Текст книги "Лесной Дозор 6 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Вольт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16

Собирались мы впопыхах, толкаясь локтями в тесной прихожей. Наира натянула штаны прямо поверх термобелья, сунула ноги в ботинки, и полезла в шкаф за курткой, а я тем временем застегнул разгрузку и проверил пистолет. Обойма была полная, запасная лежала в нагрудном кармане, и на этом весь мой арсенал заканчивался. Автомат остался рядом с винтовкой Наиры где-то на далеком востоке, новые СоВа пока только обещал, и выезжать на дело с одной пукалкой было непривычно.

Наира пристегнула кобуру к бедру, затянула ремешок и обернулась, на ходу запихивая под шапку непросохшие волосы.

– Рассказывай толком, что там у нее стряслось, а то из ее писка я половину не разобрала.

– Ночью кто-то вскрыл шкаф и унес весь мешок звездницы, которую мы нарвали, а остальное не тронул.

– Звездницу? – Наира наморщила лоб. – Ее ж теперь месяц ждать.

Если даже Наира с ходу сообразила, что потерю не восполнить до следующей полной луны, то вор и подавно понимал, что берет.

– Вот и я о том же.

Она застегнула молнию до подбородка и прищурилась.

– А охране своей она почему не сказала? У них там солдат больше, чем больных. Пусть они вора и ловят.

– Сказала, думаю. Охрана там наверняка уже вовсю топчется.

– Ну а ты там тогда на кой ляд?

– Скорее всего думает, что шкаф вскрыл тот же, кто поджег палатки. И правильно думает.

Наира перестала натягивать перчатку и внимательно посмотрела на меня. Шкаф взломали через несколько дней после пожара, в том же городке и у той же лекарки, которую я вытаскивал из огня. Считать это совпадением мог только очень доверчивый человек, а я себя к таким никогда не причислял.

– Думаешь, он еще там? – спросила она.

– Думаю, он там живет.

У-ук все это время сидел на табуретке у двери и переводил глаза с меня на Наиру, ловя каждое слово огромными ушами. Я наклонился к нему и погрозил пальцем.

– Сидишь дома, чубрик, и стережешь. И ничего никуда ничего никому не отправляешь. Понял?

– Даже полотенце?

– Особенно полотенце.

Наира поняла о чем речь не сразу, но когда она уловила связь разговора вместе со словом «полотенце», уши у нее порозовели, и она вылетела на крыльцо первой.

Ехали мы быстро. Армейский гравиборд последней модели, который я подарил, шел у Наиры ровно и тихо, и она то и дело вырывалась на полкорпуса вперед, оглядываясь, не отстал ли я.

Всю дорогу я думал.

Хвоста за нами вчера не было, в этом я был уверен твердо, потому как привычка проверять собственную спину осталась у меня с прошлой жизни, когда по тайге шлялись браконьеры, которым очень хотелось знать, куда ходит егерь, и где он ставит свои метки. Пока мы с Лариэль лезли на обрыв, я дважды останавливался будто бы поправить рюкзак, и слушал лес, а на середине подъема нарочно сделал петлю вокруг выворотня и поглядел на следы сверху. Снег лег с вечера свежий, на таком любой шаг виден за сотню метров, и, кроме наших следов да заячьей строчки поперек склона на нем ничего не было.

Стало быть, за нами никто не ходил, и о звезднице вор узнал в самом городке. Он либо видел, как мы уходили и как вернулись за полночь, либо видел, как Лариэль разгружала мешок у себя на столе. А мешок этот светился сквозь холстину на весь лагерь, и в темноте его можно было разглядеть хоть с другого конца медгородка.

Кто в городке не спит после полуночи, я прикинул быстро. Часовые у ворот и на обходе, дежурные лекари, санитары, истопник у генераторов. Народ весь свой.

Дальше выходило еще любопытнее, потому что унесли одну звездницу. Любой воришка с нижних ярусов первым делом схватил бы все подряд, например спирт, медикаменты и все что угодно, но не какую-то траву. С ее слов оставили и сушеные травы, и вытяжки, которые Лариэль готовила. Значит, вор знал, что берет. Знал, что Лариэль травница, что из свежей травы она делает сыворотку для больных.

А эльф на этот мешок, скорее всего, и не взглянул бы, потому как я был уверен на сто процентов, что у них с травами возятся все от мала до велика, и у каждой старухи в Резервации под потолком висят пучки. И холщовый мешок с какой-то зеленью для них такая же обыденность, как для нас мешок картошки. Да и чужому эльфу пройтись ночью между палатками теперь, после той вооруженной толпы у ворот, было бы непросто. На любого длинноухого, гуляющего по имперскому лагерю в темноте, часовой посмотрел бы очень внимательно.

Выходило, что вор приехал сюда вместе с экспедицией. Охранник, лекарь или кто-то из младшего персонала, кто именно, пока было неважно. В прежней жизни я этот урок усвоил накрепко. Когда в тайге пропадал схрон с бочкой солярки, или кто-то снимал мои капканы в хитром месте, искать заезжих чужаков было бесполезно. Брал всегда свой, тот, кто знал где лежит, и с кем еще на прошлой неделе могли пить чай.

Вспомнилась мне и лыжня диверсанта, по которой я тогда дошел прямиком до нищих кварталов Резерваций. Тогда никак я уложить в мозгах не мог одну простую вещь: что имперцу в тех кварталах делать? Теперь я подумал, что сбегать туда для отвода глаз и вернуться к утру было не так уж трудно для того, кто живет в городке и знает, когда меняются часовые.

У ворот в медгородок, как обычно, стояла очередь эльфов в серых одеялах, но в глубине лагеря, у палатки Лариэль, народу собралось больше обычного. Вокруг натянули полосатую ленту, у входа переминался часовой с автоматом, а внутри мелькали фонари.

Лариэль вышла нам навстречу, едва мы спрыгнули с гравибордов. В прошлый раз она меня обняла, теперь остановилась в двух шагах, разведя руками, и вид у нее был крайне потерянный.

– Егор, я не знаю, что делать. Мы же полночи на сборы потратили. Столько трудов, и все псу под хвост.

Голос у нее не дрожал, только пальцы она сцепила так, что костяшки побелели.

– Когда заметила? – спросил я.

– В семь утра. Пришла варить, а дверца приоткрыта. Сперва решила, что сама вчера забыла запереть, устала ведь. А потом увидела замок.

Наира встала у меня за плечом, так близко, что я спиной чувствовал ее локоть, и сложила руки на груди.

– Доброе утро, – сказала она прохладно.

– Доброе, Наира. Спасибо, что приехали, – отозвалась Лариэль, кивнула ей и тут же снова повернулась ко мне.

Холодка в приветствии она, похоже, даже не заметила, голова у нее была занята совсем другим. Наира это тоже поняла, и я услышал за спиной сердитое сопение.

– Охране сказала? – спросил я.

– Сразу же. Вон они, с семи утра ходят, – Лариэль хлопнула себя ладонями по бедрам. – Все сфотографировали, замок сняли, меня два раза допросили, где я была ночью. Только ищут они вора, который за спиртом лез. А спирт стоит на месте, Егор, я им уже раз пять это повторила.

То, что спирт уцелел, видела даже она, а охрана этого упорно не замечала. Работала охрана, судя по всему, по инструкции, а в инструкции про звездницу не было ни слова. Про то, что вояки от руководства отойти боятся на шаг, я тоже знал. В этом не было ничего плохого, поскольку эти инструкции на поле боя могли жизнь спасти, но вот в таких ситуациях… с другой стороны они ж не сыщики, правильно? Правильно. Тут надо передавать дело сыскарям городским, пусть приезжают и носом землю роют.

– Пойдем глянем, – сказал я.

Часовой у входа шагнул мне навстречу и выставил ладонь. Был он молодой, румяный, с усиками, отпущенными, видно, для солидности.

– Стоять. Место происшествия, посторонним вход воспрещен.

– Дозорный Багрицкий. Я егерь, следы читаю. Дайте взглянуть, пока ваши их окончательно не затоптали.

– Специалисты разберутся. Порядок такой, сперва осмотр, потом рапорт, а потом уже кому положено.

Из палатки высунулся второй охранник, постарше, с фотоаппаратом на шее.

– Чего там, Семенов?

– Да вот, дозорный рвется.

– Скажи, пусть рапорт пишет на имя начальника караула. После обеда рассмотрим.

Наира буркнула по-эльфийски что-то про херабору и про то, куда этот рапорт можно засунуть. Я был с ней согласен целиком. После обеда от следов в теплой палатке останутся одни мокрые пятна, да и вор за это время успеет спрятать траву, сжечь ее или пустить по ветру. Спорить с часовым, который знает один устав, я не любил еще с армии, но выбора у меня не было.

– Слушай, Семенов. Ты пойми, через час тут смотреть будет нечего…

– Так-так-так! – раздалось у меня за спиной. – Товарищи охранники, давайте-ка не будем!

К нам, оскальзываясь на утоптанном снегу, спешил главврач Золотов. Пальто на нем было распахнуто, шарф волочился концом по земле, очки запотели от бега, и он сорвал их на ходу и принялся протирать о рукав.

– Пропустите молодого человека, – выдохнул он, водружая очки обратно на нос. – Он у нас по поджогу работает, под руководством Виктора Андреевича Громова лично. Вам что, Виктор Андреевич потом звонить будет и спрашивать, кто тут следствию мешает?

Фамилия Громова сработала лучше любого пропуска. Семенов покраснел еще гуще, опустил руку и отступил в сторону, а тот, что с фотоаппаратом, молча посторонился у входа. За все время знакомства я считал Золотова суетливым и бестолковым, но сейчас готов был пожать ему руку.

– Спасибо, доктор.

– Да что вы, что вы. Найдите только эту сволочь, Егор Дмитриевич. Или по крайней мере соберите всю информацию, что сможете, чтобы передать дальше, а то знаю я как вояки ищут, – покосился он. – Да, молодцы? Солдат спит – служба идет?

Вояки что-то недовольно пробурчали себе под носы, но, видимо, от того, что все тут подчинялись именно Золотову, возмущаться громче не решились.

Хотя, по логике, у солдафонов обязан был быть свой прямой начальник, который должен отдавать поручения чисто по воинской иерархии. Тут уж, как говорится, кесарю – кесарево, солдату – солдатово.

Внутри было тепло, натоплено с ночи, и пахло травами и спиртом. Высокий и железный шкаф стоял у дальней стены с дверцей, на которой вместо замка торчали два погнутых ушка. Петлю отжали чем-то плоским, монтировкой или крепким ножом, и сделали это одним рывком, судя по тому, как вывернуло металл.

Я присел на корточки и пригляделся к полу. Пол в палатке был застелен резиновыми ковриками, и у входа охранники натоптали так, что там уже ничего было не разобрать. Зато перед самым шкафом, где они, видно, боялись затоптать улики и обходили сбоку, сохранились два четких отпечатка. Вор принес на подошвах снег, тот подтаял в тепле, и вода, смешанная с уличной грязью, оставила на резине рисунок протектора, как на промокашке.

Стоял он тут долго. Носки отпечатков продавились сильнее пяток, значит, давил он на дверцу всем весом, подавшись вперед, а правая нога сдвинулась и смазала собственный след, когда петля наконец поддалась.

Контуры отпечатков налились у меня перед глазами оранжевым светом, и над ними выскочила табличка.

[???,???]

Я поморщился. Обычно пассивка над любым следом подсказывала мне, чей он, а тут Система, похоже, сама развела руками.

«И что мне с этим делать, умница ты моя? Хоть бы намекнула, человек это или эльф».

Табличка висела все так же, ехидно поблескивая вопросительными знаками, и ничего добавлять, похоже, не собиралась.

Ладно, обойдемся своим умом. Размер был сорок второй, может, сорок третий, ступня широкая, а протектор крупный, елочкой, какой бывает на зимних ботинках, что выдают на казенном складе. В таких сегодня ходили и часовые, и санитары у ворот, а на эльфах из очереди я видел войлочные чуни да обмотки. Хотя вот у рейнджеров, как я уже отмечал ранее, были похожие. У Наиры вон, например, и у меня эти берцы солдатского образца идентичные.

– Ну что? – Лариэль присела рядом, подобрав полы халата.

– Нашел, по чему идти, – сказал я и выпрямился.

Подсвеченные следы тянулись от шкафа к выходу, и на затоптанных ковриках я их больше не видел глазами, зато Система упрямо держала их оранжевыми, один за другим, поверх чужих. За порогом палатки они вышли на снег и потянулись дальше, четкие и ровные, среди сотен других отпечатков, которые мне ни о чем не говорили.

Куда приведет эта цепочка, я не знал. Может статься, вор выбросил мешок где-нибудь в сугроб за палатками, и звездницу еще удастся спасти. Может, сжег в печке у генераторов, тогда хотя бы найдется пепел. Но пройти его дорогой я мог, и грех было этим не воспользоваться.

– Наира, побудь с Лариэль, – сказал я. – И Золотова никуда не отпускайте, он мне еще понадобится.

Наира открыла было рот, посмотрела на мое лицо и закрыла его.

Я вышел из палатки и пошел по следу. Первые же двадцать шагов показали мне то, о чем я думал всю дорогу. К воротам, через которые первым делом рванул бы любой чужак, след даже не свернул. Он уходил в глубину городка, туда, где стояли палатки персонала.

* * *

Лариэль ушла из городка в начале девятого, и Януш Кавинский очень четко отсек этот момент. Шла она с дозорным, что вытащил ее из огня, и несла под мышкой свернутый коврик, а дозорный тащил на плече рюкзак и холщовый мешок, пока еще пустой и плоский. Януш как раз выносил к мусорному баку коробку из-под ампул. Он проводил их взглядом до поворота за последнюю палатку, поставил коробку ровно, углом к углу с соседней, и вернулся к себе.

Было Янушу пятьдесят два года, и девятнадцать из них он прослужил в столичной лаборатории, сначала лаборантом, потом старшим лаборантом, а потом человеком, через руки которого проходила любая пробирка. Коллеги считали его занудой и, в общем, не ошибались. Брился он каждое утро, даже здесь, грея воду в кружке кипятильником, а ботинки ставил у койки носками к выходу, чтобы по тревоге не тратить на них лишней секунды. Родом он был из Варшавы и за все годы ни разу не опоздал на смену.

О том, что он состоит в ячейке, коллеги не знали. Слово «санация» в контексте рас Януш впервые услышал лет семь назад от человека из министерства, который пришел в лабораторию с проверкой и задержался после нее на чай. Звали человека Антоном Валерьевичем, и говорил он вслух то, что Януш думал всю жизнь, только выговорить не решался. Эльфы живут много лет и за это время ничему не учатся, ничем с империей не делятся, а потом еще и протягивают Империи руку за лекарствами. Империя, по словам Антона Валерьевича, слишком долго лечила то, что давно пора было вырезать.

Бешенство, что теперь разошлось по лесу, приготовил именно он. Готовили его в подпольной лаборатории из наворованного оборудования несколько лет, через череду множества проб и ошибок, пока в один день подопытный образец, который они окрестили «нулевым пациентом», не показал все основные симптомы за сутки.

Затем Янушу пришлось окучивать жреца. При помощи Антона Валерьевича, им удалось оформить ему полугодичный «больничный» со всеми официальными справками, печатями и отметками в цифровом реестре.

Жреца пришлось уговаривать почти полгода. Старик помнил бассейн паломников таким, каким тот был до Выброса Тьмы, когда вода в нем лечила, и дети, и старики, окунувшись, переставали кашлять. Он плакал, рассказывая об этом, и Януш кивал, подливал ему чаю и раз за разом повторял одно и то же. Магия ушла из воды, но ее можно вернуть, есть средство, его сделали люди, которые любят эльфов и хотят им помочь, нужно только вылить его в бассейн в правильную ночь и никому не говорить, пока вода не оживет. Старик долго сомневался, потом молился, потом снова сомневался, а в начале зимы взял у Януша склянку и ушел к бассейну в белых праздничных одеждах. Когда в Резервациях начали болеть, а по лесу стали бродить бешеные звери, жрец все понял. Нашли его потом на дубе в лесу, как Януш узнал позже от переговаривашихся больных остроухих.

Тогда же случилась и единственная заминка. Официальная лаборатория разобралась в природе хвори куда быстрее, чем рассчитывала ячейка. Януш узнал об этом одним из первых, потому что анализы проходили через его стол, и в тот же вечер позвонил Антону Валерьевичу с уличного автомата у вокзала.

– Они узнали быстрее, чем мы планировали, – сказал он тогда и повесил трубку, не дожидаясь ответа.

Через месяц его включили в состав медицинской экспедиции, как опытного лаборанта с безупречным послужным списком.

В городке он устроился при аптечном складе, и лучшего места для него нельзя было придумать. Через его руки шли таблетки, порошки, микстуры, и никто никогда не пересчитывал за Янушем, потому что Януш не ошибался. С собой он привез две банки пустышек, отличить которые от настоящих таблеток не смог бы ни один лекарь, и раз в несколько дней подсыпал горсть в чьи-нибудь порции. Убивать он никого не собирался, это было бы глупо и слишком заметно. Достаточно было, чтобы какой-нибудь больной эльф лечился на неделю дольше, чем мог бы, а дальше, глядишь, кто-нибудь и скопытится. После каждого эльфа, к которому ему приходилось прикасаться, Януш брезгливо протирал руки спиртом.

Лариэль раздражала его больше остальных. Эльфы хотя бы не притворялись людьми, а эта ходила по городку в имперском халате, говорила с лекарями на равных, и все вокруг считали ее своей.

Полукровка.

Она и была эльфийкой, только наполовину, и Януш никак не мог взять в толк, почему никто, кроме него, этого не замечает.

Вернулись они за полночь. Януш не спал. Он вообще мало спал в последние недели, и сидел у себя в палатке над журналом, когда за брезентом прошуршали шаги. Он отогнул край полога. Дозорный шел первым и тащил на спине мешок, набитый так, что тот выпирал у него над головой, и сквозь холстину пробивался слабый белый свет, какого Януш у травы никогда не видел. Из горловины торчали стебли с мелкими светящимися звездочками на концах. Лариэль семенила рядом и что-то говорила, улыбаясь.

Он опустил полог и долго сидел, глядя на лампочку кипятильника. Дураком он не был. Полукровка возилась с травами с первого дня, ее отвары пили на всех койках, и лекари в один голос говорили, что эльфы с ними встают на ноги быстрее. Если она ради этой травы полночи лазала по лесу с дозорным, значит, трава ей нужна была позарез, и нужна для больных. Пожар, на который он потратил столько сил, обошелся городку в половину запасов, однако работа здесь снова шла полным ходом, и вот теперь эту работу собирались подкрепить целым мешком.

Януш дождался, пока дозорный уедет, в палатке у Лариэль погаснет свет, а часовой на заднем обходе дважды пройдет мимо. Часовой, которого звали ефрейтор Пахомов, в ту ночь думал о том, что ноги у него в казенных портянках мерзнут хуже, чем дома в валенках, и о том, что ему хочется чаю. А желательно с коньяком и спать. На лаборанта, вышедшего из палатки в третьем часу, он даже не оглянулся. Лаборанты ходили по городку круглые сутки, и Пахомов давно перестал их различать.

Шкаф в палатке стоял у дальней стены, и замок на нем оказался крепче, чем рассчитывал Януш. Он долго возился с монтировкой, которую взял в ящике у генераторов, пробовал подцепить петлю то снизу, то сбоку, стараясь не шуметь, и пот тек у него из-под шапки, хотя в палатке было не так уж тепло. Потом налег на монтировку всем весом. Петля взвизгнула, металл вывернуло, и дверца отошла. Лаборант замер и слушал секунд двадцать, но на внезапный звук так никто и не обратил внимания.

Януш ругнулся, прекрасно понимая, что предварительно следовало бы устроить диверсию на другом конце медгородка, чтобы оттянуть внимание, но было поздно.

К счастью для него, обошлось.

Мешок оказался тяжелее, чем он думал. Свет лез сквозь холстину, и Януш закутал мешок в старую куртку, прихваченную на всякий случай, а потом отнес к себе. Там он переобулся. Армейские ботинки, в которых он был в ночь пожара, давно сгорели в печке у генераторов, и теперь он ходил в казенных, со склада, точно таких же, как у половины городка. Поверх куртки он натянул длинный эльфийский плащ с капюшоном, купленный еще в прошлый раз у старьевщика на нижних ярусах, и вышел через дыру в заборе за складом, о которой знал только он.

Шел он долго, туда, где лес становился гуще, а снег глубже, и то и дело проваливался по колено, тихо ругаясь по-польски. Наконец он вышел к оврагу, на дне которого чернел бурелом и ни разу не ступала ничья нога. Мешок он вытряхнул вниз и проследил, как светящиеся стебли рассыпаются по снегу и уходят в щели между стволами. Сверху он сбросил несколько пластов снега, пока внизу не погасло последнее белое пятнышко.

Возвращаться прямой дорогой было нельзя. После пожара в городке появился этот дозорный, который умел читать следы, и Кавинский сам видел, как тот полдня ползал на коленях вокруг сгоревших палаток. Значит, и на этот раз кто-нибудь пойдет по следу. Пусть идет.

В прошлый раз след привел в Резервации, и в Резервациях же он оборвется сейчас.

К окраине нижних ярусов Януш вышел, когда небо начало сереть. Капюшон он натянул так низко, что видел только землю под ногами, ссутулился и пошел шаркающей походкой, какой ходили здешние старики. Уши его под капюшоном были совсем человеческие, круглые, и он знал, что первый же порыв ветра может его выдать. Потому он держался стен и теней, обходил костры, у которых грелись кучки эльфов, и ни разу не поднял головы.

Пахло здесь дымом и нечистотами. Дышать приходилось через рот, отсчитывая повороты, которые выучил еще в ночь пожара.

Кавинский спустился еще на два пролета и повернул в знакомый проход, откуда до старых руин и пустыря за ними было рукой подать. Он уже прикидывал, как обойдет городок со стороны оврага и вернется к себе еще до утренней смены, когда сверху, с лестницы, которую он только что прошел, долетел крик.

– Хватайте его!