Текст книги "Пламенев. Книга X (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Может быть, поэтому я сейчас так легко и естественно ощущал в руках эту огромную секиру. Потому что впервые почувствовал и прочувствовал, что я сам был таким же оружием, выкованным уже мной самим из нескольких удач моей жизни ударами множества тягот и невзгод?

И спустя минут десять стало понятно, что это оружие прочнее того, что выращено в теплице и обернуто драгоценным серебром.

Каждый прием Михаила, в котором он уплотнял свой Дух через особое телосложение, что жал его кристалл к пределу и делал лезвия тверже алмаза, а стены прочнее стали, стоил ему непропорционально много энергии.

Я видел, как с каждым таким приемом из его центра уходит больше, чем должно бы, как уплотнение пожирает резерв жадно и голодно. Он был гением, и он был силен, так что в обычном бою этого никто бы не заметил. Потому что обычный боец сдох бы куда раньше, чем дотянул Михаила до дна.

Но мои пламя и физика держались. После формирования Столпа четкие границы между энергиями Ядра, Кольца и Ока размылись, как минимум потому, что вся новая сила содержалась именно в Столпе. Поэтому его Дух я мог использовать на что угодно: хоть в Ядро для физики, хоть в Кольцо для пламени, хоть в Око для восприятия.

Но основа не изменилась. Я мог продолжать сражаться там, где Маг выдохся бы уже несколько раз. Разумеется, я тоже выдыхался, ведь у меня, в отличие от Наташи, не было почти буквально бесконечной энергии, впитываемой телом с той же скоростью, с какой она тратилась. Но я все-таки делал это куда медленнее Михаила.

Его рывки стали короче, кристалл вырастал медленнее, паузы между потоками удлинились, и в этих паузах он впервые начал дышать ртом. Пот выступил у него на висках и заструился по лицу, которое впервые за бой перестало выражать пустоту.

Кристалл, что он лепил теперь, выходил мутнее, без той алмазной чистоты, что в начале, а грани его плыли, словно силы уже не хватало стянуть форму до конца. Я начал навязывать свой темп. Перестал гоняться за его обманами и просто пошел вперед, сокращая дистанцию шаг за шагом, не давая ему оторваться и восстановиться, накрывая выбросами огня каждую попытку поставить опору и уйти.

Он ушел в глухую оборону, лепил стену за стеной, а я проламывал их одну за другой. Каждая стена под секирой шла трещиной от края до края, мутнела по излому и опадала, и алое пламя стекало по этим пластам, оплавляя их в труху прежде, чем они касались песка.

Всякому под куполом, и ему первому, стало очевидно: вскоре этот бой закончится.

И тогда он пошел ва-банк.

Замах я почувствовал Оком заранее – за целое мгновение до того, как он начался. Михаил собрал весь остаток, почти все, что у него еще было, в один-единственный удар.

Кристалл сошелся вокруг его посоха длинным, сверхплотным, сжатым его телосложением до предела и за предел копьем… Он метнул это копье прямо мне в грудь на скорости, на какой он не бил весь бой.

Я мог бы уйти, пусть и заплатил за это раной на боку или плече. Но не ушел, собираясь принять его лучший удар на себя, потому что считал его равным. Я должен был это сделать, чтобы потом, чем бы все ни кончилось, между нами не висело недосказанного.

Зажег весь Дух без остатка, рванулся вперед, встретил копье в лоб, взмахом подаренной секиры. Лезвие, окутанное ослепляюще-алым пламенем, встретилось с кристальным острием. Страшный, дикий удар вошел в меня, остановил и даже сдвинул назад на полметра, а в груди под доспехом что-то екнуло болью.

Но я устоял, а затем секира пересилила-таки копье-посох и вбила его в арену. Я увидел Оком, как опустели его Круги. Он почти выдохся, однако сдаваться не стал. Взмахнул рукой, создавая еще одну атаку, второй рукой притянул посох, наполненный его Духом, и снова начал отступать.

Не потому, что не был готов признать поражение, а потому, что хотел продолжать этот прекрасный бой, пока мог стоять. И я его прекрасно понимал, так что устремился следом, хотя мне этот удар тоже достался дорого: секира в руках впервые начала тянуть меня к земле.

В какой-то момент мы – Михаил, продолжающий отступать и атаковать меня кристаллами, и я, преследующий, – двигаясь по всей арене, оказались у того места, где стоял, дожидаясь конца нашей схватки, бледный Кирилл.

Михаил весь был сосредоточен на мне, не замечая ничего вокруг. Я в целом тоже, но, помня об увиденном черном пламени Кирилла, все-таки уделил ему часть внимания Ока. И как оказалось, не зря.

Между его ладоней внезапно вспыхнул темный огонь. Тот самый. Око обожгло той же маслянисто-вязкой нотой, только теперь ее было куда больше, и тянуло от нее не жаром даже, а каким-то сосущим холодом.

Воздух вокруг его ладоней задрожал и потемнел, и голубоватый свет купола в этом месте будто потускнел. Похоже, он по-тихому копил его всю драку и теперь выпускал разом в бок Михаилу, подгадав ту единственную секунду, когда тот был максимально не защищен от подобных ударов исподтишка.

В голове не было ни одной сложной мысли. Я не подумал про судью, про связь, про цену, про то, что бледный выносит сам себе приговор. Сейчас было одно короткое решение, уже принятое до осознания.

Он бьет в Михаила. Он хочет его убить. Михаил не увернется. Попадет – и Михаил мертв.

Не позволю.

Глава 10

Я бросился сам.

Кинулся всем телом наперерез, в узкий зазор между темным огнем и Михаилом, вытягивая вперед левую руку, потому что она была ближе к удару, чтобы выгадать те сантиметры, которых не хватало.

Секиру я держал за самый край древка, у пяты, на отлете, выводя оба лезвия плашмя на линию темного огня, как щит, и в последний миг окутал ее алым – всем, что у меня еще оставалось в резерве, до полной длины.

Темное встретилось с алым.

Кирилл тоже вложил в этот удар все до донышка, и после такой попытки ему все равно был конец. Оба пламени, мое и его, сошлись у моей вытянутой руки и рванули.

Свет ударил белый, потом красный, потом черный, и звук дошел до меня уже изнутри удара – толчком в кости и в череп. Меня сорвало с ног и швырнуло в сторону.

Михаила, стоявшего дальше и развернутого вполоборота, отбросило волной, опрокинув на арену, но прикрыло расстояние, и он остался почти цел. Секиру вырвало у меня из руки и унесло прочь: она ушла вверх и в сторону, звякнув о купол высоко над полем. Этот звон, чистый и тонкий, дошел до меня сквозь нарастающий в голове гул, как из-под воды, издалека. Кирилла бросило на спину, выпотрошенного дотла, без капли силы, но живого.

Потом мир качнулся и поплыл. В голове встал ровный белый гул, и секунду я не понимал, где верх, где низ, где трибуны, – был только этот гул и медленное, ватное возвращение тяжести в тело.

Алого пламени, что я держал на себе в последний миг, хватило прикрыть грудь, голову и корпус, и по ним прошло лишь жаром. Но левую руку, вытянутую навстречу удару, чтобы выгадать сантиметры, защитить было нечем, потому что все пламч с нее ушло на секиру.

Темное пламя хорошенько прошлось по ней. Оно прошло через доспех белого змея, и доспех не выдержал: чешуйки оплавились и вплавились в кожу, спеклись с ней в одно целое. Темная энергия тоже втекла в кожу, оставшись в ней.

Это было уже не то всепоглощающее черное пламя, что я помнил, и в глубину оно не ушло, осев на коже и в верхних тканях, не пробиваясь дальше. Но это явно был уже не просто ожог.

Я лежал на полу арены под куполом, гул оседал, возвращалась резь, но и я понимание главного. Михаил был жив. Я успел.

Пол подо мной закачался, хотя лежал я смирно. Сначала приподнявшись на колено, я встал, и купол поплыл, потек голубоватым по кругу, прежде чем вернуться на место. Оказывается, это не пол закачался, а я сам.

Гул в голове оседал слоями, и сквозь него с трибун накатывал другой – живой, стотысячный, ломаный на крик. По периметру чаши духовые экраны крутили одно и то же: вспышку, белую, потом черный провал, и меня, отброшенного к самому краю купола.

Комментатор частил на весь стадион, и голос его срывался:

– НАПАДЕНИЕ! НА ПОЛЕ ПОСТОРОННИЙ! СТРАЖА, НА АРЕНУ!

Они появились очень быстро. Навалились на Кирилла, вывернули ему руки за спину, вдавили лицом в пол. Он не сопротивлялся. В нем не осталось ничего, чем можно было бы сопротивляться.

С другой стороны к Михаилу спешили целители на ходу разворачивая ладони ему навстречу. Ко мне тоже подскочил кто-то со спины, развернул, начал что-то спрашивать. Я не особо слушал.

Комментатор заговорил тише:

– ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ У НАШИХ ДОРОГИХ ЗРИТЕЛЕЙ… ФИНАЛ, ПО ВСЕЙ ВИДИМОСТИ, ПРИДЕТСЯ…

Договорить ему не дали.

Голос Михаила пошел поверх комментатора, поверх гула, ровный и громкий:

– Бой не закончен.

Он нашел меня глазами через все поле.

– Я готов продолжить. – Он ненадолго замолчал. – Если готов ты.

Взгляд сам опустился на левую руку. Лучше бы не смотрел. Доспех белого змея на предплечье спекся с кожей, чешуйки ушли в мясо и торчали оттуда оплавленными краями, а сама рука от запястья до локтя горела ровным глубоким жаром.

Попробовал сжать пальцы. Пальцы шевельнулись на треть, а перед глазами зажглось белое поле боли. И все равно отказываться я не собирался.

Сверху лежал простой принцип: равному не говорят «давай в другой раз». Под принципом лежал расчет, и его я держал при себе, не пуская даже на лицо. Перенесут бой, и все может обернуться совсем плохо. Я ведь помешал Кириллу, а значит, и судье Седьмого Круга.

А если доведу сейчас и возьму свое, за победой встанет щит, какого у безродного не было и быть не могло. Был бы я цел, даже не задумался бы, продолжать или нет. Но тут…

Вдруг та часть чаши, что весь финал ревела за меня, загудела иначе – низко и зло. До них дошло раньше, чем до комментатора: Михаил вызывал на бой своего спасителя, который к тому же так пострадал в процессе, что едва стоял на ногах. Гул копился, тяжелел.

Этого допустить я не мог. Собрал остаток Духа, и голос мой лег поверх их гула:

– Не смейте! – Слово ударило по чаше, и чаша осеклась. – Не смейте судить его.

Я дал тишине расползтись шире.

– В бою бывает всякое. Наш бой не закончен, и остановил его не Михаил – остановили со стороны, чужой рукой. Продолжить хочу я. Слышите? Я. Так уважайте нас обоих и не отнимайте у меня того, за чем я сюда шел.

Чаша оторопела. Гул опал, растекся недоуменным шепотом по ярусам и стих.

Стража тем временем уже увела Кирилла к воротам, и с ним увели остальных финалистов. Кто-то из служителей поднял мою секиру, унесенную взрывом, и понес ко мне, таща по полу из-за неподъемной тяжести.

Я принял ее правой. Верхний слой стали с одной из сторон действительно оплыл и пошел черными подпалинами по обоим лезвиям, но в ладони секира держалась прежней тяжестью, и Око показывало, что внутри она цела.

Михаил подошел и встал напротив, в десяти шагах. Круги его были почти пусты, реликвия в руке висела погасшей, без подпитки. Но там, на дне, еще лежало немного: на считаные движения, на один-два честных размена.

Был бы я цел, того, что осталось у Михаила, не хватило бы ни на что: любому под куполом, кто умел видеть, было видно, что он гарантированно проиграл бы.

Но цел я не был. Левой руки у меня, считай, не осталось, секиру держал одной правой, к тому же сам блок атаки Кирилла отнял у меня весь остаток сил. Теперь сильнее был он. Очевидно сильнее.

Я перехватил секиру у середины древка, развернул оба темных лезвия к нему и встал в стойку. Левая повисла вдоль тела мертвым жаром. Михаил ждал. Расклад был против меня, и знали это оба.

– Готов, – сказал я.

– Готов, – кивнул Михаил.

– ОБА БОЙЦА… ПОДТВЕРДИЛИ ГОТОВНОСТЬ ПРОДОЛЖИТЬ БОЙ, – ВЫГОВОРИЛ КОММЕНТАТОР. – ПО ПРАВИЛАМ ТУРНИРА ФИНАЛ ПРОДОЛЖАЕТСЯ. БОЙ!

– Подожди, – произнес Михаил сразу после объявления о продолжении боя.

Посох он в боевое положение не поднял. Конец так и стоял на земле, а сам он смотрел на меня ровно и без вызова.

– Я позвал тебя продолжить не затем, чтобы сражаться, – сказал он. Голос был ясный, слышный до верхних рядов. – Во-первых, хотел увидеть, что ты ответишь.

Я перехватил секиру поудобнее за обугленное древко и стал слушать дальше, потому что слушать было важнее.

– Я шел сюда выигрывать, – продолжил он. – И сейчас, с твоей рукой, выиграл бы наверняка. – Потом помолчал. – Но я не стану. Победить того, кто принял то, что предназначалось мне, я не могу. После такой победы мне с ней не жить.

Михаил повел свободной ладонью у горла, и Дух, что нес его голос над чашей, опал. Дальше он говорил тише и лишь мне:

– Я хотел, чтобы все решилось сегодня. Не завтра, не через месяц. Сейчас. Это был наш бой. Главный и последний. Потому что подчиненному не пристало драться со своим командиром. Драться с тобой дальше я не буду. Победа твоя. – Он снова усилил голос: – Я сдаюсь!

В наступившей тишине было слышно, как комментатор сглотнул.

– ПРОШУ… ПОВТОРИТЬ ДЛЯ ТРИБУН, – в его голосе не было уверенности, что он расслышал верно. – МИХАИЛ КАВЕЛИН, ВЫ УВЕРЕНЫ?

– Уверен. – Слово ударило по дальним ярусам. – Я сдаюсь. Победа за Александром!

Комментатор молчал на удар дольше, чем молчат от растерянности. Потом голос его сорвался вверх:

– ПОБЕДА В ИНДИВИДУАЛЬНОМ ФИНАЛЕ СОРОК СЕДЬМОГО ПЛАНЕТАРНОГО ТУРНИРА ПРИСУЖДАЕТСЯ СТУДЕНТУ ВЯЗЕМСКОЙ ИМПЕРСКОЙ АКАДЕМИИ АЛЕКСАНДРУ ЧЕРВИНУ!

Купол будто прорвало изнутри. Та чаша, что весь финал держалась на одном вдохе, выдохнула разом, всеми ста тысячами глоток, и обрушила вниз такой рев, что духовые экраны по периметру пошли рябью, а пол у меня под ногами отозвался мелкой дрожью.

Рев не вставал стеной, а накатывал волнами, одна выше другой. Безродный свалил фаворита из правящего дома, гения столетия.

Сквозь рев пробивался комментатор, на ходу восстанавливая свой профессиональный тон, сообщая, что церемония награждения пройдет завтра, трансляция будет проводиться сюда же, на стадион.

А я стоял посреди этого рева, развернув секиру к человеку, который только что отдал мне бой, и держал левую руку прижатой к телу. Ревели за меня, все, а я не мог поднять в ответ ни кулака, ни головы.

Рев не стихал, но я уже плохо его слышал.

Воля держала меня стоймя ровно до объявления, до той точки, ради которой стоило стоять, и теперь, когда точка прошла, держать стало нечем. Поле качнулось под ногами.

Михаил подошел, не дожидаясь, пока до меня доберутся целители, уже снова бежавшие с дальнего края, наклонился, поддел мою правую руку и завел ее себе на плечо.

– Держись, командир, – сказал он просто. – Целители сейчас подойдут.

Я отпустил секиру, потому что уже не мог держать, зная, что ее подберут. Меня повели к воротам. Михаил так и шел рядом, приняв мой вес на плечо, рев за спиной не отпускал, а я смотрел под ноги и считал шаги до выхода, потому что считать что-то еще не получалось.

* * *

Потолок собрался первым.

Сначала был ровный гул, без верха и низа, в котором я плавал не знаю сколько, а потом гул разошелся по краям, и из него проступил потолок лазарета – уже во второй раз за два дня. Я лежал на спине и не сразу понял, что это уже не арена и не дорога к воротам, и что меня, стало быть, донесли.

Тело возвращалось по частям. Сначала вернулся затылок, тяжелый и чужой, за ним спина. Затем постепенно все остальное.

Под панелью лампы, непонятно как туда попавший, бился мотылек. Серый, мелкий, он тыкался в свет с тупым упорством, отлетал и тыкался снова, и тень его ходила туда-сюда. Я смотрел на него и в этом глупом тыканьи было что-то, что держало меня на плаву, пока голова собиралась обратно.

А когда собралась, в нее вошли мысли, которым на арене места не нашлось.

Я прокрутил бой назад, до того места, где Кирилл ударил в Михаила. Тогда, в моменте, я просто шагнул и принял. Сейчас, на койке, все разложилось по полкам.

Скорее всего, судья, внедривший в меня черное пламя, ждал, что позволю этой атаке пройти. Возможно, он пытался как-то контролировать меня в процессе боя, но я этого просто не почувствовал, так как черного пламени во мне уже не было.

В любом случае я должен был дать Михаилу умереть. И теперь тому, кто поместил в меня черный огонь, ясно, что я не подчинился его огню. А значит, с меня спросят.

Вот только если бы я понимал все это там, в то мгновение, когда Кирилл повел удар, я поступил бы так же. Не из расчета, не потому, что просчитал бы выгоду или цену. А потому что человек, который дает другому попасть под удар, лишь бы не вызвать подозрений, это уже не я.

Михаила я вытащил бы в любом раскладе, зная про последствия или нет. Это было не решение. Просто без этого меня бы не было вовсе.

Рука отозвалась тупым жаром, будто поняла, что речь зашла о цене. Она уже была очищена от чешуек доспеха, но через несколько минут после того, как я пришел в себя и это заметили санитары, ко мне пришли целители, разбинтовали конечность и взялись за ее восстановление основательно.

Их было двое: женщина в возрасте и парень, по виду немногим старше меня. Работали они в четыре руки, переговариваясь короткими фразами. Тепло чужого Духа втекало в плечо и расходилось вниз, к локтю, обходя ожог по краю и не трогая середины.

Сильнее запахло горелым. Рука выглядела плохо. Ожог шел от середины плеча вниз, темный, как пережженное дерево, и чем ближе к пальцам, тем чернее становилась кожа.

Целители работали, но, к чему все придет, я понимал уже сейчас и без них. Сила в итоге вернется. По большей части мышцы не были повреждены – пламя не дошло до них. А вот чувствительность и мелкая моторика пальцев – уже далеко не факт. И восстановительный фактор Практика на этот раз будет бесполезен. Потому что черный огонь был не просто пламенем.

Слушаться кисть наверняка будет не до конца. Всю оставшуюся жизнь. Ну, либо пока я не перейду на уровень Зерна Падмы, на котором, если верить Симонову, происходило полное телесное перерождение.

Впрочем, это не так страшно, как можно подумать. Я был правшой, так что мелкую работу в любом случае делал правой, а секиру держал всей рукой и всем телом. Да и обугленные пальцы на древке вполне смогут стиснуться с достаточной силой.

Бой это усложнит, но не более. Стиль не сломается.

Когда целительство было закончено и я ощутил, как жар и боль почти полностью ушли, руку обильно намазали мазью, снова перебинтовали и подложили подушку. Потом целители попрощались и ушли.

А после них ввалились ребята.

Первым влетел Артем, за ним Яков и остальные: небольшая палата сразу стала тесной и шумной.

– Живой! – Артем замахнулся хлопнуть меня по плечу, глянул на бинты и хлопнул по колену. – Сашка! Ты вообще понимаешь, что сделал?

– Кавелина уронил, – сказал Яков ровно, но глаза у него блестели.

– Он сдался, – поправил я.

– Он сдался заслуженно.

Спорить я не стал. Катя сунула мне в здоровую руку флягу с чем-то теплым и сладким, Наташа встала у изножья, ничего не говоря, только посмотрела так, что слова стали лишними. А потом шум опал сам собой, потому что в дверях появился еще один человек.

Евгений Железный вошел не так, как ребята. Без шума, коротко кивнув в комнату, и ребята сами подобрались. Сопровождающий вяземских команд, зам. ректора, Пятый Круг, человек, с которым я весь турнир держал ровную дистанцию и вежливую улыбку.

– Александр. Поздравляю. – Он подошел, оглядел перевязанную руку по-деловому, без любопытства. – Вы вытащили для Академии то, чего от нас никто не ждал. Вязьма этого не забудет.

– Спасибо, – сказал я.

– Я серьезно. Победитель одиночного этапа получает желание от Кавелиных. Вы уже думали, о чем попросите?

– Пока нет.

– Подумайте хорошо. Такое дают раз в жизни и не каждому. – Он улыбнулся. – Иные просят то, что можно было бы попросить и для дома. Вязьма вас подняла. Будет красиво, если и вы вспомните Вязьму. Род Железных умеет быть благодарным тем, кто думает об общих интересах.

К чему все идет, я понял раньше, чем он договорил.

– Ребята, – Евгений обернулся, все так же мягко, – дайте нам минуту. Александру нужен покой, а мне надо сказать ему пару слов от Академии.

Ребята вышли. Артем у двери оглянулся на меня, но я качнул головой, и он вышел тоже.

Когда дверь закрылась, Евгений сел на табурет у койки и заговорил тише, даже с большей мягкостью:

– Скажу прямо. – Он сложил руки. – О вас ходят разные слухи, Александр. Не всё из этого вам на пользу, окажись оно в нужных руках в нужный день. Я не хочу, чтобы дома вас встретили неприятности. Но их легко не случится, если ваше желание послужит общему делу. И так же легко они случатся, если нет.

– Какие именно слухи? – спросил я ровно.

– Разные. – Он развел ладони. – Я ведь не угрожаю, просто предупреждаю, как человек, которому небезразлична честь Академии. Подумайте.

Я подумал. Только не о том, о чем меня просили.

Было очевидно, что он имел в виду. Поводок, который мне показали еще на новогоднем балу, теперь дернули через половину планеты, проверяя, держит ли.

Отдать Железным мое желание? Ну уж нет. Но говорить это вслух прямо сейчас было глупо.

– Я подумаю, – сказал я.

– Вот и славно. – Евгений встал, снова ровный и деловой. – Отдыхайте, Александр. Вы заслужили.

Он вышел. Я опустил голову на подушку и прикрыл глаза. Почти задремал, когда в дверь постучали.

Не как ребята, и не как Железный. Один короткий стук, и дверь открылась, не дожидаясь ответа, потому что человеку, который вошел, отказывать было нельзя.

Столичный ректор. Александр Кавелин. Как выяснилось, мы оказались тезками. Он вошел один, прикрыл за собой дверь, и маленький лазарет вокруг него стал еще меньше, чем при Железном или в компании ребят. Я сел на койке, насколько мог сесть со своей рукой.

– Лежите. – Голос его был ровным, как у человека, которому не нужно давить. – Я ненадолго.