Текст книги "Пламенев. Книга X (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

При этом, чтобы те, кто участвовал в групповых, смог достаточно восстановиться для участия в индивидуальных, были введены правила.

В первом раунде сражаются те, кто записан только на индивидуальный турнир, а также те из группового, кто выбыл в одной тридцать второй или в одной шестнадцатой.

Во втором раунде – сотня лучших из первого раунда плюс те, кто выбыл на одной восьмой и одной четвертой группового. А в третьем раунде – двадцать лучших из второго плюс бойцы из четверки лучших группового тура. Поэтому мне предстояло сражаться только в третьем раунде, а до этого было еще три дня.

Наташу с самыми серьезными из всех, кроме меня, ранами, выписали вчера. Так что все уже были в наших апартаментах в академии, и я, прежде чем идти к ним, решил прогуляться по городу, чтобы очистить голову и проветриться.

Город давил спокойствием. Проспекты, гладкие, как столешница, бесшумные экипажи, идущие по ним сплошным ровным потоком, и над верхушками зданий – легкая дымка Духа. Я не торопился – идти было решительно некуда.

Михаила успел очень близко оценить в нашем предыдущем бою, и оценка была не из приятных. Дело было даже не в том, что он гений, и не в особом телосложении, хотя и то и другое было важными факторами.

Дело в том, что я уже знал, чем кончится наша следующая встреча, если она случится в финале. Топор Большого остался в прошлом, и чинить там было нечего. В финале меня выручит топор из арсенала Академии – тоже духовное оружие, но это будет не то же самое.

Стать резко сильнее за пять дней я тоже не мог. Эта дверь была заперта, и заперта мной самим. Кольцо сложилось всего ничего назад, Ядро еще оседало, центры приучались стоять вместе, и кинуться в новый прорыв так скоро, значило не вырасти, а надорвать едва схватившуюся постройку.

Симонов сказал мне про это прямо, взяв слово выдержать перерыв, и он был прав. Поспешишь сейчас – запорешь все, что будет после. Так что силы взять было неоткуда – ни снаружи, ни изнутри.

Оставалось одно: выйти и выложиться насколько хватит. Дотянуть докуда смогу, а дальше по обстоятельствам. Решение было невеселое, но твердое и правильное, а, приняв его, я перестал об этом думать, просто пошел смотреть город.

Гулял долго, бесцельно, сворачивая туда, где меньше народу, потому что от толпы за время турнира устал не меньше, чем от лазарета. Думал о всякой ерунде.

Например, что в столице совсем не пахнет городом. Ни лошадьми, ни дымом, ни едой из открытых дверей, как в Вязьме или дома. Пахло ничем – чисто, почти стерильно, и только у площадей тянуло сладким от еды, которую выдавали прямо из стенных автоматов.

В какой-то момент мостовые под ногами незаметно сменились. Гладкие проспекты остались позади, плиты пошли чуть щербатые, дома сдвинулись и потемнели, и я сообразил, что забрел в кварталы, которые здесь, должно быть, считались дном. По столичным меркам, конечно.

Заметил это, но не встревожился. Для здешних обывателей мой уровень был попросту недосягаем: кто бы ни вышел из подворотни, я снес бы его одной левой. Круг и в столице считался привилегией аристократии или их подчиненных, каковых в трущобах вряд ли водилось много. Так что я спокойно шел дальше в темнеющие переулки, как у себя во дворе.

И вот тут оно проснулось.

Внутри, под ребрами ниже Кольца что-то тихо шевельнулось – чужое, знакомое и забытое разом. Я остановился. Узнал не сразу, а когда узнал, по спине прошел холод.

Это была та самая энергия, которую я поймал от капитана латников. В бою, что казался мне давно закрытым, хотя произошел всего полторы недели назад или около того.

Тогда я решил, что их атака просто сорвалась и рассеялась. Но, похоже, она не сорвалась. Она вошла и все это время сидела во мне, только сейчас, в пустом переулке, дав о себе знать.

Я обратил на нее Око, но не нашел ничего. Око показывало мне все тело, показывало даже пыль Духа в воздухе, а эту дрянь не локализовывало, будто ее и не было, хотя я ее ясно чувствовал.

Попробовал прикинуть, что это. Сидит во мне давно и не трогает. Значит, не для вреда. Будь это оружие, оно бы сработало в бою тогда, по горячему, а не дремало днями. Стало быть, не убивать меня хотели. Тогда зачем?

Ответ нашелся сам собой: метка, указатель. Маяк, по которому кто-то меня держит на привязи, как держат бирку на лапе у птицы.

Мысль была неуютная, и стало еще неуютнее, когда энергия вдруг качнулась и потекла наружу. Я попробовал придавить ее Духом, прижать обратно. Дух прошел сквозь нее, как рука сквозь дым. Давить было нечего и нечем.

Если это маяк и он сейчас сработал, то худшее место для меня было именно в глухом переулке, где нет ни одного свидетеля. Лучше там, где толпа, свет, люди.

Я развернулся, чтобы выбираться обратно к центру, и понял, что заплутал и не помню дороги. Переулки сходились и расходились безо всякого порядка, дома стояли стена к стене.

Задрал голову, поймал над крышами зарево больших огней, указывающих на площади центра, и быстро пошел на него, а потом еще быстрее, почти бегом, держа зарево в фокусе.

Но не успел.

Чужой Дух обрушился на меня сверху и со всех сторон разом, без предупреждения: просто был воздух, и вот уже воздуха нет. Грудь сдавило так, что вдох застрял на середине и не пошел ни внутрь, ни наружу.

Ноги встали. Руки повисли. Я хотел распустить свой Дух навстречу – хотя бы прощупать, хотя бы оттолкнуться, – и не смог даже этого: мой Дух придавило внутри тела к самым центрам и держало там, как держат за горло. Я стоял посреди переулка, живой, в сознании, и не мог пошевелить ни одним пальцем.

А потом на мое плечо легла рука.

Глава 7

– Ты проиграл мальчишке Кавелину, – сказали мне в затылок.

Голос был ненастоящим. Его перекрутило магией, растянуло, сдавило, и выходило что-то гулкое, без возраста и лица, с театральной оттяжкой на каждом слове, будто говоривший любовался тем, как звучит.

– И, проиграв, ты впервые в полной мере почувствовал их власть. Власть тех, кто назначил приз, не назначив состязания. Они объявили желание, мой мальчик, но не объявили конкурса, потому что наперед знали: это желание не достанется никому. Лицемеры, циники с орлами на груди. Они улыбаются вам с трибун и держат пари не о том, кто победит, а о том, как красиво вы проиграете.

Рука на плече не давила и не отпускала, просто лежала, как печать.

– Я дам тебе шанс. Настоящий. Тот, которого они тебе не дадут. – Гулкий голос помедлил, и в этой медлительности было будто бы едва сдерживаемое удовольствие. – А за это ты будешь мне должен.

Ответить я не мог. Не мог даже разозлиться как следует, потому что злость требует воздуха, а воздуха мне не дали. Но в эту секунду, не имея другой возможности что-то сделать, я использовал единственное, что у меня оставалось работающим: посмотрел Оком через руку на того, кто стоял за спиной.

Узнать его я явно не должен был. Он об этом позаботился: задавил мой Дух, обездвижил, чтобы я не обернулся, изменил голос. Все было сделано чисто – для всякого другого.

Он только не знал, что у меня есть Око, и что Око видит куда дальше любого обычного восприятия. Я узнал его сразу, без всякого сомнения. Судья. Маг Седьмого Круга – тот самый, в ярком, с корабля.

Узнал и не подал виду ни вздохом, потому что вздохнуть все равно не мог, и потому что узнавание это было теперь единственным моим козырем, о чем он не догадывался. Я его спрятал так глубоко, как только мог.

В этот момент вторая его рука приблизилась к моей спине между лопаток.

Перед его ладонью я ощутил что-то крохотное и страшно плотное. Я чувствовал его Оком, не оборачиваясь: темный сгусток Духа размером с горошину, стянутый сам в себя до того, что рядом с ним воздух казался разреженным.

По общей силе он уступал Духу самого Мага и уступал намного, но плотность его была не сравнима ни с чем. Маленькая черная звезда, сжатая чьей-то волей. Что она такое по природе, откуда взялась и зачем, я не пытался узнать. Что-то во мне отдернуло Око прочь, и я не стал возвращаться.

Но сопротивляться все же попробовал. Я понимал, чем рискую: вгони такую плотность в живое тело против его воли, и она может прожечь изнутри, разорвать центры, спалить меня дотла. Не сопротивляться было нельзя, и я уперся всеми тремя центрами разом, стянул Дух в стену между своей спиной и его ладонью.

Это не дало совсем ничего. Разница между нами была не в умении и не в хитрости, а в уровне силы. Моя стена для него не была даже стеной: он продавил ее не заметив, как продавливают паутину рукой. Звезда медленно пошла внутрь, и медленность эта была хуже рывка. Маг вдавливал ее не спеша, ведя ладонью, в область сердца.

Первое касание было агонией. Я не знал, что бывает такая боль, что ее столько помещается в одну точку. Меня согнуло бы, я бы рухнул на землю, но рухнуть никто не дал: его Дух держал меня, не давая согнуться, прямым и открытым, чтобы удобнее было вдавливать.

Звезда прошла сквозь кожу и мясо, не разрывая их физически и все равно сжигая каждую клетку на своем пути, вошла в грудь и у сердца, у самого Кольца, начала разливаться, растекаться концентрированным жаром, занимая место, которого у меня для нее не было.

Я кричал бы, будь чем, но воздуха по-прежнему не было. Был только этот разлив у сердца да спокойная ладонь между лопаток, которая держала, не давая ничему сорваться раньше времени.

Сколько он так стоял, не знаю. Несколько секунд, может, дольше. Пока его воля держала звезду, та жгла, как клеймо, но не рвала и не убивала: держалась под его рукой смирно, будто на привязи. Он неторопливо довел дело до конца, до того места, какое наметил, и удостоверился, что вошло как надо.

А потом убрал руку.

Контроль ушел разом. Чужой Дух, державший меня в одном положении, схлынул так же беззвучно, как пришел, и я наконец рвано, со всхлипом вдохнул, как вынырнувший.

Ноги подломились, и я осел прямо на щербатые плиты. В центре моего Кольца теперь сидело чужое. Плотный темный сгусток, который я не звал, которого не просил, как и долг, который на меня повесил этот судья.

Но сейчас в первую очередь волновал вовсе не долг. Маг ушел, забрав с собой свою волю, что держала звезду смирно. И теперь, оставшись без чужой руки и без узды, эта горошина у меня под сердцем была предоставлена сама себе.

Холод плит ушел первым. Потом ушел сам переулок, серая щель неба над крышами, мокрый камень под ладонями – я не заметил перехода, как не замечаешь, в какой момент проваливаешься в сон.

Не стало ни верха, ни низа. Не стало и тела, лежащего где-то на улице. Остался только я и то, что сидело под сердцем.

Плотная темная горошина перестала жаться в точку и начала медленно разворачиваться, с тяжелой уверенностью прорастающего семени.

Я узнал ее не разумом, а нутром, тем местом, каким за два года привык чувствовать собственный огонь: это было пламя. Такое же, как мое, и в то же время вывернутое наизнанку. Не алое и не белое, а глухое и без света, жадное до всего, чего касалось. Звезда оказалась черным пламенем, которое просыпалось.

Из Кольца она пошла дальше. У Практика нет Вен, по которым гнал бы энергию обычный Маг, тело пропитано Духом ровно, и потому черное не потекло по конкретным дорожкам, а захватило все тело разом, как проступают чернила сквозь промокшую бумагу.

Оно дотянулось до тяжелой горячей сферы Ядра в животе, лизнуло его темной кромкой. Поднялось к тугому кому Ока в голове, которым я смотрел внутрь себя, и Око дрогнуло.

Первым внятным чувством за все это время был не страх даже, а тоскливая ясность: эта дрянь сожрет меня целиком изнутри, и я почти ничего не могу с ней сделать. Тянул к ней нити Духа, цеплял, пробовал стиснуть, а нити сгорали, не успев ничего сделать.

Очень быстро у меня ничего не осталось. Черное пламя захватило все, чем я являлся, не трогая пока только разум, да и то, казалось, что так будет продолжаться недолго. Сжимать стало нечем, держать нечем.

Но в тот момент, когда от меня почти ничего не осталось, из Кольца, с того места, где с самого прощания со Звездным жила Искра, вспыхнуло белое пламя. Я его не звал. Оно поднялось само, вспыхнуло пожаром до самого неба моего Я, и кинулось на черное пламя в яростную атаку, как кидается собака, защищая хозяина.

Белое пламя жгло Дух, выжигало чуждое, выплавляло все примеси и несовершенства, обращая чужой Дух в себя, пожирая, как обычный огонь поглощает поленья.

Но черное было того же корня, хотя и с почти полярным смыслом. Оно не сжигало, не вычищало и не переплавляло. Оно захватывало, разрушало и поглощало. И их силы оказались равны друг другу.

Они сцепились намертво, оба разом захватили все тело, каждую пропитанную позицию, и пошли друг по другу, белое по черному, черное по белому, не уступая ни пяди.

На стыке, там, где они терлись и давили, начало рождаться нечто третье. Огни не съедали друг друга, как я ждал. В самом их противостоянии, в трении одного о другое, рождалась новая энергия, не запятнанная ничем. Чистейший, девственный Дух.

Поначалу это было даже хорошо. Лишняя сила, нежданный ресурс, и я хватался за нее, как тонущие хватаются за брошенную веревку, чтобы восстановить пострадавшее от черного пламени тело.

Но очень быстро ее стало слишком много. Она прибывала быстрее, чем я успевал хоть что-то с ней делать, переполняла каждую клетку, и тело начало рваться под ее избытком.

Лопнуло что-то в плече, потом в бедре. Я ощутил, как рвутся связки, как с сухим внутренним треском уступает кость – не от удара снаружи, а от напора изнутри.

Деть энергию было некуда, как и наружу не выпустить, потому что я не чувствовал ничего внутри. Она была заперта во мне, как пар в наглухо завинченном котле. Котлом было мое собственное тело, и оно уже шло трещинами.

Выход остался один, и я понял его не рассуждением, а тем загнанным куском себя, который еще держался в адекватном состоянии. Только что вспоминал наставления Симонова о том, что нельзя продолжать прорывы, и решил про себя, что будущее важнее победы. Поспешный скачок сейчас мог вообще закрыть дальнейшую дорогу.

Но будущее не было важнее жизни. Между испорченной дорогой и смертью выбор не стоит. Если энергию нельзя выпустить и нельзя удержать, ее оставалось только потратить.

Я собрал все, что прибывало на стыке огней, и погнал в Ядро. В живот, в плотную горячую сферу, центр всей силы Практика – единственное место, способное принять такой напор и не лопнуть сразу. Ядро вобрало энергию, набухло, отяжелело, и из него, как и должно было по всем урокам Симонова, начало прорастать нечто новое.

Столп пошел из Ядра жестким каркасом, повторяя скелет, но максимально грубо, до предела упрощенно: вертикаль вдоль позвоночника, а от нее две ножки вниз и две ручки в стороны. Не каналы, не вены, а опора.

Его дело было не проводить, а держать. В моем случае – стянуть рваное тело в единый жесткий инструмент, который сможет выдержать буйство двух огней. И я гнал его вверх и в стороны, чувствуя, как линия Духа ложится в теле и схватывает плоть, словно скобы.

Шло оно медленно и криво, потому что контроля почти не осталось, потому что тело под каркасом продолжало рваться. Каждый новый отрезок Столпа я тянул через боль, не понимая толком, ровно он лег или вкось. Но это «медленно» было субъективным по сравнению с тем, как могло бы быть при полном контроле.

Потому что в абсолютных значениях новая структура росла чудовищно быстро. Огни давали столько энергии, что Столп, на который у нормального Практика уходили месяцы выверенной работы, рос во мне прямо сейчас с видимой глазу скоростью.

Наконец, каркас был завершен. Вертикаль сошлась с ножками и ручками в одну грубую фигуру, как нарисованный ребенком человечек, и в тот миг, когда структура встала целиком и я смог немного отвлечься, почувствовал, что огни стали слабее. Оба. Белое и черное, столкнувшись, дали мне Столп, но энергия все-таки не может появляться из ниоткуда. То, что рвало меня изнутри, ушло в каркас и застыло в нем.

В огнях энергия еще оставалась, и на самом деле очень немало. Первой мыслью было уплотнить ею то, что я только что собрал, выжать из кривого прорыва хоть немного качества, потому что настолько наспех выстроенный Столп был полон трещин и несовершенств.

Даже потянулся к нему, чтобы начать, и тут вспомнил, ради чего вообще выживаю. Если я выйду из этого живым, мне снова придется прятать статус Практика, имитируя Круг, чтобы ходить среди Магов, изображая одного из них.

А голый Столп, прямой и читаемый, выдаст меня первому же, кто заглянет внутрь. Это нужно было исправлять, к каким бы последствиям оно ни привело. Так что я развернул остаток силы не в укрепление, а на маскировку.

Столп требовалось спрятать. Но это было невозможно технически. А значит, его нужно под что-то замаскировать. Под что? Вены – единственный рациональный вариант.

У обычного Мага на уровне Сердца и тем более Круга Вены Духа становились настолько разветвленными, что при взгляде со стороны это мало чем отличалось от полного заполнения тела Духом, как у меня. Поэтому я никогда не переживал, что кто-то подловит на отсутствии Вен.

Определить, что у меня их нет, можно было только духовной «вивисекцией» – процедурой, проведение которой без веских причин было строжайше запрещено.

Но это не значило, что Вены нельзя развить. В учебниках была информация о специфической технике уплотнения Вен, суть которой заключалась в их сплавлении между собой для повышения прочности и энергопроводимости.

Я не мог, разумеется, использовать ту же технику. Но я мог использовать ее как легенду и прийти к ее результату с другой стороны. Не сплавлять Вены в более плотные и малочисленные структуры, а расщепить, разломать ровную колонну так, чтобы при осмотре она начала походить на сплавленные Вены.

Единственное: я не мог отламывать от Столпа куски. Максимум мог расщепить концы в ладонях и стопах, чтобы пропихнуть их в пальцы, но в тех зонах, где не было «концов», я не мог их создать из ничего. Так что оставалось не расщеплять, а расслаивать Столп.

Я брал единую линию Духа в руке и разламывал ее вдоль на отдельные полосы: сначала большие, а потом все меньше и меньше, заполняя пространство плоти. И каждый разлом отдавался такой болью, будто кость кололи изнутри тонким клинком.

За расщепление я платил прочностью. Каждый разлом чуть ослаблял всю структуру, делал ее хрупче там, где придется держать высокую нагрузку. Не было сомнений, что под настоящим давлением расслоенный, растрескавшийся Столп подведет меня куда раньше цельного.

Но взамен получал точность. Цельную колонну можно наполнить или осушить только целиком, а россыпь линий можно было напитать каждую по отдельности. Спорный, конечно, вопрос, было ли это полезнее для Практика, но для имитации Вен так было будто бы даже логичнее.

В конце концов я сформировал разветвленную систему из простых палок Столпа, заполнившую все тело настолько, насколько мне хватало концентрации и контроля.

Оставалось Кольцо. Я прорвался на Столп, и после такого скачка силы от меня будут ждать Второго Круга. Но и тут нашелся способ. Столп проходил сквозь все три моих центра, а также уходил в руки через те две точки под ключицами. Как раз таки через Ладу и Лелю, на которых держалась вся имитация Круга.

Дойдя расщеплением до района Кольца, я перенес тот же разлом и на него. Это была самая большая агония. Я, кажется, даже на секунду потерял ощущение себя, благо это не успело на что-либо повлиять.

Кольцо расслоилось надвое. При этом оно не стало сильнее – силу мне давал Столп, а не число колец. Но теперь вместо одного у меня были две видимые копии, обе проходящие через Ладу и Лелю, но одна смещенная относительно другой, лежащая горизонтальнее.

Внутри это было все то же единственное Кольцо, выполняющее ту же работу. Снаружи выходили два странных пересекающихся Круга, но я уже знал, что сказать, когда меня начнут обследовать.

Едва маскировка встала, я наконец оглянулся на сражающиеся огни. Вот только оглядываться было уже не на что. Два пламени почти добили друг друга в той гонке, что дала мне Столп.

На черное мне было наплевать, пусть бы и сгинуло без остатка. Но белое было другим. Последняя частица Звездного. То, что осталось от учителя после уничтожения его книжечки и прощания со всем прочим.

Перейдя на Столп, я отчасти вернул себе контроль и тут же потянулся поддержать белое, влить, удержать…

Но понял, что опоздал.

Успел лишь одно: не дать им добить друг друга насовсем. Доведя гонку до края, я разнял их за миг до взаимного конца. Черное издохло окончательно, ушло в ничто, как ему и следовало.

А от белого осталась снова искра, даже куда меньше той, что дал мне когда-то Звездный. Буквально мельчайшая единица энергии, и сложно было представить, что она могла стать еще меньше.

Использовать пламя я больше не мог. И не мог подпитать своим Духом, потому что оно было слишком хрупким и просто рассеялось бы от вливания инородной энергии. Разжечь его заново теперь можно было лишь одним способом: расти дальше и ждать, пока искра вырастет вместе со мной.

Но я не был уверен, что это вообще случится…

Радости не было никакой. Я достиг Столпа – силы, до которой обычному Практику годы пути, – и спасся от смерти.

Но сила эта пришла слишком рано, изломанным окольным путем. В каркасе остались трещины и перекосы, которые я заложил собственными руками в спешке и которые еще скажутся на всем, что предстоит строить дальше. Жизнь я выторговал у чужого огня и заплатил своим будущим, а также наследием своего учителя.

Остыв немного, понял замысел того, кто все это начал. Черное пламя было послано не убить меня, иначе незачем было городить театр и требовать долг – убить можно проще. Оно должно было меня переменить, подмять под себя, сделать своим.

Не вспыхни белое пламя в последний момент, оно бы и подмяло, ведь своими силами я бы черное не одолел. Значит, тот, кто вложил в меня звезду, будет за мной приглядывать, ждать, во что превращусь. И если узнает, что черное я не принял, а переломил, ровный театральный голос может перестать быть ровным.

Горевать над этим было бессмысленно: ни белого пламени, ни ровного пути развития, ни спокойного положения скорбью не вернуть. Я собирался жить дальше и просто однажды спалить того, кто сделал такое с наследием Звездного.

Черное пламя исчезло. И через какое-то время снаружи начало возвращаться отключенное: смутно, краем, ко мне потянулись забытый холод, тяжесть собственного тела, далекий невнятный звук.

Я еще не знал, где лежу и сколько меня тут не было. Не знал и того, что станет делать теперь тот, кто вложил в меня эту звезду и наверняка следит, оживу ли я. Но я-новый, на Столпе и без белого пламени, шел вверх, к свету, к миру, а мир шел мне навстречу.