Текст книги "Пламенев. Книга X (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Когда все закончилось, распорядитель объявил то, к чему весь день шло. Голос его, усиленный, прокатился по чаше. Финал группового этапа турнира пройдет через выходной, послезавтра вечером, чтобы обе команды успели подлечиться. И сойдутся в нем мы, вяземская семерка, и команда столичной Академии под началом Михаила Кавелина.

* * *

Я проснулся раньше всех, по привычке, которую не сбивали ни дорога, ни турнир, и какое-то время лежал, слушая, как за стеной ходит кто-то из ребят.

По расписанию сегодня был день отдыха, и стадион отдыхал перед последним вечером так же, как отдыхали мы. Я поднялся, оделся и пошел в зал, столкнувшись в коридоре с Виктором, который уже возвращался из ванной с мокрыми волосами. Через какое-то время начали подниматься и остальные, одеваясь и готовясь к отдыху в формате тренировки.

Тренировочный зал столичной Академии встретил нас пустой и готовый. Его выделили лично нам, и это была одна из привилегий финалистов. К запаху камня и пота примешивался слабый дух каких-то благовоний, которыми столичные окуривали свои залы, и от этого духа мне всегда хотелось открыть окно.

Ребята тренировались в тишине, и тишина эта была не та, рабочая, к которой я привык, а другая – натянутая как струна. Завтрашний вечер висел над каждым, и каждый держал его по-своему.

Яков гонял связки кулачных ударов ровно и зло, и пот тек у него по вискам настолько обильно, что при каждом резком развороте он разбрызгивал вокруг себя капли. Артем сидел на корточках у стены, водил ладонью над полом, и камень шел рябью и опадал обратно.

Ян стоял в дальнем углу и медленно, будто во сне, раскладывал какую-то связку в той самой манере разговора с тенями. Катя сидела на скамье и грызла ноготь на здоровой руке, что-то тщательно обдумывая. Это у нее с детства, я знал, и появлялось только тогда, когда ей было по-настоящему не по себе.

Наташа расположилась у дальней стены, без меча. Вместо этого она работала с теми четырьмя короткими клинками, что висели вокруг нее в воздухе: гоняла их кругами и восьмерками, заставляла замирать и срываться с места.

Лицо у нее было спокойное, то самое «железное», которое она надевала на людях, но я слишком долго ее знал, чтобы не видеть под ним тонкой струнки напряжения от ожидания завтрашнего вечера.

Виктор выбрал своей мишенью небольшую точку на стене и, почти что жонглируя пистолетами, клал в нее выстрелы один за другим.

Сам я встал в стороне и начал прогонять связки, витая где-то в облаках. Сколько мы так провели, не знаю. Час, может, больше. Никто не заговаривал первым, и в этом молчании нам всем было легче, чем было бы в разговоре.

А потом двери зала открылись, и вошли двое. Работники Академии, судя по серой, опрятной одежде с неярким гербом на груди. Один постарше, один помоложе – оба остановились у входа и обвели зал глазами, ища кого-то. Я понял, кого, еще до того, как старший шагнул ко мне.

– Александр Червин? – спросил он, и я опустил топор.

– Я.

– Вас просит к себе ректор столичной Академии. – Он сказал это ровно, как говорят то, что повторяли уже не раз. – Сейчас, если вам удобно.

М-м-м… что-то знакомое.

Глава 4

В зале стало тихо иначе, чем было тихо до сих пор. Яков опустил руки, Артем поднял голову, и четыре Наташиных клинка разом замерли в воздухе, будто она забыла про них на одно мгновение. Я чувствовал на себе их взгляды, не оборачиваясь.

Ровно так же без малого два года назад в Вязьме за мной пришли и сказали, что меня просит к себе ректор. Тогда это был Борис Романович, и тогда я еще не знал, чем кончится разговор: шел к нему, считая шаги, готовясь к худшему. С тех пор многое переменилось, но тело помнило ту дорогу к ректорскому кабинету лучше головы, и сейчас оно подобралось само, без приказа.

– Удобно, – сказал я.

Топор отнес на стойку, вытер руки и пошел к выходу, спиной чувствуя, как ребята провожают меня глазами и как у них копится невысказанный вопрос, на который у меня пока не было ответа.

У самых дверей я обернулся и поймал Наташин взгляд. Она не сказала ничего, только смотрела, но в этом взгляде было то ровное, спокойное внимание, которым она держала команду в бою. Кивнул ей, мол, все в порядке, и вышел вслед за служащими в коридор.

Столичная Академия была не академией, а городом в городе. Я думал, что привык к большому после Вязьмы, после каменных громад, которыми этот город меня в свое время оглушил. Но Вязьма рядом с этим, казалось, была тем же, чем Мильск был рядом с нею.

Корпуса тянулись во все стороны десятками, и между ними лежали дворы. Каждый двор был будто маленьким парком: со своим садом, прудом или фонтаном, со своими дорожками, выложенными гладким светлым камнем.

Утреннее солнце сюда почти не доставало – его перехватывали крыши. Оттого свет во дворах был ровный, рассеянный, как в пасмурный день, хотя небо стояло чистое.

Трава на газонах светилась снизу. Не блестела от росы, а именно светилась изнутри мягким светом из-за утопленных в землю ламп, так что в тени корпусов она тлела, как присыпанные угли, только зеленоватые.

На поворотах дорожек стояли гладкие каменные скульптуры без лиц, с текучими очертаниями, похожие на тот же текучий кристалл, которым Кавелины лепили все вокруг себя. И их было много: по одной на каждом изгибе.

Мы двигались по несущимся платформам, и я смотрел по сторонам не потому, что мне было любопытно, а потому, что считал по привычке. И каждый светящийся двор, каждая платформа без опоры, каждая безликая скульптура складывались в один и тот же ответ.

Денег здесь было столько, что я и счета такого не знал. И магии с Духом в это все было вложено столько, что невозможно себе представить. И того и другого тут было больше, чем нужно, чтобы понять, отчего у меня под ребрами все тяжелело с каждым поворотом. Это чужой дом, богатый и сильный, а я в нем был гостем. И еще вопрос, желанным ли.

Кабинет ректора находился на первом этаже главного здания, в дальнем его крыле, и когда служащий открыл передо мной дверь и отступил, я на пороге слегка запнулся, потому что готовился не к этому.

Я ждал ректорского кабинета в том смысле, в каком знал его по Вязьме по комнате Бориса Романовича: тяжелый темный стол, заваленный бумагами, шкафы до потолка, портьеры, запах старого дерева и чернил, тяжесть и сумрак.

А вошел в светлую, почти пустую комнату, в которой не было ничего лишнего и почти ничего привычного. Стены гладкие, без единого шкафа, светящиеся ровным светом изнутри, без ламп. Вместо стола перед окном висела в воздухе широкая плита из какого-то светлого матового камня, и по ней, под поверхностью, медленно текли строки и знаки, складываясь и расходясь, будто живые.

У стены стояло одно низкое кресло странной, текучей формы, в котором, казалось, в принципе нельзя сидеть нормально и удобно. Окно во всю стену выходило на сад, который выглядел нарисованным – такой он был ровный.

И на самом пороге, прежде чем я успел оглядеться толком, меня накрыло волной.

Она прошла по мне сверху вниз, мягкая, плотная, чужая, и я понял что это, потому что меня уже проверяли так в Вязьме, перед турниром. Ректор прощупывал Дух всякого, кто входил.

Но Борис Романович был Магом Пятого Круга, а этот стоял на Седьмом, и волна его была тяжелее, глубже. Она не скользнула по поверхности, как у Бориса, а на одно мгновение будто прижала меня всем весом к полу и заглянула чуть глубже, чем мне хотелось бы.

Я не дрогнул, держал Кольцо ровно, уже заранее спрятав Ядро и Око в Ладу и Лелю. В остальном же я просто стоял на пороге и пережидал волну, как пережидают тяжелый порыв ветра – наклонившись чуть вперед.

Волна сошла. Я остался стоять. Если он что-то и увидел сверх, лицо его этого не показало.

– Александр Червин, – сказал он, не оборачиваясь от своей светящейся плиты, – проходите.

Я прошел и остановился, не садясь, потому что сесть мне не предложили. Да и кресло то текучее не для меня, кажется, было поставлено. Он повернулся.

До этого я видел его только издали, на церемонии открытия, когда он одним движением руки вырастил из пустого воздуха над стадионом кристального двуглавого орла и держал его в небе, и весь стотысячный стадион замер под этой громадой.

Вблизи он был не страшен. Немолод, но и не прямо старик на вид: лет пятьдесят не больше. Одет ярко, не по-стариковски, и держался так непринужденно, как держится только тот, кому в этом мире некого опасаться. Он смотрел на меня со спокойным интересом, а не с неприязнью и тем более не с подозрением.

– Я следил за вашими боями, – сказал он. – И за групповыми вашей семерки, и за вами лично. – Он чуть наклонил голову. – Скажу прямо, Червин, потому что вижу, что обиняками с вами говорить смысла нет. За тринадцать турниров, что видел лично, я видел множество гениев. Собственно, когда-то я и сам был одним из них. Но большинство из них я забывал уже к следующему лету. Вас не забуду.

Я молчал: давно понял, что в таких разговорах тот, кто молчит и слушает, узнает больше, чем тот, кто спешит ответить.

– Первый Круг, – продолжил он, и в голосе было не удивлениа, а ровная оценка, будто он взвешивал на ладони, – студент второго курса уездной академии, безродный. Это само по себе редко, но не настолько, чтобы я звал человека к себе. А вот Первый Круг, который выносит Второй в своем первом же бою, а в полуфинале удерживает сразу двоих гениев из рода Зубовых – это уже другое. Сила в вас даже близко не по Кругу. Я видел подобное, но чтобы настолько… – Он помолчал. – Мне жаль, когда такое растет не там, где могло бы вырасти полнее.

– Не понимаю, к чему вы ведете, – сказал я, хотя уже понимал.

– Веду я вот к чему. – Он отошел от своей плиты, заложил руки за спину. – Я предлагаю вам перевод. В нашу Академию со следующего года, сразу на третий курс. Полноправным студентом третьего курса столичной Академии. Все, что вы прошли в Вязьме, мы зачтем, разумеется.

Я ждал, что он скажет дальше, потому что это явно было только началом.

– Подумайте, что это значит, – заговорил он ровно, по-деловому, как человек, привыкший, что слова его стоят дорого. – Вы видели уровень наших студентов, оборудования. То, на что вы в Вязьме потратите три года, здесь вам разложат по полкам за один. Человек вашей силы, поставленный в наши условия, через пять лет будет стоять там, куда из Вязьмы не доходят и за двадцать.

– А после учебы? – спросил я.

– После учебы – служба, как у всех. – Он не стал прятать этого, и за прямоту я мысленно зачел ему очко. – Из нашей академии распределяют на Стены, как и из любой – таков порядок, и вас он не обойдет. Но распределяют из столицы шире и дальше, не туда, куда уездных, и, скорее всего, не туда, куда пойдут ваши товарищи. – Подоплеку моего вопроса он тоже понял правильно. – Это вам действительно надо понимать сразу. Несколько лет вы прослужите там, куда пошлют, и, по всей вероятности, в стороне от своих. – Он чуть качнул головой. – Но, отслужив, вольны вернуться. Хоть в Вязьму, если потянет. Никто вас тут цепями держать не станет. После Третьего-Четвертого Круга обучение и окружение уже не так важно, как опыт и накопление ресурсов. Эликсиры, которые нормально воздействовали бы на таких сильных Магов, это что-то уровня сокровища, и заполучить хотя бы один такой за всю жизнь – уже успех. Так что, до тех пор, пока не станете достаточно сильным, чтобы начать считаться национальным резервом, вы будете вольны идти по своему пути. Если, конечно, он не уйдет в тупик.

Ректор замолчал, прошелся к окну и обратно, и я понял, что главное он приберег и сейчас выложит.

– И вот что еще, Червин. – Голос его стал мягче, без нажима, и от этой мягкости я насторожился сильнее, чем от всего сказанного раньше. – Я знаю, кто вы. Безродный из детдома, за вами никого и ничего. Я говорю это не чтобы задеть, а чтобы вы поняли: здесь это не помеха. Решите перебраться – мы вам поможем. Дадим полноценную квартиру или даже дом. Семью вашу, если есть кого, перевезем в столицу и устроим, дадим работу, дадим где жить. На вас экономить никто не станет, потому что вы того стоите. Здесь вы сможете стать тем, кем родились бы, будь у вас другая кровь.

Вот теперь он сказал все. А я наконец подвел счет двум вариантам.

В одном столбце было то, от чего трудно отмахнуться. Я не был просто способным безродным, которого терпят, я был последним из главной ветви Ясеневых и однажды собирался поднять то, что осталось от рода, из ничего. Для такого дела все, что он предлагал, было не пустым звуком. Сила, которую мне дадут в кратчайшие сроки. Связи, которые сами липнут к тому, кто учился в столице, а не в уезде. Деньги на семью, на всех, кого я оставил в Мильске, но не собирался забывать.

А в другом столбце была одна-единственная вещь, которая перевешивала весь первый.

Столица – вотчина Кавелиных. Здесь их больше, чем где бы то ни было на планете, и сильных Магов больше, и глаз вокруг больше, чем я мог себе позволить. В Вязьме на меня смотрел один Борис Романович, Пятый Круг, и тот, кажется, решил молчать о том, что увидел, если что-то все-таки заметил.

Здесь на меня будет смотреть этот Седьмой Круг, и не он один. А главное, где-то здесь, в этом самом городе, сидел имперский наместник, Маг Эфирной Сферы. Тот, кому подчинены Орлы Сияния, тот, чье внимание к одному человеку, как говорил Селезнев, никогда не кончалось ничем хорошим.

Один раз пройти мимо такого внимания можно. Но жить под ним годами, изо дня в день держа Кольцо ровным под взглядами тех, кто способен заглянуть глубже Первого Круга, означало рано или поздно дрогнуть. Маскировка не выдерживает вечного осмотра.

Достаточно одного раза, одной секунды, как тогда, на экзамене с Наташей, когда я вложил все в последний рывок и она дрогнула на мгновение. Селезнев это увидел.

И были товарищи. Те шестеро, что остались сейчас в тренировочном зале и ждали меня молча. Их я бросать не хотел, и это была не последняя строка в столбце. Далеко не последняя.

Все это я сложил за те несколько мгновений, что он стоял и смотрел на меня, ожидая ответа. И ничего из этого, ни единого слова про Практику, про наместника, про лишние глаза, я не собирался говорить вслух, сказав другое.

– Это большая честь, – сказал я, и это было правдой. – И большое предложение. Слишком большое, чтобы ответить на него сейчас, между двумя боями. Вы позволите мне подумать?

Он смотрел на меня еще мгновение, потом уголок его рта дрогнул не то усмешкой, не то одобрением.

– Позволю. Я бы и насторожился, ответь вы сразу. Кто хватает не глядя, тот и роняет не глядя. – Он вернулся к своей плите. – Думайте хоть до конца турнира. Спешить мне некуда, и назад я свое предложение не возьму. А не надумаете сейчас, – ректор чуть пожал плечами, – на самом деле не так критично. Система академий в Империи одна, Червин, и люди в ней одни, так что рано или поздно мы с вами все равно пересечемся. Лучше бы пораньше, конечно, ради вашего же скорейшего роста, но, опять же, на том уровне, где вы окажетесь уже через пять-десять лет, место и окружение перестанет играть большую роль.

– Благодарю, – сказал я и поклонился ровно настолько, насколько следовало, не ниже.

– Идите, готовьтесь к финалу, – сказал он, уже отвернувшись. – Завтра вам выходить против Михаила. Жаль будет, если выложитесь не до конца: я хочу посмотреть, на что вы способны по-настоящему.

Дверь затворилась за мной мягко, без звука, стоило выйти, и в коридоре я выдохнул, только тогда заметив, что все это время дышал чуть короче, чем привык.

Назад к залу я шел медленнее, чем оттуда, потому что нес обратно то, чего не было по дороге туда, и не знал еще, как это положить перед ребятами.

Они все были там же, где я их оставил, и, когда вошел, тренировка сама собой остановилась. Они не спрашивали, а просто смотрели, и я понял, что провели они весь этот час в том же натянутом молчании, гадая, что ректору от меня понадобилось.

– Ну, – не выдержал Артем, – чего хотел? Снять с турнира решили, что ли, чтоб Михаилу дорогу не загораживал?

– Перевод предложил, – сказал я. – Сюда, в столичную Академию. Со следующего года.

Тишина после этих слов была короткой и густой.

– И все? – Артем недоверчиво хмыкнул. – Вот так пришел к нему, и он тебе раз – третий курс столичной академии? Да сюда родовых-то с боем берут.

– Все. – Я пожал плечами. – Сказал, сила во мне не по Кругу, и что в Вязьме такая сила пропадет зря. А тут залы, наставники, библиотеки. Сказал, и семью перевезут, и денег дадут, и жилье. Все, как полагается, когда хотят заполучить.

Катя смотрела широко раскрытыми глазами, и я видел, как в них борется радость за меня с чем-то еще, тревожным, чего она сама стеснялась.

– Сашка, да это же… – Она запнулась, после чего все-таки решила не показывать искренних мыслей. – Это же невероятная возможность! Столица! Здесь все по-другому.

– Поздравляю, – сказал Ян негромко, и в его спокойном лице ничего не дрогнуло. – Ты правда заслужил.

– Заслужил, – эхом отозвался Виктор от стены и больше ничего не прибавил, как всегда.

И только Артем стоял, скрестив руки, и на лице у него было написано то, чего никто, кроме меня, ставшего свидетелем его пьяной исповеди, может, и не заметил бы. Та коротенькая, против воли проступившая тень, какая бывает, когда хвалят не тебя, а того, кто рядом. И ты вроде рад за него, а все же где-то под ребрами скребет.

Я не держал на него за это зла. Это было по-человечески, и он сам злился на себя за это сильнее, чем я мог бы на него злиться.

– Везет же некоторым, – буркнул он, и в этом «везет» было больше, чем зависть, но меньше, чем обида, обычное живое.

– Я еще не согласился, – сказал им.

Они посмотрели на меня иначе.

– Не согласился? – переспросила Катя.

– Нет. Сказал, подумаю. – Я подошел и сел на скамью рядом с ней, поставив локти на колени. – Может, и откажусь, если честно.

– Откажешься? – Яков нахмурился. – От столицы? Саш, ты в своем уме? Это же…

– Это столица, я знаю. – Я качнул головой. – Но без вас. И бросать вас я не хочу. Думаете, мне охота начинать все заново, в чужом городе, среди чужих, без единого знакомого лица? – Я обвел взглядом всех по очереди. – И потом, не так уж велика разница. Учение в Империи одно, что в столице, что в Вязьме, Дух один. Где ни учись, а Круги одинаковые, и Стены одинаковые, и служба одна. Разница есть, не спорю, но не такая, чтоб ради нее своих за полпланеты бросать.

Я говорил это, и часть сказанного была правдой, а часть была тем, что говорилось вслух вместо того, чего сказать не мог. Про наместника и лишние глаза, про то, что в столице мне дышать будет нечем, молчал.

И они не знали, отчего я на самом деле тяну с ответом, думая, что тяну из-за них. Пусть думают. Тем более тут я не обманывал даже наполовину.

И увидел, как у них отлегло. Не разом, не у всех одинаково, но отлегло. Катя выдохнула и наконец отняла руку ото рта. Яков хмыкнул и тяжело, по-своему хлопнул меня по плечу. Даже Ян чуть наклонил голову, и в этом наклоне я прочел облегчение.

– Ну и дурак был бы, если б согласился, – заключил Артем, к которому вернулся обычный его задор. – Кто бы мне тогда мозги вправлял?

– Тебе, чтобы мозги вправлять, никакого столичного обучения не хватит, – отозвался Яков, и Катя тихо, с облегчением засмеялась.

Натянутая струна, что висела в зале, на мгновение ослабла.

Они разошлись по залу, возвращаясь к тренировке, и тишина в зале снова стала прежней, без той натянутости. Я посидел еще немного на скамье, глядя, как они расходятся, и встал, чтобы идти за топором.

И тут заметил, что Наташа не ушла со всеми. Она ждала, пока остальные отойдут подальше, и, когда они отошли, подошла, села рядом и произнесла негромко, одними губами почти, чтобы не слышал никто.

– Саша.

Я повернулся к ней вполоборота. Она молчала какое-то время, глядя перед собой на зал и ребят, и я не торопил ее. Потому что знал: слова ей даются не так легко, как другим, и что, если решила что-то сказать, она скажет, когда их соберет.

– Ты волен, – тихо и ровно сказала наконец, – поступать как считаешь правильным. Это твое и больше ничье. – Она помолчала. – Если выберешь столицу, никто тебя не осудит. Я не осужу. Это правильный выбор, умный, и любой на твоем месте его бы сделал, и был бы прав. – Она впервые повернула ко мне лицо. – Я просто хочу, чтобы ты знал: что бы ни решил, я приму это и поддержу тебя.

Я смотрел на нее и не находил что ответить, потому что-то, что просилось на язык, говорить было нельзя ни ей, ни себе.

– А еще, – добавила Наташа, и я уловил под ровным голосом что-то, чего она не прятала на этот раз, – я рада, что ты не сказал ему «да» сразу. Не знаю почему. Рада, и все.

Она никогда не ждала ответа, потому что вообще не из тех, кто говорит, чтобы услышать в ответ. Она подобрала с пола свои клинки, подняла их в воздух одним движением кисти, встала и пошла прочь, не оглянувшись. И клинки поплыли за ней следом, как стайка рыб.

Я остался сидеть спиной к стене, и смотрел ей вслед, пока она не дошла до Кати и не опустилась рядом с ней на скамью. И думал.

Думал, что, может быть, я не хочу оставлять Вязьму вовсе не из-за того, о чем сказал ребятам, и не из-за того, о чем не сказал. Все это и правда держало меня, но было и что-то еще, чему я не давал имени раньше и сейчас не дал тоже. Что-то, что сидело сейчас в десяти шагах от меня на скамье рядом с Катей и, подняв на меня глаза, поймав мой взгляд, не отвело их сразу.

Предложение столицы повисло в воздухе без ответа, и я знал, что буду носить его так до конца турнира, как мне и позволили. То, что между мной и Наташей, тоже повисло невысказанным, как висело уже долго.

А завтра вечером нам выходить в финал группового этапа, против Михаила Кавелина. Но почему-то именно сейчас я почувствовал, что мандраж и нервоз начисто исчезли.