Текст книги "Пламенев. Книга X (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5

Чаша турнирного стадиона была полна доверху, до последнего ряда под самым куполом, откуда люди на арене казались черной осыпью на сером камне. Я вышел на поле в общем строю, и первое, что меня встретило, был не рев, а свет.

Купол над ареной стоял прозрачной чашей, и сквозь него било закатное солнце, разбиваясь на гранях крыши стадиона. Барабаны молчали.

На духовых экранах стояли два герба: кристальный герб Кавелиных и стальной знак Железных. Большинство в этой чаше пришли смотреть, как столица ломает провинцию, и не скрывали этого: гул над нашей половиной поля шел низкий, нетерпеливый, жадный до развязки.

Но все же не подавляющее большинство. Больше четверти зрителей скандировали «Вязьма!», «Железные!» или и вовсе «Червин!»

Голос комментатора прокатился по пространству, усиленный так, что отдавался в груди.

– ФИНАЛ ГРУППОВОГО ЭТАПА СОРОК СЕДЬМОГО ТУРНИРА. СТОЛИЧНАЯ АКАДЕМИЯ ПРОТИВ ВЯЗЕМСКОЙ. ШЕСТЬДЕСЯТ ДВЕ КОМАНДЫ НАЧИНАЛИ, ОСТАЛИСЬ ТОЛЬКО ДВЕ.

Он перечислял что-то еще: имена, заслуги, рекорды, – и каждое имя их команды зал встречал ровным одобрением. Я уже не слушал.

Михаил Кавелин стоял чуть впереди своих, и в нем не было ничего, что играло бы на эту стотысячную чашу. Среднего роста, темные волосы, обычное лицо.

Он не разминался напоказ, не катал плечами, не смотрел в трибуны. Он смотрел на нас. На меня. Вдруг поднял руку, и в воздухе у его горла на миг собралась тонкая кристальная грань, поймала свет, дрогнула. Голос его пошел по чаше, усиленный не хуже комментаторского.

– Саша, – он назвал меня по имени, как знакомого, – один на один. Ты и я, отдельно от команд. Согласен?

Чаша на секунду притихла, поняв, что происходит что-то сверх программы. Я шагнул вперед, чтобы меня тоже было слышно, и Дух понес мой голос к экранам.

– Согласен.

– Тогда так, – он опустил руку, грань растаяла, – выиграю я наш бой, и финал берет моя команда. Выиграешь ты – финал ваш. Чисто, без шестерок.

Я качнул головой.

– Нет.

Над чашей прошел шорох. Михаил впервые чуть приподнял бровь.

– Нет, – повторил я. – Я не стану решать за них. Они весь год шли к этому финалу, и я не отниму у них бой ради того, чтобы свести все к нам с тобой. Хочешь один на один – я выйду один на один. Но финал пусть берут на поле все.

Несколько секунд он смотрел на меня молча, и я не понял, чего было в этом взгляде больше: досады или уважения.

– Хорошо, – сказал он наконец и отвернулся.

Бойцы разошлись. Их шестеро уходили вправо, наши шестеро забирали влево, и между двумя группами оставалась пустеющая полоса, вдоль которой мы с Михаилом пошли навстречу друг другу, к середине, где нам предстояло сражаться вдвоем.

Я снял со спины топор, привычно пустил по лезвию первую тонкую нитку алого.

Судья поднял руку, и обе стороны поля сорвались разом.

Старта шестерок я не видел целиком: в ту же секунду на меня шагнул Михаил, но поле чувствовал спиной и затылком, всем тем плотным теплым давлением, что сидело у меня в голове и умело смотреть туда, куда не доставал глаз.

У наших все пошло по схеме Наташи – по той, что она расчертила накануне. Виктор встал на колено, развел руки, и из пяти его духовых пистолетов, которые для него держала Наташа, тугими прямыми струями хлестнула вода. Не во врага, а в кристалл, которым Кавелины уже начали растить перед собой стену.

Вода неожиданно точно (и снова я поразился его навыкам в бою именно против кристаллов Кавелиных) вскрыла кристалл там, где он только рос, не давая ему схватиться целиком.

Ян действовал на упреждение: от его стоп по песку разбежались темные нити, оторвались, встали и ударили с тех сторон, откуда никто их не ждал. Артем резал поле, гнал из-под песка каменные гребни, ломал Кавелиным линию, заставляя их рвать строй. Его земля была куда слабее кристаллов, но зато он мог растить ее намного быстрее и масштабнее. И в эту рваную, вскрытую брешь входила Наташа и давила.

Все это я успел поймать одним длинным взглядом поверх плеча Михаила, и это была картина, которую стоило бы запомнить: шесть наших, сцепленных в одно, как кулак, и шесть столичных, которые дрались хорошо, грамотно, каждый по отдельности сильно, но врозь.

Кавелины были не слажены. Весь турнир их тащил один Михаил, и без него они оказались просто шестью сильными бойцами, не привыкшими стоять плечом к плечу. Старт был наш.

А потом на меня обрушился кристалл, и пространство сузилось до одного человека.

Михаил просто повел рукой, и из арены под моими ногами с сухим скрежетом целым частоколом выросли кристальные шипы. Я ушел коротким шагом вбок и тяжело, по широкой дуге рубанул туда, где он стоял.

Лезвие с алым пламенем по кромке прошло сквозь воздух: его там уже не было. Он сместился рывком, оттолкнувшись от кристальной ступени, которую вылепил себе под ногу за полмгновения до того, оказался у меня за плечом. А оттуда в спину мне пошла гроздь летящих лезвий – тонких, прозрачных, бритвенно-острых.

Я развернулся всем корпусом и принял их на броню и на плоскость топора. Большую часть. Два или три прошли под чешуйками доспеха и остановились, лишь войдя в тело. Благо вошли неглубоко, и я почувствовал, как тепло потекло по кисти.

Пламя на лезвии толкнул чуть гуще, рубанул по ближней грозди, и кристалл там, где его лизнул огонь, помутнел, треснул и осыпался пылью. Пламя и правда крошило кристалл лучше всего на свете. Это было единственное, чем я мог его доставать, и я держался за это.

В ближнем Михаилу было неудобно, и я понял это с первых же разменов. Оружия у него не было, и все его искусство жило в дистанции, в том, чтобы лепить из ничего кристальные стены, опоры, копья, держа меня в трех шагах.

Стоило подойти вплотную, и его ритм сбивался: ему приходилось ставить кристалл наспех, грубо, под самый нос. Я давил шаг за шагом, навешивая удар за ударом, заставляя его отступать и латать защиту впритык.

И все равно с первой же минуты понял, что бой проигрышный.

Понял не умом, а тем же давлением в затылке, которым читал поле. Я доставал его, гнал его назад, заставлял потеть, и при этом ясно чувствовал, что он бьется не на пределе. Что между используемым и тем, что у него есть, лежит запас, и запас этот велик.

Я работал в полную силу того, что мне позволено было показать: алым пламенем, Оком, Ядром – всем, кроме того единственного, чего показывать было нельзя. А он держал ровный темп человека, у которого еще не кончились ходы. Тройное ядро против Третьего Круга – это все-таки был неравный бой.

И сверху был его гений, который читал меня раньше, чем я заканчивал движение. Мне было нечего ему показать. И тогда я сделал то, что делал всегда, когда грамотный бой оказывался проигрышным.

Бросил защиту и пошел в размен удара на удар.

Это было неграмотно, и я это знал. Стиль, где забываю про оборону, прусь вперед и встречаю телом и броней все, кроме самого тяжелого, лишь бы достать самому, был не только крайне рискованным, но и максимально нерациональным.

Но за спиной у меня была выносливость Практика и очищенное тело, которое держало то, от чего обычный Маг сложился бы на раз-два. Эта выносливость не раз вытаскивала меня из ям, в которые загоняла жизнь.

Я перестал уходить от его лезвий. Начал принимать их на броню, шагал сквозь них и бил, бил, бил, навешивая алым по любой грани, что он успевал поставить, не давая ему ни секунды чистой дистанции.

Зал это почуял. Гул над чашей переломился, поднялся выше: до них доходило, что выскочка из провинции не падает, а лезет. И лезет зло.

Михаилу стало труднее. Я это видел: размен ломал ему рисунок – в ближнем его искусство буксовало, и он впервые начал тратиться всерьез. Но он по-прежнему был гением, а гении не растеряются.

Он перестал убегать по прямой, начал уходить рывками с кристальных ступеней, что вырастали и осыпались под ним за миг, ставил между нами короткие глухие барьеры, чтобы выгадать полшага, и точно контратаковал из-за них.

Один такой контр вошел мне под ребра кристальным клином, и я услышал, как внутри что-то хрустнуло, и при дыхании чувствовался прострел. Другой клин разорвал броню на бедре. Я сделал шаг. Каждое его попадание стоило мне крови и боли, но я знал, чем плачу и за что, и не собирался жаловаться на цену.

В этот момент где-то слева, за пеленой своего боя, уловил перемену в шуме шестерок и на долю секунды поднял глаза.

Кавелины нашли ритм. Без Михаила, врозь, они долго не складывались, но они были столичными бойцами турнира, и в итоге опыт и талант взял свое: двое стянулись спинами, прикрывая друг друга, третий пошел в обход, и наш кулак, такой ровный на старте, начал вязнуть.

Ростислав, второй после Михаила, лепил перед нашими целые гроздья лезвий и рвался рывками, как уменьшенная тень своего капитана; Лев, латник, стоял живой стеной и не пускал к себе никого.

Наших начали теснить. Наташа выровняла было, взлетев на двух своих парящих клинках. Ударила сверху, наливая двуручник весом в миг удара, и проломила одну связку, но другую тут же стянули заново.

И тогда я снова поймал краем Ока то, чего не понял. Виктор продолжал стрелять, но вдруг из его пистолетов хлестнула не водная магия, а пламя. Золотое пламя.

Я увидел его на долю мгновения, между двумя ударами Михаила. Чистое золото. И там, где оно касалось кристалла, кристалл не мутнел и не просто крошился, как от моего алого, а вскрывался насквозь, разом, будто его не было вовсе.

Дальше я не мог смотреть, но слушал комментатора, очень удачно тоже сосредоточившегося на новой магии Виктора. Он перевел стволы, ударил одной длинной золотой плетью поперек, и три кавелинских построения, которые ребята не могли проломить, рухнули за один проход. Их строй вскрылся.

Наши вошли в брешь и троих столичных вынесли почти разом: Ян свалил одного тенями со спины, Яков – второго в упор, Наташа – третьего сверху. Шестеро стало тремя.

Но Виктор?.. Я не понимал, что вижу. И, что было важнее, судя по лицам наших, по тому, как в тот миг дернулась Наташа, как застыл на полушаге Артем, этого не понимал никто. Виктор был Магом воды, мы все это знали. Откуда взялось это золотое пламя?

Однако оно иссякло так же внезапно, как вспыхнуло. Залпы золота захлебнулись, погасли, а сам Виктор качнулся, осел на пятки и завалился набок, выронив пистолеты, пустой до самого дна.

Что бы это ни было, оно выпило его досуха за один разменный отрезок. Наших осталось пятеро на ногах против троих. Но от такого поворота оставшиеся трое Кавелиных вошли в неистовство.

Я выхватывал все это кусками.

Бой, до того еще хоть как-то расчерченный, рассыпался в хаос, в свалку, где каждый бил во все, что двигалось. И в этой свалке один из них, у кого еще держался полный кристалл, сделал то, чего на турнире делать так-то нельзя.

Он собрал длинный граненый клин и послал его не туда, куда бьют, чтобы вывести из боя. Послал в грудь и лицо. Осознанно. В Катю.

Я услышал короткий, оборвавшийся вскрик, который ни с чем не спутаешь. Катя ушла на рефлексе, использовав молнию, чтобы подстегнуть свое движение. Ушла достаточно, чтобы клин не вошел туда, куда метил, но недостаточно, чтобы уйти полностью: грань распорола ей плечо, вторая – скулу, и она упала на колено, зажимая лицо.

На экранах над чашей это показали крупно, во весь рост, и стотысячный зал ахнул разом. Яков заревел.

Этот низкий, нутряной звук без слов я тоже знал и знал, что сейчас будет. Яков бросил всякую защиту, как бросил ее я, и кинулся на того, кто ударил Катю, в лоб, напролом. От его натиска Кавелин попятился и впервые за бой ошибся.

Ян довершил: его тени уже стояли вокруг, и одна из них перехватила отступающему руку, сложив ее в локте не туда, куда сгибается рука. Я услышал сухой треск и крик, и кристалл осыпался с переломанной кисти пылью. Осталось двое.

Но и нам это стоило немалого. Пока Яков и Ян ломали одного, латник достал Наташу: ее стальной доспех, который весь бой ускорял ей маневры, поймал тяжелый граненый таран в бок, и кристалл вошел глубоко в сталь. Она устояла на ногах, но левая рука повисла, и парящие клинки просели к земле. Было очевидно, что она уже не продолжит.

Две группы стачивали друг друга в труху. На поле уже почти не осталось целых: Виктор лежал, Катя на колене зажимала лицо, Артем держался, но сильно хромал, Наташа с одной рукой, Яков с рассеченным плечом. У Кавелиных на ногах оставалось всего двое, но они были относительно более целыми.

В моем бою за это время накопился свой перелом. Михаил отступил на полшага дальше, чем отступал прежде, разорвал дистанцию, которую я весь бой не давал ему рвать, и встал. А я почувствовал, как меняется его кристалл.

Он перестал лепить быстро и текуче, как лепил до сих пор. Замедлился, собрался, и новый кристалл рос иначе: медленнее, плотнее, тяжелее. Я видел Оком, как обычная прозрачная грань темнеет до густого, почти черного блеска, как уплотняется до того, что начинает гнуть свет вокруг себя.

Это была не просто другая фигура, а другая прочность. Это было особое телосложение. Мне, конечно, было грех жаловаться, но этот парень явно выбил генетический джекпот.

Я ударил в свежий темный барьер, что он поставил между нами. По привычке, с алым пламенем на полную, тяжелым навесом сверху. Топор пришел всей своей массой, всем разгоном, и алый огонь лизнул грань.

Но грань не осыпалась.

Топор отскочил. Лезвие, которое весь бой крошило его кристалл в пыль, ушло в сверхплотную форму, как в наковальню, и спружинило назад, вернув мне в руки и плечи всю отдачу.

Алое пламя держалось на кромке, жгло, но не вгрызалось, потому что эта плотность была уже выше того, что я мог взять пламенем на предельной мощности. Интрига кончилась ровно здесь. Единственное, чем я доставал его весь бой, перестало работать.

Михаил не дал мне время на то, чтобы это переварить.

Он вылепил из этой новой плотной формы копье. Не гроздь тонких лезвий, какими сыпал прежде, а одно большое кристальное копье, темное, тяжелое, в рост, и послал его в меня одним прямым выпадом.

Я понял в момент, когда оно сорвалось, что не успеваю уйти. Понял это всем телом и сделал единственное, что оставалось: вскинул топор поперек, плашмя, всей широкой плоскостью лезвия в блок, подставил под удар сорок килограммов железа и встретил копье ими.

Сверхплотный кристалл пробил топор насквозь.

Увидел я это близко, на расстоянии буквально вытянутой руки. Темное острие вошло в плоскость лезвия и прошло его, как прошло бы доску. Железо лопнуло.

Топор, служивший верой и правдой два года, лопнул в моих руках, разлетелся, и осколки железа, выбитые из моего же оружия, хлестнули мне в грудь и в лицо. Я почувствовал, как несколько коротко и горячо вошли в скулу, в лоб, в щеку, как один прошел вскользь у самого глаза.

От удара меня отбросило на шаг и развернуло. Само копье, потеряв в топоре часть хода, ушло мне вдоль ребер, не пробив броню насквозь, но добавив к сломанному ребру еще одно.

Я устоял. Остался в сознании, остался на ногах, удержался, но в руках у меня осталось только топорище, концентрация была сорвана, глаза заливала кровь. Я стоял и смотрел на Михаила, а он смотрел на меня, опустив руку, и больше не атаковал, потому что атаковать было уже не нужно. Он это видел.

Голову я повернул к нашим, но раньше, чем увидел их самих, увидел экраны над чашей. Комментатор как раз показывал зрителям то, что простым глазом из трибун было не разобрать.

Пятеро искалечены и лежат на полу арены без движения либо стоят на коленях, не в силах встать. Один Ян выглядел нормально, хотя и стоял, шатаясь, будто его можно сдуть взмахом руки. У противников при этом лежали все шестеро. Так что на бумаге, чисто по числу, ребята победили.

Вот только напротив меня стоял Михаил Кавелин, совершенно целый. Я разжал руку и уронил обломок топора в песок.

– Мы сдаемся, – сказал я, и эти слова прокатились по всей стотысячной чаше.

Комментатор объявил победу команды столичной Академии, и чаша взорвалась, но в этом реве я уже почти ничего не различал. Не было ни чувства стыда, ни злости. Я видел исход с первой минуты и шел до конца не потому, что верил в другой вариант, а потому, что иначе не умел.

Поле после финала пустело долго. Большую часть участников с него уносили, а не уводили. Многие были без сознания. Награждение, как объявил комментатор, будет общим в самом конце, после индивидуального этапа. Тогда же раздадут и медали, и звания. Сейчас всех уносили лечить.

Шел я сам, и это было почти роскошью на фоне остальных. Ребра простреливало на каждом вдохе, бедро жгло, лицо саднило, но ноги несли, и я успел дойти до ворот прежде, чем меня кто-то подхватил под локоть.

У самых ворот меня нагнал Михаил и остановился рядом.

– Чисто дрался, – сказал он и продолжил без перехода: – Тебе повезло, что мы отложили наш спор до личного турнира.

Я посмотрел на него. Кровь подсыхала у меня на скуле и стягивала кожу.

– Повезло, – согласился.

– Не обольщайся этим. – Он смотрел ровно, без злорадства, и оттого слова весили больше. – Там не будет иначе. Запомни сегодняшнее.

Он чуть наклонил голову, не то прощаясь, не то ставя точку, повернулся и ушел к своим.

Я нашел взглядом Яна. Он стоял у стены лазаретного навеса целый, но пустой до самого дна. На экране показали повтор его финального трюка. После того как все наши попадали, они с латником должны были вынести друг друга, но Ян в последний момент просто растворился, уйдя в собственную тень, пропустил последний таранный удар сквозь себя, как сквозь дым. Но этот прием, похоже, выжал его досуха.

Я подошел и поднырнул ему под руку.

– Идем.

Он не стал спорить, что само по себе говорило, до чего вымотан. Оперся на меня, и мы кое-как пошли вместе: мимо носилок, под навес, где пахло мазью, кровью и тем особым горьким составом, каким на турнире останавливают духовые ожоги.

Нас быстро обступили и начали усаживать на соседние с ребятами койки. И я только теперь в полной красе увидел цену сегодняшнего вечера.

Кате отняли руку от лица, и я увидел рассечение наискось через скулу – длинное, глубокое. Целители его залечат, но лицо – очень чувствительная зона со множеством микромышц, и у нее, скорее всего, останется шрам. Плечо уже забинтовали.

Рядом с ней сидел Яков, тоже с рассеченным плечом. У него рана была куда серьезнее: судя по всему, дошло до мышц, и такие травмы восстанавливались куда дольше.

Наташу уложили набок. С нее снимали пробитый доспех, отгибая разваленную сталь, а под сталью на боку наливался темный кровоподтек, и левая рука лежала вдоль тела неживой плетью.

Виктор пришел в себя: его подняли, посадили, отпоили чем-то из глиняной плошки. Но он смотрел в одну точку перед собой пустым тяжелым взглядом. Артем сидел поодаль, привалившись к столбу, держался за надорванную ногу и зыркал по сторонам, проверяя, все ли свои на месте.

Живы были все. Целы настолько, насколько можно остаться целым после такого финала, и это, по совести, было куда больше того, на что я имел право рассчитывать.

Яна тоже приняли, уложили, и затем, наконец, подошли ко мне. Помогли снять доспех, обработали раны, перевязали грудь, зафиксировав сломанные ребра. Целительница, немолодая, с короткими сильными пальцами, повернула мое лицо к свету и оглядела, не охая.

– В глаза не попало, – сказала буднично. – Везучий. Сиди смирно.

Минут пятнадцать она доставала из меня железо. Мелкие, рваные осколки моего собственного топора, по одному, пинцетом. Каждый отпускал короткой жгучей точкой, и каждый она бросала со звяком в металлический лоток. Звяков набралось много. Потом в ход пошла холодная, остро пахнущая мазь, а поверх нее перевязка – наискось через пол-лица. Под ней саднение наконец начало стихать.

Сидел я смирно, как велели, и смотрел на свои руки, в которых утром был целый топор, а теперь не было ничего. Но думал не о топоре, и не о проигрыше, который уже улегся во мне ровным камнем. Не о словах Михаила про индивидуальный турнир, хотя они стоили того, чтобы о них подумать.

Я думал о золоте.

Глава 6

Палату в лазарете Академии нам дали общую. Это, как и зал, и лучшие целители, шло тем же списком привилегий. Нас оставили вместе, в большой комнате под высоким потолком, с койками вдоль стен. Кому это придумали в утешение, я не знал, но угадали верно. Лежать порознь после такого было бы хуже всего.

Духовые лампы под потолком держали ровный неяркий свет, без теней по углам, и от этого света палата словно стояла вне времени. Остро пахло той же мазью, что мне положили на лицо, и горьким составом от ожогов, а поверх всего тянуло слабым духом благовоний, которыми столичные окуривали, кажется, все подряд.

Катю уложили у окна, пристроив руку на отдельную подушку. Шов наискось через скулу темнел на бледном лице ровной ниткой. Яков сидел на краю ее койки. Плечо ему наконец стянули, и он держал руку на перевязи, чтобы не тревожить, и не уходил.

Наташа лежала на боку здоровой стороны, и левая рука ее также не слушалась. Артем привалился к спинке своей койки, надорванную ногу вытянул прямо и время от времени трогал ее ладонью, будто проверял, на месте ли.

Виктор сидел на койке, держал в руках ту же глиняную плошку, что под навесом, и пил из нее медленно, по глотку. Цвет к его лицу возвращался, но не полностью, и взгляд еще терялся в пустоте.

Никто не говорил. Тяжесть проигрыша лежала на нас, и каждый, я видел, ворочал ее про себя, перебирал свой бой, искал, где можно было иначе. Дело это было знакомое и пустое, но все равно никто не мог не перебирать.

Артем сломал тишину первым, как ломал обычно.

– А все-таки, – сказал он в потолок, ни к кому, – я тому здоровому с молотом ребро сломал. Если бы не трибуны, был бы такой хруст слышен!

Он осторожно повел плечом и поморщился.

– Твое было третье, – не открывая глаз, отозвалась Наташа. – Первое ему Ян сломал.

– Ну и ладно. – Артем не смутился. – Зато громче всех.

Я хмыкнул, против воли, и не я один: Катя у окна тихо фыркнула, Яков мотнул головой, и даже у Наташи дрогнул угол рта, хоть глаза она так и не открыла. Тяжесть не ушла, но сдвинулась, впустила воздух, и стало можно дышать.

– Второе место, – сказал я больше себе, чем им, и обвел взглядом всех по очереди. – Во всем турнире. Из скольких команд?

– Из шестидесяти двух, – сказал Ян, не поднимая головы.

Он всегда знал такие цифры.

– Из шестидесяти четырех. – Я кивнул. – Ни одного Второго Круга на всю семерку. И второе место на всю планету. Хватит, ребята, грустить. Это такой результат, которым надо гордиться и рассказывать внукам.

Это была правда, и доходила она медленно, сквозь усталость.

– А проиграли мы Кавелиным, – добавил я. – Михаилу, гению раз на сто лет, вместе с правящей фамилией и всем, что за ней. Такому проиграть не стыдно.

Помолчали.

– Вить, – сказал Артем, и прежней легкости в голосе у него уже не было, – а что это было-то? Там, под конец. Не вода ведь.

Виктор не ответил сразу. Допил, что было в плошке, поставил ее на тумбу рядом и какое-то время смотрел на свои ладони, будто решал не что сказать, а сколько.

– Не вода, – сказал он наконец. – Золотой огонь. Или, как его еще называют, солнечный.

– Я думал, у тебя одна стихия, – сказал Яков. – Чего ж ты молчал? Чего водой плескался, если у тебя такое в рукаве?

– Две стихии вообще редкость, – вставила Катя. – Но и редкость эта без толку чаще всего. Сильную держишь, слабую забрасываешь, потому что распыляться глупо: лучше одну довести до ума, чем две до середины. Так что если у тебя вторая сильнее первой, – она посмотрела на Виктора прямо, – то ты делал ровно наоборот. Зачем-то.

– Зачем-то, – повторил Виктор и кивнул, соглашаясь не с насмешкой, а с самим вопросом. Помолчал, явно думая, с чего начать, и начал не с золота, а издалека: – Вы про род Соколовых что-нибудь слышали?

Мы переглянулись. Это была фамилия Виктора, но я всегда думал, что он безродный, как и я.

– Род этот, – сказал Виктор, видя, что никто не отвечает, – очень старый. Обитает на другом конце планеты, далеко отсюда. У Соколовых свое владение, в дела планетарной политики они не лезут, со своей территории почти никогда не выходят, и о них тут потому почти не помнят. А зря. Соколовы Империи нужны для одного. – Он чуть поднял подбородок в сторону окна, за которым, под одним с нами небом, спала столица. – Они узда. На вот этих.

– На Кавелиных? – Артем недоверчиво хмыкнул. – На правящий род?

– На правящий род. – Виктор сказал это ровно, как говорят давно известное. – Кавелины правят планетой, но и над правящими кто-то да стоит. Случись Кавелиным однажды захотеть слишком много, выйти из-под власти Империи – на этот случай и держат Соколовых. Чтобы было кому прийти и поставить на место. Соколовы не подчиняются Кавелиным или наместнику. Они вообще никому не подчиняются, кроме императора. Кавелины им не указ, но и они Кавелиным без настоящего повода не указ тоже. Так оно и стоит ровно, пока никто не качнул.

Я слушал и складывал факты про себя. Турнир, на котором мы дрались, чтобы взять второе место и порадоваться, был для кого-то полем, где сходились силы, рядом с которыми наша семерка весила не больше блохи. Под ребрами знакомо потянуло – тем же, чем тянуло утром, по дороге в ректорский кабинет: я опять забрел не в свой размер.

– А золото при чем? – сказал я.

– Золото и есть наша магия. – Виктор повел кистью, и в воздухе над ладонью на миг качнулась маленькая, неяркая золотая искра и тут же погасла; даже на нее у него едва хватило сил. – Родовое пламя Соколовых. Заточено оно против одного: против кристалла. Пламя вообще крошит кристалл, любое, это вы и сами видели. А наше солнечное – лучше всякого. Одно под другое, как ключ под замок. Потому я тебе тогда и сказал, Саша, чтобы ты против их корки бил жаром, а не сталью. Я знал, о чем говорю.

Я кивнул, не прибавив ничего лишнего.

– Так чего ты молчал-то? – не отставал Яков.

– Родовое пламя нельзя жечь на публике без разрешения рода, – сказал Виктор. – Просто нельзя, и все. Тем более я не из тех, кому могут пойти навстречу и сделать поблажку. – Он усмехнулся, коротко и невесело. – Я из мелкой побочной ветви, дальней. Какое-то время назад произошло… кое-что. И меня вовсе изгнали. Изгнанник, отщепенец, как ни назови. Из рода вышел, но фамилию и магию мне оставили. Только с одним условием: пламя держать в ножнах. Поэтому я и ушел в воду. Загонял себя в нее как можно глубже, чтобы не сорваться на то, что нельзя. Держался от своего пламени подальше, как от края.

– А теперь ты засветился, – сказал я.

– Ага. – Виктор смотрел в потолок, спокойно. – На сто тысяч человек и на духовые экраны. Этого они не простят, – он повел плечом, – придут и заберут.

В палате стало очень тихо.

– Заберут – это как? – осторожно спросил Артем. – Это что значит?

– Не убьют, если ты об этом. – Виктор сказал это почти мягко, догадываясь, о чем тот думает. – Соколовы своих, даже бывших, не режут за такое. Но и учиться в Вязьме мне больше не дадут. Заберут, отправят служить, куда укажут, и спрашивать не станут. Может, на Стену. А может, еще куда. И придут уже скоро. – Он перевел взгляд с потолка на нас, обвел всех, не торопясь. – Так что это вы со мной сейчас, считай, последний вечер сидите.

Никто не нашелся что сказать.

– Тогда зачем, – выговорил наконец Яков, и в голосе у него была не злость, а что-то вроде обиды за Виктора на самого Виктора, – если все равно проиграли? Ты-то чего себя на это разменял?

Виктор посмотрел на него, и впервые за весь разговор в его ровном лице что-то слегка сдвинулось.

– Чтобы не легли так позорно, – сказал он. – Я видел, к чему идет, видел, что нас сейчас разложат всухую, без единой их раны, на глазах у всех. И мне это было не по нутру. Захотелось один раз ударить так, чтобы они пошатнулись, чтобы у них тоже потекла кровь и чтобы все сто тысяч это видели. И оно того стоило. Проиграть можно по-разному. – Он откинулся на подушку, видимо, истратив последние силы на разговор. – Я выбрал, как хочу проиграть.

Спорить с этим было незачем, да никто и не хотел.

Целители заходили утром, осмотрели, перевязали заново кого надо и ушли. К полудню в палате большинство уже оклемались. Наташа поднимала левую руку до половины и хмурилась, что не выше, Яков ходил от окна к двери и обратно, разминая плечо. Возвращалось понемногу обычное, и мы почти забыли за этим обычным про вчерашнее.

Виктор не забыл. К вечеру он неторопливо собрал в свой небольшой чемодан немногое, что у него было, и сел на застеленную койку поверх одеяла. Одетый, готовый, и стало ясно, что он прощается.

– Я не буду тянуть, – сказал он, и мы все повернулись к нему. – Придут за мной не сегодня завтра: может, ночью, может, под утро. Будить вас ради этого я не дам и сцен разводить не стану. Поэтому давайте сейчас.

Он встал и подошел к каждому, простившись с каждым отдельно, без речей. Яков крепко пожал ему руку своими двумя, и долго не отпускал, но сказал только: «Держись там». Артем явно хотел было пошутить, как привык, открыл рот, но шутка не пошла, и он вместо нее просто неловко обнял Виктора за плечи и тут же отпустил. Катя сказала ему что-то совсем тихо, и Виктор кивнул. Наташа подала здоровую руку и держала его взгляд ровно, по-командирски. В этом ее ровном взгляде прощания было не меньше, чем в любых словах. Ян просто наклонил голову на свой манер, и Виктор наклонил в ответ – им двоим, кажется, и этого хватило.

Дошел он и до меня.

– Береги их, – сказал негромко, так, чтобы слышал я один. – У тебя получается. Лучше, чем ты сам думаешь.

– Может, еще свидимся, – ответил я.

Потому что хотелось, чтобы это было правдой, а не потому, что верил.

– Может, и свидимся. – Он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни горечи, ни особой надежды. – Мир хоть и большой, а тесный.

Он убрал чемодан под койку, обвел взглядом нас всех разом и лег поверх одеяла, не раздеваясь, лицом к стене. Больше в тот вечер он не сказал ничего, и мы тоже примолкли. Долго еще никто не гасил лампу, будто, пока горит свет, за ним не придут.

* * *

Я проснулся раньше всех, по привычке.

Койка Виктора у дальней стены была пуста. Чемодана не было. Судя по всему, его забрали тихо, среди ночи, как он и сказал. И никто из нас не услышал.

* * *

Заживало на мне быстро, как всегда. На третий день после финала группового этапа меня уже выписали. Тем временем уже вовсю шли бои индивидуального этапа, но благо я ничего не пропускал, отлеживаясь.

В отличие от групповых боев, где было адекватное количество команд, на индивидуальный записалось в общем счете около шестисот человек, и проводить классические бои по турнирной сетке было бы слишком долго. Поэтому формат выбрали другой.

Свалка. Все против всех. В четыре раунда. Первый раунд оставлял сотню. Второй двадцать. Третий семь. И уже эти семеро сходились в финале.