Текст книги "Лесной Дозор 6 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Вольт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

– Утром, – машинально поправил Даздраил. – Вы отправили нас утром, и…

Тут он осекся. В алькове стало так тихо, что слышно было, как за перегородкой распорядитель переминается с ноги на ногу. Лицо лорд удержал, ни одна жилка на нем не шевельнулась, зато длинные уши медленно наливались розовым от кончиков к основанию. Порода у них, видать, такая, подумал я, и никакие триста лет выучки ее не перешибут.

Даздраил шагнул ко мне вплотную, и шепот его стал ледяным.

– Если хоть одна живая душа узнает, где я провел ту ночь, я убью вас, Багрицкий. Лично. И сочту это долгом чести.

Господь милосердный, ну как сынок попался, честное слово. Учиться вам, длинноухие и учиться.

– Не дрейфьте, вашбродь, мне оно не с руки.

Даздраил поперхнулся воздухом, кадык у него дернулся раз и другой, прежде чем он сумел проглотить и мое словечко, и собственную гордость.

– Деньги, – напомнил я. – Сегодня.

– Перевод такой суммы в один день оставит след, – он поправил манжету, глядя мимо меня. – Совету довольно малейшего повода, чтобы начать, извините, бухтеть на меня и пытаться сдвинуть после недавнего назначения. Дайте мне неделю, и я проведу его так, что ни один лорд не придерется.

– Неделя у вас, может, и есть. А я утром шел через ваш нижний квартал, лорд, и там из каждого второго окна кашляют. Им ваша неделя боком выйдет.

За занавесью ждал распорядитель, и лорд долго смотрел туда, а пальцы его сжимали манжету все крепче, пока ткань не скрипнула.

– Хорошо, – процедил он наконец. – Через Совет я эти деньги не поведу. За товаром к руинам наши люди придут и так, деньги будут при них, из рук в руки, без всяких бумаг. Нынче же ночью.

Кто такие «наши люди», я спрашивать не стал, сам встречал их у руин, и большего мне от лорда было не нужно.

– И еще одно, – сказал я, когда он уже взялся за край занавеси. – Ночью у вас в нижнем квартале, у колодца, никого чужого не видели? След, за которым я шел, там и пропал.

– Ночью в нижнем квартале был переполох, пекарь гонял воришку, мальчишку с буханкой, и стража сбежалась на крик, – Даздраил помолчал. – Но один из моих людей видел у колодца кого-то в нашем плаще. Когда тот нагнулся к срубу, капюшон съехал, и стражник разглядел светлые волосы и короткие уши, а под плащом куртку вашего медгородка. Человека, господин Багрицкий. Лица в темноте не разглядел, а пока бежал, того и след простыл.

У меня под ребрами коротко стукнуло, и я кивнул.

– Когда этого вора поймают, – добавил Даздраил, – я прошу, чтобы его судили здесь, в Резервациях. Он украл лекарство, которое варили для моего народа, устроил саботаж с поджогом и ходил по нашей земле в нашем плаще. Попадись он кому на глаза, виноватым назвали бы эльфа.

Я ничего ему не ответил. Ольга Владимировна такого подарка эльфам не сделает ни за какие коврижки, и обещать за нее я не собирался.

– Поживем – увидим, вашбродь. На сим, извольте откланятся.

– Изволяю, – махнул он рукой.

– Как самочувствие, кстати? – спросил я невзначай, когда мы вышли из алькова, поскольку хрипел лорд значительно меньше, да и выглядел лучше.

– Бывало и лучше, но уже не жалуюсь, – ответил лорд. – Иллиандр, проводите господина к выходу.

Помощник кивнул, после чего учтиво показал мне рукой куда следует двигаться, хотя я и так уже знал.

Спускался я по лестнице медленно, держась за перила, и думал о том, что светловолосых в лагере хватало, и с ходу я насчитал четверых, от поварихи до русобородого фельдшера. Пятым, сам собой, всплыл давешний услужливый лаборант с проседью в светлых волосах и бегающими глазами. На ступеньке я остановился и постоял, вспоминая, как он подхватил у меня мешок и спросил, нашли ли, значит, звездницу. Вор мог быть любым из пятерых, однако у меня на затылке зашевелились волосы, и вниз я пошел уже быстрее.

* * *

– Надо подумать.

Голос старого дуба поднялся из корней, и Рурк почуял его скорее копытами, чем ушами, глухой гул, от которого с нижних ветвей осыпалась снежная пыль. Вопрос свой олень задал третьего дня, и все эти дни дуб молчал, а Рурк ночевал у его корней. Вопрос был простой, можно ли вести двуногого егеря к камню.

Двуногий сам приходил к Рурку, говорил с ним на зверином языке так чисто, что у оленя поначалу шерсть встала на загривке, и спрашивал про камень. Рурк тогда рассказал ему про одичавших зверей и обещал порасспросить соседей, а про самое главное промолчал. Дорогу он знал, но лес этот был старше его рогов и старше его прадеда, и решать за лес олень не брался.

Думал дуб долго.

Рурк переминался с ноги на ногу, разрывая копытом снег до черной прелой листвы. Бычья половина его натуры требовала ответа сейчас же, кровь стучала в шее под тяжелыми рогами, и олень то и дело встряхивал ими, отчего хрустели ветки ближнего куста. Но почтение, доставшееся от оленьей родни, удерживало его на месте и заставляло пригибать голову всякий раз, когда в кроне над ним что-нибудь скрипело.

На нижнем суку сидела сойка и скучала. Перья она уже почистила, желудь в трещине коры проверила и теперь косилась то на оленя, то на ствол и прикидывала, не пора ли поискать собеседников поразговорчивее, потому что эти двое молчали уже так долго, что у нее от тоски зачесалось под клювом.

Дуб тем временем перебирал мысли, что текли по самым молодым кольцам древа, и было в них неспокойно, потому что по корням все чаще приходила горечь с той стороны, где лежал камень, и вода в земле год от года становилась тяжелее.

– Чую, можно, – сказал наконец дуб.

Рурк выдохнул так шумно, что сойка сорвалась с ветки и с недовольным треском перелетела повыше.

Двуногого этого дуб ни разу не видел, зато слышал давно. Лес шептал о нем по корням, и шептал по-хорошему, лес его принял, а такое на памяти дуба случалось с людьми редко. Внутри двуногого до поры спал зверь, крупный и старый, а в следах его, если вслушаться, звучала песня, чужая этому лесу и, может статься, любому лесу на свете. Ни про зверя, ни про песню дуб Рурку говорить не стал.

– Смотри, – велел он, и ветви над оленем сомкнулись.

Снег, ствол и сойка пропали разом, и перед глазами у Рурка распахнулось черное небо, все в звездах, каких он не видел ни в одну зимнюю ночь. Там, в вышине, куда не залетает ни одна птица, билось что-то огромное. С кем оно билось, Рурк не разобрал, видел только вспышки, от которых звезды гасли и разгорались снова, и чуял запах, незнакомый ни одному зверю на земле, от него жгло в ноздрях. Потом от неба отломился огонь и пошел вниз, разрастаясь, пока не заслонил собой половину мира.

Удар пришелся в землю где-то в глубине леса, и у Рурка подогнулись колени, там, в видении, и здесь, под дубом, на самом деле. Камень, светившийся изнутри, крошился еще на лету, и от него сыпались искры, падали в чащу, в овраги, на поляны и под корни. Сам камень, вернее, то, что от него осталось, ушел в землю, и земля сомкнулась над ним.

Годы замелькали перед ним, сменяя друг друга. Там, где упала искра, к весне проклюнулась неказистая травка, пучок, другой, и по ночам на ней раскрывались белые звездочки.

Где осколок был покрупнее, травы вырастало больше, а над тем местом, куда ушел в землю сам камень, в глуши, куда не забредал ни один двуногий, она поднялась сплошным ковром, и ковер этот светился так, что ночью было светло, словно в день.

Видение дрогнуло и показало то же место, только сегодняшнее. Земля вокруг лежала больная, в серых пятнах, и пахла так, что у Рурка задрожали ноздри. Ручей, бежавший когда-то через поляну, стоял мертвый, и ни одна птица к нему не спускалась.

По краям этой земли бродили волки да кабаны, худые, со свалявшейся шерстью, и в глазах у них не было ничего, кроме голода. В самой глубине, над камнем, мелькнули огоньки, крошечные, как светляки в летнюю ночь, и одна фигурка размером с кулачок повернула голову в сторону Рурка, и видение погасло.

Олень стоял под дубом, широко расставив ноги, чтобы не упасть, и бока у него ходили ходуном. Колени тряслись мелкой дрожью, во рту пересохло, а копыта никак не хотели чувствовать опору. Сойка смотрела на него сверху одним глазом и молчала, что случалось с ней нечасто.

Отдышавшись, Рурк опустил голову так низко, что рога коснулись снега у самых корней, и постоял так, пока дрожь не ушла из ног. Дуб ничего больше не сказал, только скрипнул ветвями, и олень принял этот скрип за прощание.

Обратно в чащу он шел медленно, оставляя за собой в мокром снегу глубокие следы. Дорогу к камню он теперь знал до последнего оврага. Не знал он только, как провести по ней двуногого через больную землю и мимо тех, кто бродит по ее краям, если сам Рурк, на той земле не продержался бы и дня.

Глава 19

Наира ждала меня у подножия, переминаясь с ноги на ногу, и капюшон у нее был натянут все так же до самого носа. При стражниках на нижней площадке спрашивать ничего не стала, только мотнула подбородком на гравиборды, прислоненные к корню. Выбирались мы окружным путем, по краю нижнего квартала, где из окон кашляли, и я нарочно не сбавлял ходу, чтобы поскорее оставить этот кашель за спиной. Мокрый снег к вечеру стало прихватывать морозцем, солнце скатилось за ельник, окрашивая верхушки, и к посту мы подлетели, когда над крышей уже зажглась первая звезда.

На кухне Наира стянула капюшон, и уши у нее, отходя с мороза, налились розовым.

– Ну? Что сказал этот хлыщ?

Я пересказал ей, что видел стражник у колодца, про эльфийский плащ, про светлые волосы и короткие уши, про куртку медгородка под плащом. Наира слушала, сжав губы, и с каждым словом все крепче стискивала кружку, пока я не стал переживать, что кружка вот-вот лопнет.

– Так чего мы сидим? Светлых в лагере по пальцам пересчитать. Поехали сейчас же, я каждого возьму за шиворот и спрошу, где он был ночью.

– Обождем, – сказал я спокойно и придвинул к себе сахарницу.

– Чего ждать? – Наира уперлась ладонями в стол и нависла надо мной. – Пока он в очередной раз попытается что-то поджечь или траву вышвырнет?

– Чтобы дров не наломать, – я отхлебнул чаю, обжегся и подул в кружку. – Сунемся туда на ночь глядя, весь лагерь встанет на уши, и наш поджигатель затихарится. Тогда мы точно нифига не узнаем. Сегодня я закрою один вопрос – расчет, а уж потом займусь этим товарищем. —

Про лаборанта с проседью я промолчал. Скажи я о нем Наире, она бы до утра не дотерпела. Брать же человека за шиворот за одни бегающие глаза я и сам бы не стал.

– Что за расчет? – Наира прищурилась и села напротив.

– Ночью у руин. Люди Даздраила принесут деньги за лекарства.

Наира со стуком поставила кружку.

– Я с тобой.

– Нет, – я покачал головой и полез ложкой в сахарницу.

– Почему это?

– Потому что увидят тебя рядом со мной, и у Даздраила на нас обоих появится еще один крючок. На тебя одну у него их и так хватает.

– Я от него уже сбежала, а от его подручных и каких-то там контрабандистов прятаться не стану! – она хлопнула ладонью по столу, и ложка в моей кружке звякнула.

– Вот и не напоминай ему лишний раз об этом и не давай поводов. Мы пускай и работаем сейчас сообща из-за общего интереса, но лучше перестраховаться, – сказал я и размешал сахар, не поднимая глаз.

Уши у нее стали пунцовые до самых кончиков, она отвернулась к окну и забурчала по-эльфийски, вполголоса, но так, чтобы я разобрал каждое слово. Слова там были такие, что внукам я их повторять не стану.

Эх… вот так и влияю я на всяких скромных эльфиек. Сначала строят из себя приличных, затем полураздетые бегают, а потом на эльфийский матерный переходят…

Под столом меня тем временем дергали за штанину. У-ук вылез оттуда, уставился на меня глазищами в пол-морды и зачастил скороговоркой.

– Бесшерстный, бесшерстный, а колбаска есть? А то длинноухая не дает, говорит, кончилась, а она не кончилась, она в холодильнике лежит, я нюхал, во-о-от такая лежит!

Наира, не оборачиваясь, отломила от горбушки корку и сунула ему, и У-ук, обиженно сопя, утащил ее обратно под стол, где тут же захрустел у меня в ногах.

Домой я добрался уже по темноте, и до полуночи успел поесть и вздремнуть часок в кресле. Ящики стояли в погребе у потайной двери, там, где я их оставил, когда СоВа их прислал, и за эти дни на крышках успела осесть пыль. Я вынул кирпич, отвел дверь и посветил фонарем в тоннель, откуда пахнуло сырой глиной и мышами. Ящики были тяжелые, с ампулами и склянками, переложенными стружкой, и нести их приходилось по одному, согнувшись под низким сводом, чтобы не приложиться затылком о балку.

К пятнадцатому уровню Система сделала меня в разы сильнее, крепче и выносливее, и ящики я подхватывал легко, однако на четвертой ходке рубаха все равно прилипла к спине, а в груди засвистело на каждом вдохе. Таскал я однажды Нинке картошку из погреба, мешков двадцать за вечер, и под конец так же клял и погреб, и картошку, и себя самого за то, что вообще женился.

Наверху, у руин храма Лесной Матери, мороз сразу схватил мокрую от пота спину. Снег на обломках колонн лежал шапками, алтарь у дальней стены замело до половины, и ящики я составил у его подножия, где ветер не крутил завирухи. Потом сел на крайний, расстегнул ворот и долго отдыхивался, глядя, как пар изо рта уходит вверх. Нервозности я не испытывал, поскольку с этими ребятами мы виделись уже не раз, и хлопцы они были, в общем, нормальные.

Смущало меня другое. Деньги шли от самого Даздраила, и с носильщиками вполне мог явиться он сам или кто-нибудь из его ближних, и хрен его знает, как они себя поведут.

Сани я услышал раньше чем увидел. Полозья скрипели по насту тяжело и неровно, будто тянули их непривычные к тому руки, и вскоре из-за деревьев показались двое эльфов в латаных куртках нижнего квартала, впряженные в постромки. Один из них кашлял в рукав, сгибаясь пополам. Позади, приподнимая полу плаща над снегом, шел третий в подбитом куницей плаще и серебряной нитью по вороту.

Его я узнал, едва он шагнул в луч моего фонаря – распорядитель, который днем стоял за занавесом в доме Даздраила и слышал «товар уже у меня». Видно, никому другому лорд теперь не доверял.

– Доброй ночи, господин Багрицкий, – он слегка наклонил голову, обведя взглядом обломки и снег. – Иллиандр, распорядитель дома лорда Даздраила. Лорд поручил это дело мне лично.

Имя его я уже слыхал однажды, когда сидел с У-уком за дверью спальни, а Наира выставляла этого гостя за порог под дулом пистолета. Голос у него был гладкий, и слова он выговаривал с легкой надменностью.

– Товар вот, – я кивнул на ящики. – Деньги?

Иллиандр вынул из-под плаща кошель, тугой, перетянутый шнуром, и положил его на крышку ящика.

– Здесь половина. Вторую половину лорд велел передать, когда вор, порочащий нашу расу своими поступками, окажется в Резервациях. Лорд полагает, что это справедливо.

Я посмотрел на кошель и почесал щеку, где щетина уже начала колоться. Выходило, что Даздраил покупал у меня вора за деньги, которые и так задолжал.

– Вор не мой, господин распорядитель, чтобы я им расплачивался. Поймаю, судить его будут те, кому положено. А уговор был за товар, целиком.

– Лорд выразился ясно, – Иллиандр сложил руки поверх плаща.

– Тогда и я выражусь ясно, – я отодвинул кошель на край крышки. – Половина денег, половина ящиков. Остальное полежит у меня, покуда лорд не надумает.

Носильщики переглянулись, и тот, что кашлял, сразу шагнул к ящикам и принялся трогать их ладонью, прикидывая, какие потяжелее. Второй зашептал ему по-эльфийски, что брать надо вон тот и вон этот, в них склянки звенят, и что у его соседки третью ночь кашляет малой, и тащить надо побольше и сейчас, а не когда лорд надумает. Шептал он одному товарищу, но эльфийский я понимаю, и у меня в горле встал ком.

Иллиандр не шевельнулся. Лицом он владел не хуже своего лорда, зато уши у него дрогнули и медленно отъехали назад.

– Я не вправе менять волю лорда, господин Багрицкий.

– Ну так сходите спросите, – я пожал плечами. – Я обожду, мне не к спеху. И парней своих тут оставляйте. Нехрен им туда-сюда бегать за вами, как собачкам, тем более в их-то состоянии здоровья.

– До верхнего яруса и обратно ночи не хватит, – процедил он, глядя поверх моей головы.

– Стало быть, не хватит, – согласился я и сунул руки под мышки. – Но мне-то какое дело? – добавил я, вздернув брови.

Мы стояли друг против друга у заметенного алтаря, носильщики переминались у саней и дули в кулаки, а мороз помаленьку пробирался мне под расстегнутый ворот.

За деревьями хрустнуло на весь лес, и с еловых лап посыпался снег. Я рефлекторно повернул голову. Эльфы сделали то же самое, только более испуганно, словно боялись, что нас вместе застукают. Кто-то шел к руинам напролом, ветки трещали все ближе, и через полминуты на поляну вышел Рурк, с обломанными по дороге сучьями на рогах.

Оба носильщика на глазах попятились к саням, спотыкаясь о постромки, и тот, что кашлял, выронил ящик, который успел было поднять. Ящик ухнул в снег, внутри жалобно звякнули склянки. Второй выдернул из-за пояса нож и выставил перед собой. Рука у него ходила ходуном, лезвие ловило луч фонаря и гоняло блики по снегу, как диско-шар. Иллиандр побелел до синевы на губах и отступил на шаг к алтарю, выпустив полу дорогого плаща прямо в снег.

– Реликт… – выдохнул он благоговейно по-эльфийски, и голос у него сорвался. – Мой отец видел такого один раз за всю жизнь, и то издали.

Рурк прошел мимо них, будто никого тут и не было, и на выставленный нож даже ухом не повел, только снег под его копытами проседал с хрустом. Остановился он передо мной, нагнул голову так, что рога зависли у меня над плечами, и шумно фыркнул мне в самое ухо, обдав теплым паром.

– Егерь-человек. Надо говорить.

– Погоди, – сказал я вслух и похлопал его по шее, как соседа по плечу. – Дай закончить.

Рурк постоял, раздувая ноздри, потом отошел к краю поляны и встал там, глядя на меня. Бычья половина в нем, похоже, кипела, он то и дело встряхивал рогами, отчего с ближней березы летели ветки, и рыл копытом снег до черной земли. Но ждал.

Иллиандр смотрел на все это и молчал. Смотрел он долго, сперва на Рурка, потом на меня, и на шее у него под воротником часто билась жилка. Потом он сунул руку под плащ, вынул второй кошель, такой же толщины кап как первый, и положил рядом с первым на крышку ящика. Носильщикам он коротко кивнул на сани.

Грузили они быстро, в четыре руки, оглядываясь на Рурка через плечо, и упавший ящик подняли первым. Иллиандр за все это время не сказал больше ни слова, ни мне, ни им, и когда сани, скрипя, ушли за деревья, он ушел следом, ни разу не обернувшись. Плащ свой он теперь по снегу так и волочил.

Кошели я сунул за пазуху, один и другой. Рурк подошел снова, на этот раз не спеша.

– Дуб сказал, можно, – проговорил он, и бока у него заходили. – Я тебя проведу.

– Дуб? Какой еще дуб? – уточнил я, но решил, что вдаваться в лишние разглагольствования сейчас не к месту. – Так, нет, опустим это. Куда отвести-то? – я задрал голову, чтобы видеть его глаза под рогами. – К кристаллу что ли?

– Верно, – кивнул он. – Дорога далекая, много дней ходу, в самую глубину, за овраги. Там дальше земля больная. Вода стоит мертвая, птица к ней не садится. Звери одичалые. А над камнем летают огоньки.

– Какие еще огоньки? – я даже перестал тереть замерзшие уши. – Костры, что ли, кто жжет? Или глаза волчьи? Или гнилушки?

В тайге я их навидался. Подточит опенок старую осину, сгниет она на корню, и труха из нее по ночам светится сама зеленоватым светом, отчего путник, что в лесу нечастый гость, может принять их за чьи-нибудь глаза и перепугаться не на шутку.

– Феи, – Рурк мотнул головой, и слово это ему, видно, не понравилось.

Я открыл было рот спросить, что еще за феи такие, неужто из детских сказок, но Рурк уже говорил дальше.

– Вокруг камня медовая трава ковром расстилается, и вся светится. И ясно ночью там словно днем.

– А через больную землю как пройдем? – продолжал я уточнять.

Рурк долго молчал, и только пар из ноздрей выдавал, что он дышит.

– Не знаю. Дорогу знаю до последнего оврага. Дальше сам я бы и дня не продержался.

– Ну хоть честно, – хмыкнул я и поскреб ногтем щетину на подбородке.

– Идти надо скоро, – он переступил с ноги на ногу, и под копытом треснула мерзлая ветка. – Огонек над камнем меня видел.

– Как это видел, если ты там не был? – я даже шагнул к нему.

– Дуб показывал, а огонек повернулся и посмотрел, – Рурк прижал уши и покосился в темноту за руинами. – Прямо на меня.

У меня по спине поползли мурашки.

– Сейчас мне нельзя, Рурк. Ствол у меня один, да и тот пукалка, с ней против одичалого кабана не ходят. Нормальный придет через пару дней. Да и вор у меня тут не пойман, траву ворует, которой эльфов от хвори лечат.

Рурк фыркнул так, что с его рогов осыпался снег, и долго тряс головой, а потом все-таки опустил ее передо мной.

– Долго ждать не стану, – буркнул он мне в самую макушку.

– Долго и не прошу, – я отвел от лица мокрый отросток рога. – Как буду готов, позову тебя через птиц. Сойке скажу или синице, они до тебя донесут.

– Сойки болтливые, – проворчал он. – Но донесут.

Он развернулся и ушел в лес тем же путем, ломая ветки, и я еще долго слышал, как трещит в чаще, пока треск не затих где-то у оврагов.

В бункере я первым делом высыпал оба кошеля на кухонный стол и пересчитал казенные рубли, пачку за пачкой, слюнявя палец. Сошлось все до копейки, и я сложил деньги обратно, а потом сел к ноутбуку. Серая иконка в шифрованном чате мигала, СоВа с вечера прислал три сообщения, одно короче другого, и последнее состояло из одного вопросительного знака. Печатал я двумя пальцами, по-стариковски, выискивая каждую букву.

Я написал:

«Деньги у меня, все до копейки. Наличными. Отдам твоим людям при доставке, когда придут автомат, винтовка для эльфийки и остальное по списку».

Ответ прилетел через полминуты.

«Наличными⁈ Ты издеваешься? Мне их куда, в матрас? Я под этот товар сам в долгах, у меня люди ждут!»

Нервничал он всегда одинаково, частил и сыпал словами, и я прямо видел, как он грызет ноготь где-то там у себя в столице.

«В этот раз вышло так. Но сумма приличная, грех жаловаться, так что берем что дают».

Минуту он молчал, потом другую, и я успел сходить за чаем.

«Ладно. Но наличными первый и последний раз, слышишь? Дальше только безнал криптой! Наличку отмывать геморрой, и риск лишний, мне такого счастья больше не надо».

«Договорились. Когда?» – напечатал я, промахиваясь мимо букв.

«Завтра все приедет. Мы уже погрузились».

«Отлично», – отстучал я и закрыл крышку.

Спина после ящиков гудела от поясницы до лопаток, однако просто так лечь лежнем мне сейчас не хотелось.

И вообще… куда опять делся Миша?

* * *

Вечером того же дня Януш Кавинский пересчитывал коробки на аптечном складе. Делал он это каждый вечер, с тех пор как экспедиция встала у границы, и ни разу не пропустил, даже в ночь пожара. Бинты лежали на верхней полке по двенадцать упаковок в ряд, физраствор стоял на нижней, ампулы в коробках по пятьдесят, и все это Януш трогал пальцем, шевеля губами, а цифру записывал в тетрадь с клеенчатой обложкой. Почерк у него был мелкий, ровный, и девятнадцать лет в столичной лаборатории научили его, что расхождение в одну ампулу рано или поздно найдет кто-нибудь другой. Сам он расхождений не допускал. Пустышки, которые он подкладывал в коробки с лекарством для эльфов, сходились у него с накладными штука в штуку.

Телефон завибрировал в коробке со списанными термометрами, в третьей снизу у дальней стены. Списанное на складе не пересчитывал никто, кроме Януша, и коробку эту, кроме него, никто не открывал. Януш дописал строку, закрыл тетрадь, положил на нее карандаш параллельно корешку и только тогда пошел к стене.

Сообщение было короткое, как все, что приходило от людей Антона Валерьевича. «Сыворотки быть не должно. После уходите. Проводник будет ждать у северо-восточных оврагов». Ниже стояло число, назначенная ночь, и Януш запомнил его с первого раза, но перечитал все трижды, водя по экрану ногтем. В животе у него стало пусто и холодно, будто он проглотил сосульку.

Выходило, что после девятнадцати лет в одной лаборатории и полугода уговоров со жрецом его уводили через овраги с проводником, как беглого карманника, и от этой мысли у Януша дернулась щека. Он снял заднюю крышку, вынул аккумулятор и карточку, разломил карточку ногтями пополам, а сам телефон согнул о колено, пока внутри не хрустнуло.

Дыра в заборе за складом была на прежнем месте, через нее он уходил и в ту ночь. Шагах в двадцати за ней начинался неглубокий овраг, заросший кустами, и Януш бросал обломки по одному, в разные стороны, слушая, как они шуршат по насту и проваливаются. Мороз щипал ему уши, и он поймал себя на том, что прислушивается к лагерю за спиной, к генератору и к голосам у кухни.

Боялся он с утра, с той минуты, когда увидел, как егерь идет его ночной дорогой вдоль палаток персонала и трогает снег. Януш весь день твердил себе, что егерь ничего не нашел, ветка сделала свое дело, и ботинки он оттер. Но егерь потом вернулся с травой, которую Януш своими руками вытряхнул в яму, и трава эта оказалась живой.

А за ужином невесть откуда появилась новость, что Золотов вызвал канцелярских ищеек и что следователи будут утром. К чаю об этом знала половина лагеря. Золотова Януш презирал давно, за суету и за руки, которые у главврача вечно были липкие, но сегодня тот впервые его напугал.

На склад он вернулся тем же путем и первым делом присел у нижней полки со списанными одеялами. Плащ лежал там, свернутый в четыре раза и обмотанный ветошью, а мешок Лариэль покоился на дне его вещмешка, под бельем. Сжечь бы и то и другое, но гарь от шерсти и холстины в лагере учуют сразу, табачным дымом ее не забить, и Януш решил потерпеть до оврагов.

Потом он отряхнул колени, взял с полки ящик с физраствором, который еще днем обещал медпункту, и вышел.

Лаборатория светилась последней в ряду. Полог у входа отогнули на ладонь, чтобы выпустить пар от горелки, и в щель виднелся стол, на котором на теплом коврике лежала спасенная трава, а рядом, впритык к столу, кто-то поставил раскладушку и бросил на нее одеяло. Лариэль решила ночевать при траве. Охранник у входа, молодой солдат с обмороженным носом, притоптывал валенками и думал о кухне, так что на лаборанта с ящиком едва глянул.

Януш на ходу чуть наклонил голову.

– Добрый вечер, – сказал он мягко, с легким акцентом, который так и не вытравили девятнадцать лет столицы. – Не замерзнете тут?

Лариэль подняла голову от микроскопа и улыбнулась ему. Из всего лагеря здоровались с ней по вечерам человека три, и этот лаборант с аккуратным пробором был среди них самым вежливым. Днем он подхватил у егеря мешок с травой и спросил, нашли ли, значит, звездницу, и в голосе его ей тогда послышалось участие.

– Не замерзну, спасибо. Мне много не надо, лишь бы траве было тепло.

Януш кивнул еще раз и прошел мимо. У медпункта он отдал ящик, расписался в журнале и пошел к себе.

Койка в палатке была узкая. Януш лег одетым, поверх одеяла, а ботинки поставил у койки носками к выходу, шнурки распустил и заправил внутрь. Над головой гудел брезент, где-то у кухни лаяла приблудная собака, и сон не шел. Полукровка улыбалась ему, и от этой улыбки у Януша до сих пор сводило скулы. Таких, как она, при ячейке называли материалом для санации, и Януш с этим словом был согласен целиком.

Сыворотки пока не было, это он знал точно, Лариэль только начала разбирать траву. Была трава на теплом коврике и была полукровка, которая одна во всем лагере знала, как эту траву варить. Траву можно вытряхнуть еще раз, рассуждал Януш, загибая под одеялом пальцы, но звездница растет в лесу, и егерь найдет другую. А не станет Лариэль, и трава станет бесполезной, сколько бы ее ни нашли. Мысль выходила мерзкая, но дельная. Януш лежал с ней, глядя в темноту, пока у него не заныло в затылке.

Тогда он принялся считать овец, словно ребенок.

Раз овечка. Два овечка. Три овечка.

И так, пока не заснул.