Вообще не до тебя, – буркнул я Системе.

К дыре за складом я добежал, когда люди у бочек еще кричали. Из ельника, пригибая башку, выбрался Миша.

– Егерюшка, я, енто самое, огня спужался, – забормотал он виновато. – Отступил малость. А он тута пробег, через дырку, в долгой шкуре, и горелым от него несет аж за версту.

– Дух запомнил?

– А то как жа, – Миша шумно потянул носом. – Свеженький. Вона туда пошел.

Я посветил фонарем. По рыхлому снегу за оврагом уходили следы ботинок с протектором елочкой, шаг короткий, пятка глубокая, и Система своего не упустила.

[???,???, несколько минут назад]

Сзади захрустел снег. Громов с непокрытой головой и сажей на щеке остановился в двух шагах, тяжело дыша, и посмотрел сперва на меня, потом на Мишу. Миша повел носом в его сторону, видно, признал, и пятиться не стал.

– Я с вами, – Громов отшвырнул лопату в сугроб и расстегнул кобуру на поясе.

Следом из-за склада вылетела Наира, держа винтовку наперевес, вся в саже, с подпаленной прядью у виска.

– Лариэль у солдат, – выдохнула она, не дав мне и рта раскрыть. – Он меня с ней вместе сжечь хотел. Я иду.

След уходил в лес, и я ждал, что он, как в прошлый раз, повернет к нижним кварталам Резерваций, но он забирал все правее, на северо-восток, туда, где за ельником начинались овраги и куда давеча ушел Рурк. Миша трусил впереди, уткнув нос в снег, Наира держалась сбоку, а Громов шел за мной шаг в шаг и, хоть дышал со свистом, ни разу не отстал.

* * *

Зарево над лагерем быстро потерялось за стволами, и в лесу стало так темно, что Януш бежал почти наугад, выставив перед собой руку. Метров через триста он налетел на поваленную ель, ободрал ладонь о сучья. Поднявшись и даже не отряхиваясь, он продолжил бег. Дыхание резало горло до вкуса меди во рту, а сердце колотилось где-то под самым кадыком.

Сделано все было по расчету, и сделано, как ему казалось, чисто. Свечной огарок он воткнул в промасленную ветошь у крайней бочки и отмерил на нем ногтем четыре минуты. Ровно столько выходило от бочек до лаборатории, если идти главной дорожкой, пока лагерь спит, а потом, когда лагерь проснется, лаборатория останется у всех за спиной. И ровно через четыре минуты охранник убежал на хлопок, как и было задумано.

Дальше канистра опустела в три взмаха, и спичка зажглась с первого раза. Все складывалось как нельзя лучше. Но потом из-за угла выскочил егерь с автоматом, и Януш побежал, так и не увидев, вышла полукровка из дыма или нет. Девятнадцать лет он проверял каждую ампулу дважды, и теперь главное дело в своей жизни бросил непроверенным.

Длинный, сшитый на эльфийский рост плащ путался в ногах. Он цеплялся за каждый куст и наматывался на колени, и раза два Януш падал лицом в снег, а вещмешок, едва он поднимался, бил его по спине. Мешок полукровки лежал на дне, под бельем, все эти дни.

Позади затрещало. Треск шел низко, тяжело. Кто-то или ЧТО-ТО ломилось через ельник напролом. Что-то куда крупнее человека. Временами оно замирало, и тогда Янушу казалось, что оно стоит и нюхает. Звук был такой, словно труба пылесоса втягивала воздух. Медведь, понял он, и от этой мысли у него ослабли колени. Про медведей он знал только то, что от них нельзя бежать, но стоять тоже было нельзя, и он побежал быстрее, хватаясь за стволы, а сзади все трещало, то ближе, то дальше, и не отставало. Один раз, обернувшись, он увидел далеко позади между стволами огонек, мигнувший и пропавший, и так и не понял, фонарь это был, или у него от натуги поплыло в глазах.

Днем, в штабной палатке, он увидел на столе у следовательницы носовой платок, а на платке свой телефон, вернее то, что от него осталось. Рядом сидел егерь и смотрел на мокрые следы, которые Януш натоптал на полу. Колпачок у него тогда никак не хотел налезать на ручку, и руки дрожали до самого вечера. Приказ пришел вчера вечером, и ночь в нем была назначена нынешняя. Еще одних суток под взглядом этого егеря Януш бы не вынес, и сегодняшнему числу он, пожалуй, даже обрадовался.

Об Антоне Валерьевиче он думал на бегу, урывками, между вдохами. Виделись они за все годы раза четыре, и всякий раз в кабинете, где карандаши на столе лежали по ранжиру, а папки стояли корешок к корешку, и Янушу этот порядок нравился. Антон Валерьевич обещал ему тогда что его выведут из-под удара когда все кончится, и выведут достойно, как человека, послужившего делу. Выходило иначе. Его выводили через овраги ночью, в чужом плаще и с мокрой спиной, как карманника, за которым гонится весь базар, и Януш, задыхаясь, скрипел на бегу зубами, надеясь, что общая цель будет достигнута в ближайшее время.

А еще надеялся, что эта работа будет как следует оплачена.

Первый овраг он заметил только когда съехал в него на спине. Выбрался он на четвереньках, загребая снег голыми руками, и сразу за гребнем открылся второй, шире и глубже, с черными кустами по склонам. Снег там лежал гладкий, нетронутый, и посреди него, на самом дне, стояли сани.

Возле саней сидел человек в белом маскхалате, и Януш увидел его только когда тот поднялся. Лица под капюшоном видно не было. В сообщении не значилось ни пароля, ни примет, и только сейчас Януш сообразил, что не знает даже, как к этому человеку обращаться. Проводник его не окликнул и рукой не махнул. Он стоял и ждал, пока Януш, оскальзываясь, сползет к нему по склону.

У саней Януш упал на колени. Воздуху не хватало, грудь ходила ходуном, и первое время он не мог выговорить ни слова, только хватал ртом мороз. Потом трясущимися пальцами он стянул с плеч вещмешок и протянул его проводнику на вытянутых руках, будто сдавал начальству отчет.

– Здесь мешок, – выдохнул он. – Ее мешок. Плащ на мне. Все сделано. Сыворотки не будет.

Проводник на вещмешок даже не взглянул. Он неторопливо снял с плеча ружье, перехватил его поудобнее, и Януш опустил руки. Позади, в ельнике над оврагом, треск вдруг смолк, и стало так тихо, что Януш услышал, как скрипнул под валенком проводника снег.

Ствол поднялся. В темноте Януш никак не мог разобрать, куда он смотрит, в лес у него за спиной, откуда только что ломилось и затихло, или прямо ему в лицо. Он открыл рот, чтобы спросить, и одновременно с этим в овраге грохнул выстрел.