Текст книги "Лесной Дозор 6 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Вольт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Глава 22

Ольга обошла койку и встала напротив меня. Скулы у нее побелели, и от этого винная помада на губах резко с ними контрастировала. С одной стороны, красиво, а с другой даже несколько жутковато.

– Его кто-нибудь держал? – спросила она у врача, не сводя глаз с покойника.

– Я смотрел, – врач откинул одеяло, показал чистые запястья, потом взял Януша двумя пальцами за подбородок и повернул к свету. – Синяков нет ни на руках, ни на шее. Губы целы, рот ему никто не разжимал, от пальцев остались бы следы. Сам откусил.

Я наклонился над подушкой. Пахло от нее кровью, карболкой и мылом, которым Януш, видно, брился накануне. Больше ничем. Ни табаком, ни чужим потом. Пол затоптали еще ночью, когда вынимали пулю, и следов на нем не прочел бы даже я.

Мысль, что пришла мне в голову у койки, я оставил при себе. Скажи я ее вслух, мальчишка-часовой принялся бы клясться по новой, а тот, кто помог Янушу, если такой был, узнал бы, что его ищут.

– Никого, значит, – Ольга развернулась к часовым. – Всю ночь никого. А что у вас за пологом человек кровью захлебывается, вы тоже не слышали?

Мальчишка вытянулся так, что у него хрустнуло в плечах. Второй, усатый дядька лет сорока, уставился поверх ее головы в брезентовый потолок, и шея у него медленно наливалась кирпичным цветом.

– Тихо было, – выдавил усатый. – Он и не стонал даже.

– Как тихо было, напишете в рапорте. Оба.

Мне их было, пожалуй, жаль. Януш и при жизни все делал аккуратно, мог и помереть также. Только в овраге с пулей в груди он хрипел и бредил, а тут за ночь ни разу не застонал, и мне это крепко не нравилось.

Когда мы вышли из медпункта, во дворе уже развиднелось. Санитары с кружками жались к палатке, из столовой тянуло подгорелой кашей, а от ворот, проваливаясь в снег, четверо солдат тащили волокушу из двух жердей, накрытую рогожей.

– Нашли где вы указали, – доложил Ольге старший, ефрейтор с обмороженным носом, и сдернул рогожу. – В овраге, у лыжни. Документов нет, карманы пустые. Бирки и те с халата срезаны.

Волки обошлись с проводником так, что смотреть я долго не стал, мне и ночи хватило. Рядом с ним на волокуше лежали переломленное ружье, пистолет и вещмешок Януша с исподним, брошенный в овраге. Пистолет я поднял и выщелкнул магазин. Пустой. Последний патрон проводник, похоже, с самого начала берег для себя, а истратил ночью в небо, когда синица ударила его по руке.

– Ни одной бумажки, – Ольга присела над волокушей и сама, не снимая перчатки, отвернула полу маскхалата. – Человек пришел в лес с санями, лыжи загодя припрятал, ружье, пистолет, и ни одной бумажки? Еще раз по всем швам. Валенки снимите, стельки достаньте.

– Есть, – ефрейтор утер нос рукавом, и солдаты, толкаясь, полезли к волокуше.

– Один волкам на корм, второй под охраной язык себе отгрыз, – Ольга выпрямилась и обвела взглядом весь двор. – Ниточка была одна, и та оборвалась. Допрашивать некого.

На меня она глянула всего раз, и я ждал, что сейчас достанется и мне за волков и за лыжника, которого я не довез живым. Ольга поджала губы и отвернулась к солдатам.

Из-за угла медпункта выскочил Золотов в распахнутом тулупе и чуть не налетел на волокушу.

– Ольга Владимировна! – он отпрянул и прижал к груди папку. – С ворот передали, что лорд Даздраил приедет лично!

– Только его мне сегодня и не хватало, – Ольга закрыла глаза.

Лорду ночью обещали, что его человек будет на допросе, и лорд, видимо, решил послушать сам. Что слушать уже нечего, он еще не знал.

Даздраил приехал к полудню. Дюжину стражников с винтовками он оставил за воротами, а в штабную палатку вошел с одним Иллиандром, пригнувшись под пологом. Золотов обмахнул ему рукавом табурет, лорд сел к столу напротив Ольги, Иллиандр встал у него за плечом, и в палатке сразу стало тесно.

Нас с Наирой Ольга позвала как свидетелей и усадила на лавку у стенки, аккурат против гостей. Наира держала винтовку между колен и смотрела в пол, а уши у нее налились пунцовым, едва бывший жених шагнул в палатку. Громов сидел у огня, вытянув к нему ноги, и рядом с ним куталась в серую шаль Шаянин. Золотов выскользнул обратно и топтался снаружи у входа.

– Сначала о главном, – Даздраил повернулся ко мне. – Вы поймали вора, господин Багрицкий, и при всех сняли с моего народа обвинение в поджоге. Резервации этого не забудут. Благодарю вас.

Голову он при этом наклонил всего на палец, зато Иллиандр у него за спиной поклонился куда ниже. Благодарности от лорда я никак не ждал и только кивнул в ответ.

– А теперь о том, что меня тревожит, – лорд перевел взгляд на Ольгу. – Удобно умер ваш подследственный.

В печке треснуло полено, и Золотов за пологом перестал скрипеть снегом.

– Подследственный Канцелярии, лорд, – Ольга положила ладонь на папку. – Дело ведет Империя. Тело осматривал врач, при мне, следов чужих рук нет. Если вы на что-то намекаете, скажите прямо, и я внесу ваши слова в протокол. Намеков я в протокол не пишу.

Ногти у нее впились в картон папки, а голос остался ровный. В эту минуту из-за полога сунулся Золотов с подносом кружек, чтобы спросить, не подать ли чаю, и Ольга глянула на него так, что он попятился наружу, звякнув посудой.

– Наместник ни на что не намекает, – Иллиандр чуть подался вперед. – Ночью у ворот нам обещали, что на допросе будет наш представитель. Мы поверили слову Канцелярии и слову десницы и увели стражу. А утром нам говорят, что допроса не будет.

Говорил он гладко, только «Канцелярии» выговорил с едва заметным нажимом, и Ольга дернула щекой.

– Ручался я, – сказал Громов от печки и пошевелил кочергой угли. – С меня и спрос.

– Мне ни к чему ваш спрос, господин десница, – Даздраил развернулся к нему на табурете и склонил голову ниже, чем передо мной. – Мне нужно знать, что я скажу своему народу. В нижнем квартале знают, что вор пойман, и что взяла его Империя. Завтра там узнают, что он умер в имперском лагере, под имперской охраной, и никто так и не услышал, кто его послал. Что они подумают?

Ясно было, что подумают в нижнем квартале. Империя, мол, прикрыла своего, и все, что мы ночью разгребли, назавтра навалится обратно. Мне от этого совета нужно было чтобы людей в лагере больше не трогали, и Лариэль снова взялась за свое лекарство. А еще чтобы меня наконец отпустили, потому что Рурк долго ждать не обещал.

– Так судите его, – сказал я.

Повернулись ко мне все, даже Шаянин, которая до сих пор смотрела только в огонь.

– Мертвого? – Даздраил приподнял бровь.

– Мертвого. Ему от суда ни тепло ни холодно, зато живым польза, – я кивнул на полог, за которым гудел лагерь. – Приговор зачитать у ворот, при ваших и при наших, громко, чтобы каждый слышал, как его звали и что он натворил. Траву украл, бочки поджег, лабораторию поджег, а ваш плащ надел, чтобы подумали на эльфов. Внизу две подписи, Империи и Резерваций. Пусть все видят, что мы закрыли это дело вместе.

– Дельно, – сказал Громов и больше ничего не прибавил.

Даздраил смотрел на меня так долго, что Золотов за пологом успел дважды кашлянуть.

– Это он сам придумал? – спросил лорд по-эльфийски, не поворачивая к Наире головы.

– Сам, – Наира стиснула ложе. – Мне бы и в голову не пришло искать под тебя компромисс.

– Вашбродь, – я поскреб подбородок, – не надо вот этого всего. Языком вашим я владею свободно, так что секретничать на нем при мне без толку.

У Иллиандра дрогнуло ухо, а Даздраил медленно сощурился. Ответить он не успел. Шаянин со стуком поставила свою кружку на край печки.

– Тебе предложили выход, Даздраил, – лениво сказала она по-эльфийски и поправила на плече шаль. – Бери его и не шепчись по углам с беглыми невестами.

Лорд Резерваций, высший эльф, которому кланялся весь верхний ярус, проглотил это молча. Только ноздри у него раздулись, и заговорил он не сразу. Ольга нахмурилась и посмотрела сперва на одну, потом на другого.

– Подпишет Иллиандр, – сказал лорд уже по-нашему. Иллиандр сморщился.

– Приговор будет к трем часам, – Ольга черкнула что-то в папке, не подняв глаз.

Выгоднее расклада для нее и придумать было нельзя, дело закрывалось чисто, при двух подписях. Не по душе ей, видно, было только то, что предложил это я.

В три часа у ворот собрался весь лагерь. Санитары и повара стояли вперемешку с солдатами по эту сторону, за воротами ждала стража лорда, и впереди нее сам Даздраил с Иллиандром. Ольга встала посередине и развернула лист.

– Именем Его Императорского Величества, – прочла она громко, чтобы слышали и за воротами. – Януш Кавинский, пятидесяти двух лет, уроженец города Варшавы Польской губернии, лаборант аптечного склада медицинского городка. Признан виновным в краже звездницы, предназначенной для изготовления сыворотки, из шкафа в палатке биолога. Холщовый мешок, в котором хранилась трава, обнаружен на дне его вещмешка. Следы у взломанного шкафа оставлены его казенными ботинками.

Ветер трепал край листа, и Ольга прижала его пальцем.

– Признан виновным в поджоге бочек с горючим и в поджоге лаборатории, где в ту ночь находилась биолог медицинского городка. Поджигатель в эльфийском плаще застигнут на месте дозорным-егерем Багрицким. Признан виновным в том, что, надев эльфийский плащ, пытался свалить свою вину на народ Резерваций. Стражник лорда Даздраила опознал в нем человека, которого видел у колодца в нижнем квартале. Спасаясь от погони, бежал к северо-восточным оврагам, где его ожидал соучастник, неустановленное лицо с оружием и санями. Соучастник выстрелил в Кавинского и в преследователей, пытался скрыться и был растерзан дикими зверями. Обломки шифрованной трубки, найденные за аптечным складом, приобщены к делу.

Она подняла глаза от листа на толпу.

– Дело закрыто в связи со смертью виновного.

Иллиандр взял у Ольги ручку и рядом с ее короткой подписью вывел свою, с завитками, на полстроки. Толпа не шелохнулась. Мужик в ватнике, который ночью громче всех поминал эльфов последними словами, стоял в первом ряду и разглядывал свои валенки.

Громов вышел вперед и протянул Даздраилу руку. Лорд помедлил, глянул на нее, словно проверял, нет ли в ладони подвоха, и пожал.

– Хорошо то, что хорошо кончается, – негромко сказал Громов и задержал руку лорда в своей.

Глядя на их сцепленные руки, я думал, что ничего тут не кончилось. Если Януш откусил себе язык сам, то боялся он кого-то крепче смерти, а если ему помогли, этот кто-то и сейчас ходил по лагерю.

Три дня после суда медгородок стучал топорами и лязгал железом. Новую лабораторию собирали на пепелище из запасной модульной палатки, что отыскалась на складе. Ставить ее прямо на мерзлую золу Лариэль не дала, траве, как она мне растолковала, нужно было тепло снизу, и под палатку сперва сколотили дощатый настил на чурбаках, а у входа сени из горбыля, чтобы мороз не лез внутрь, когда откидывают полог.

Строили солдаты вместе с санитарами, а с рассвета к ним присоединялись присланные лордом эльфы из нижнего квартала, человек десять в латаных куртках, и уже на второй день служивые делились с ними куревом и рукавицами. Я приезжал туда на гравиборде каждое утро, подавал доски для настила, держал дуги каркаса, пока их крепили, и руки у меня к вечеру пахли смолой и стылым железом.

Среди эльфов оказался носильщик, который у руин кашлял на весь лес. Теперь он ворочал бревна наравне со всеми и лишь изредка покашливал в рукав. Лекарства, что шли от СоВы через мой тоннель, видно, работали, и за это я готов был таскать ящики хоть каждую ночь.

На третий вечер я сидел на чурбаке у новой стены, ждал Лариэль и от нечего делать открыл задание, от которого отмахнулся в ночь пожара.

[ЗАДАНИЕ: ГЕРБАРИЙ. ЧАСТЬ ВТОРАЯ]

[Добыть живую звездницу в количестве, достаточном для сыворотки]

[Рады, что вам наконец стало до нас]

– Ишь, обиделась, – проворчал я себе под нос.

Лариэль позвала меня в соседнюю палатку, которую ей отдали, пока строилась новая лаборатория. Там гудела печка, а на столе стояла банка с горстью обгорелых стеблей. На одном из них в тепле ожила бледная звездочка.

– На пробу хватит, – сказала она и постучала ногтем по стеклу. – Сварю одну партию и проверю, работает ли сыворотка. А на всех нужно в сотню раз больше. Мы с тобой все камни в округе облазили, Егор. Больше ее тут нет.

От банки едва-едва тянуло медом. Рурк у руин говорил мне, что вокруг камня медовая трава лежит ковром и светится, так что ночью там светло как днем. Звездница пахла медом и в полнолуние раскрывала белые звездочки, и ничего другого, что горело бы по ночам и пахло так же, я в этом лесу не встречал.

– Найду, – сказал я и надел шапку.

– Где? – Лариэль подняла на меня глаза.

– Есть одно место. Знакомый рассказывал.

До камня, по словам Рурка, было много дней ходу, так что выходить надо было, пока олень не передумал ждать.

Накануне выхода в бункере пахло ружейным маслом и копченостями. Рюкзак мой стоял раскрытый в коридоре у двери, и я укладывал в него патроны, бинты, котелок и три палки колбасы, а Бу ходил следом на четырех трехпалых лапах и поворачивал ко мне каменный панцирь всякий раз, как я что-нибудь туда клал.

– Восторг, – сообщил он и качнулся с лапы на лапу. – Друг, я изучу звездницу там, где она растет. Можно взять образец почвы?

– Хоть ведро, – разрешил я. – Только сам и понесешь.

Наира приехала с утра и привезла под курткой У-ука. Миша с рассвета топтался у крыльца, и дверь в коридор я на всякий случай прикрыл, чтобы он не углядел малыша. Что его не берут, У-ук узнал от Наиры за чаем, и чай на этом кончился.

– Бесшерстный, я с вами! – заверещал он, и огромные уши прижались к голове. – Я тихо-претихо! Я колбасу понесу! Я сам!

Слов его Наира не понимала, но тут и понимать было нечего.

– Нет, – сказала она.

– Длинноухая противная! – У-ук затопал по полу задними лапками, и из карих глазищ в полморды брызнули слезы. – Сама идет, а меня не берет! Противная-препротивная!

«Противную» я Наире благоразумно переводить не стал.

Я смотрел на него во все глаза и прикидывал, успею ли вытолкать Наиру в коридор, если малыш вдруг начнет расти. Во что этот карапуз вырастает с перепугу, я помнил хорошо, и бункер такого бы не пережил.

Бу повернул к нему панцирь.

– Уровень обиды высокий. Уровень опасности пока низкий.

У-ук шмыгнул кожаным носом и с ревом вылетел за дверь. Наира закусила губу, но за ним не пошла, и я тоже остался сидеть.

Через полчаса я вышел в коридор завязать рюкзак и сразу учуял, что колбасой от него разит крепче прежнего. Сам рюкзак вдобавок посапывал. В глубине, у коробок с патронами, свернувшись клубком, лежал У-ук и обеими лапами обнимал палку, надкусанную с одного конца.

– Он там двадцать восемь минут, – сказал Бу у меня за спиной.

– А сказать? – я обернулся к нему.

– Ты не спрашивал. Я не отвечал.

Что ж, логично. Впрочем, как и всегда.

Я бережно вытащил У-ука за шкирку. Колбасу он так и не выпустил и повис вместе с ней, болтая в воздухе лапками. Наира вышла на шум, присела перед ним на корточки и взяла его за обе щеки.

– Сидишь у меня на посту. Колбасы оставлю, пока не вернемся. И чтоб ни одна живая душа тебя не видела, понял?

– Угу, – У-ук всхлипнул и откусил от палки. – А если очень-очень надо?

– Спрашивает, можно ли, если очень-очень надо, – перевел я.

– Тем более, – отрезала Наира.

Малыша мы оставили под присмотром Бу и вышли на опушку пристреливать винтовку Наиры. Мишень я прибил к сосне шагов за сто, нарисовал на ней углем крест и с биноклем устроился рядом с Наирой на брезенте. Первые три пули легли кучно, на ладонь правее креста.

– Барабанчик влево, – сказал я, не отрываясь от бинокля. – Щелчков на шесть.

– Без тебя знаю, – буркнула она. – Но спасибо, – добавила, смягчившись.

Она покрутила барабанчик, выстрелила еще трижды, и дырки поползли к кресту, а одна все равно ушла вбок. Наира зашипела, подкрутила еще, и следующая тройка легла в крест, пуля в пулю. Потом она погладила ложе и что-то замурлыкала над ним на своем.

– Ну что, все еще коряга? – хмыкнул я.

– Не смей ее так называть, – Наира прижалась к прикладу щекой. – Теперь это Бетти.

Я закатил глаза.

– И где ты такое имечко-то вычитала?..

Синицу я высвистал с ближней ели, узнал по растрепанному перу на макушке и сало, как обещал, отрезал ей целым куском.

– А еще? – она вцепилась в сало лапками и уставилась на меня глазами-бусинками. – Я его в лапу клюнула! Я теперь важная!

– Слетаешь к Рурку, будет еще. Скажи, что егерь готов и ждет его утром у бункера.

– Два куска! – синица покрепче перехватила сало и снялась с ветки.

Под вечер Наира увезла У-ука домой, упрятав его под куртку вместе с колбасой, а Мише я вывалил в таз три банки тушенки с гречкой.

– Енто токмо на один зуб, егерюшка, – заныл он, вылизав таз до блеска. – Я опосля оврагов ажник отощал. А далече идти-то?

– Ты давай не борзей, Мишаня, – осадил я его. – А то я смотрю, на казенных харчах ты вместе с жирком, – я потыкал его в тугое пузо, – еще и наглости набрался.

– Ничаво там не жирок. У меня кость широковая!

– Да-да. А еще скажи, что ты тонкой душевной организации.

– Енто уже сложново ты говоришь, егерюшка, – Миша сунул нос в пустой таз. – Так чаво, идти далече?

– Прилично. Так что наедайся давай.

– Ежели там жрати нечего буит, – засопел он, – я, енто самое, обратно пойду.

Я почесал его за ухом и вздохнул. Приручил медведя, называется. А он мне теперь морду корчит, куда там козьей, и коники отмачивает.

Громов пришел в сумерках, пешком, со стороны тракта, где, видно, и оставил гравиход. Аляска на нем была нараспашку, руки он держал в карманах брюк, а мороз к ночи взялся крепкий, и снег скрипел под его ботинками.

– Пройдемся? – предложил он, остановившись у крыльца.

В бункер звать его я не стал, у печки там стоял Бу, и мы пошли вдоль периметра к лесу. Ельник у края уже синел, турели молчали, и за все время, что мы шли, Громов ни разу не поежился. Уши у него на таком морозе даже не покраснели.

– С момента нашей первой встречи я замечал довольно много разных интересных вещей, Егор Дмитриевич, – сказал он, глядя перед собой.

Я промолчал и подождал, что он скажет дальше, но внутри, честно говоря, напрягся.

– У вас в доме живет кот, у которого нет души, – Громов говорил неторопливо, будто читал по бумаге. – Больной шатун стучится к вам в дверь, а потом ходит за вами как пес и сани возит. В овраге вы уехали на нем за лыжником, а вернулись и сказали, что лыжника задрали волки. Ровно того, кого вы гнали.

Мне вспомнилось, как в первый его приезд, там, где пропал конвой, у него вдруг расширились зрачки и носом пошла кровь, а он отшутился про сосуды.

– А лаборант у вас на руках задышал ровнее, – продолжил он. – Пуля в легком, а кровь встала. Я лечил людей руками, когда вас еще на свете не было, и знаю, как дышат с пробитым легким. Так не дышат.

– Повезло, – я пожал плечами. – Вы сами тогда так сказали.

Я надеялся, что на этом слове мы и разойдемся. Громов остановился посреди тропы и повернулся ко мне. Смотрел он в упор и руки из карманов так и не вынул.

– Я же говорил вам, Егор Дмитриевич. Я вижу души.

Во рту у меня разом пересохло, и по спине под курткой пополз холодок.

– Кто вы, господин Багрицкий?

Продолжение здесь: /reader/669094/6428115