Текст книги "Лекарь Империи 24 (СИ)"
Автор книги: Сергей Карелин
Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)
Глава 8
Часы над картой показывали двадцать три десять, и следующие семь с половиной часов я запомнил по минутам.
Экран стоял разделённым надвое, и с двух его половин на меня валился город.
– Скорые идут сплошным потоком, Илья Григорьевич! – Семён кричал сквозь фон, в котором мешались сирены и лязг каталок. – Приёмный вал с двадцати трёх часов, и это со всех четырёх зон разом, я запросил соседние точки, у всех то же самое!
– Командир, симптоматика новая, слышишь меня? – Тарасов перебивал его с левой половины, и они не мешали друг другу, мы втроём давно умели говорить внахлёст. – Она рваная! Судороги плюс лихорадка, светобоязнь, и ремиссии, командир, ремиссии по часам, пациент умирает час, час сидит и просит пить, и по новой. Ни в одну из четырёх масок не ложится, ни в лёгкие, ни в кровь, никуда! Я не знаю, по какому профилю их класть, сортировка встала!
– Класть по тяжести, профиль потом, – я уже писал, разлиновывая лист на графы. – Тарасов, новых в отдельные ряды, со старыми масками не мешать, разметить койки цветом. Семён, талоны триажа временно упрощаем до трёх категорий по одному критерию, дыхание и сознание. Диктую…
Параллельно я держал вторую линию, и в ней шуршал блокнот Державина, поднятого из кабинета, где он, по-моему, и ночевал.
– Пётр Аркадьевич, автобусы с южного плеча разворачивайте, манеж с этой минуты закрыт на приём, они захлебнутся. Поток делим, юг на институт, восток на седьмую и девятую, резервную площадку в павильонах расконсервировать к утру.
– Пишу. Резервную к утру не обещаю, к полудню встанет. Водителей поднял.
Через четверть часа в этот хор вошла Зиновьева, и голос её перекрыл лабораторный шум:
– Штаб, слушайте меня внимательно! У новых больных другая кровь. Совсем. Я прогнала тридцать проб, ни цитопении кровяных, ни каскада лёгочных, ни того сдвига, что у неврологии. Это не пятая маска той же дряни, Илья Григорьевич. Это другой почерк целиком, с нуля, я за это ручаюсь!
Я записывал, распределял, разворачивал потоки, и город на том конце проводов медленно, со скрежетом, принимал новую нагрузку. А в третьем часу этой лавины Тарасов, дождавшись паузы, сказал в камеру тише обычного.
– И ещё одно, командир. Может и мелочь, только я таких мелочей боюсь. Новенькие… они все из наших. Я по первым сорока прошёл лично, санитарка из инфекционного, два студента-целителя с мобилизации. А раньше, командир, ты вспомни сводки, одарённых эта дрянь не трогала вообще. Ни одного за все сутки. Как заговорённых.
Я зафиксировал. Дословно, в правый верхний угол листа, туда, куда писал то, что нельзя потерять, и обвёл рамкой. Думать над этим было некогда, на левой половине экрана уже везли следующую каталку, и ночь только начинала разбег.
* * *
Ноль часов пятнадцать минут манеж встретил тем, что Семён Величко про себя, без злости, называл теперь рабочим адом, и к часу пятнадцати ад дошёл до кипения.
Сортировка ломалась на глазах. Старые талоны, четыре цветных профиля, отлаженные за неделю до автоматизма, под новую клинику никак не подходили, человек с судорогами и температурой под сорок не был лёгочным, кровяным и почечным, сортировщики зависали над каждым, теряя по минуте там, где положено тратить десять секунд. Упрощённая схема из штаба помогла, но поток обгонял её, схема не успевала расходиться по постам, и Семён метался вдоль приёмной линии, ставя людей и снимая заторы, на четвёртом заторе обнаружил себя над знакомой каталкой.
Иван. Мальчик лежал с закрытыми глазами, серый, отёчный, заяц был на месте, под ладонью, и монитор над каталкой показывал цифры, от которых у Семёна свело живот, новая волна дотянулась и сюда, до ребёнка, которого они уже дважды оттаскивали от края. Почки, едва запущенные диализом, сыпались снова.
– Этого на аппарат. Немедленно.
Голос пришёл сбоку, и рядом с каталкой возникла девушка в комбинезоне на три размера больше нужного, с закатанными в валики рукавами. Из-под шапочки выбивались тёмные пряди, на бейдже, криво приклеенном скотчем, значилось от руки: «Шапеева Аглая, лекарь». Лет двадцать пять, круги под глазами в пол-лица, и глаза над кругами злые и совершенно ясные.
– Аппарат занят, и очередь на него из четырёх человек, – сказал Семён то, что обязан был сказать как администратор потока. – Следующим стоит мужчина сорока лет, у него потенциал восстановления…
– У мужчины креатинин растёт вторые сутки на фоне сохранного диуреза, он доедет до утра на консервативной, я ему сама капаю. – Аглая говорила быстро, без единого лишнего слова, тоном человека, у которого нет времени на вежливость. – А у ребёнка анурия шесть часов и калий полез, при его весе это не очередь, это обратный отсчёт. И ещё, администратор, у ребёнка мать в женской секции, живая. Если мы его не вытащим, я пойду ей это говорить, а вы постоите рядом и посмотрите. Хотите?
Семён посмотрел на неё, на цифры монитора, на зайца под детской ладонью, и понял две вещи разом. Первая, она права. Вторая, где-то он уже слышал эту интонацию, эту манеру бить точно в стык между циничным и правильным, только та, у кого он её слышал, сидела сейчас в закрытом блоке за триста километров отсюда.
– Берите аппарат, – сказал он. – Сорокалетнего на консервативную, под вашу запись.
– Уже пишу.
Мимо, разгоняя санитаров, прошёл Тарасов, на ходу глянул на каталку, на Аглаю, уже командовавшую подключением, и хлопнул Семёна по плечу тяжёлой лапой:
– Эту не трожь, Сём. Она моя смена. Третьи сутки на ногах, режет правду начальству, больных чует нутром. Выживет, будет толк.
К двум часам поток чуть просел, и Семён, пользуясь провалом, ушёл в закуток связи отправлять очередной пакет для Грача, журналы приёмного, отснятые постранично, ночная порция. Он листал кадры, проверяя резкость, механически, полуспящими глазами, и на последнем листе взгляд зацепился и остановился.
«Огарёв П. С., 24 г., сварщик, аварийная служба теплосетей. Иск. – огн., околонул.» Графа «род занятий и особые отметки», которую он сам же и придумал заполнять для штаба. Он мог бы быть лекарем, санитаром. Но выбрал другой путь. Сварщик со слабой огневой Искрой, судороги, лихорадка, новая волна.
Семён стоял над этим кадром, и в гудящей от бессонницы голове ворочалась тяжёлая, важная мысль. Он знал статистику первых суток наизусть, он сам её собирал для Грача, среди сотен заболевших медиков и санитаров не было ни одного одарённого, и тогда это казалось везением, о котором не говорят вслух, чтобы не спугнуть.
Раньше нас не трогало. Раньше своих с Искрой эта дрянь обходила, теперь пришла именно за ними, и между «раньше» и «теперь» лежало что-то, что Семён никак не мог ухватить слипающимися глазами.
– Величко, приём пошёл! – крикнули с линии.
Мысль сорвалась и ушла. Семён отправил пакет, заглянул в ординаторскую за водой и увидел в углу Аглаю Шапееву, она спала сидя, на жёстком стуле, уронив голову на плечо, с недопитой кружкой в руке, которую даже во сне держала ровно.
Кто-то из сестёр накрыл её сверху вторым халатом. Он аккуратно вынул кружку из её пальцев, поставил на стол и пошёл на линию.
* * *
В три тридцать зазвонил аппарат внутренней связи.
– Спускайтесь, – сказал Серебряный. Больше он ничего не сказал, по одному этому слову, без обращения по имени-отчеству, я понял, что внизу случилось что-то за пределами его номенклатуры.
Зал-колодец встретил меня усиленными постами, на галереях стояло вдвое больше людей, чем три дня назад, и все прожекторы были выведены на полную. Куб стоял также, в центре и Радулов сидел в нём на койке, неподвижный, спиной к нам. А в тридцати метрах от куба, на отдельном бетонном постаменте за собственным контуром ограждения, было пусто.
Я знал, что там стояло. Мне показывали это в первый спуск, издали, серый кокон, матовая сфера в рост человека, стазис-защита, в которую ушёл Демидов на банкете в момент ареста и из которой его с тех пор не могли ни достать, ни допросить.
Архивариус, региональный наместник моего отца, единственный взятый живым человек из верхушки сети, законсервированный в собственной броне.
Теперь на постаменте лежала горка серой пыли, уже присыпанная по контуру нумерованными табличками криминалистов, и больше ничего не было. Ни кокона, ни того, что было внутри.
– Когда? – спросил я.
– в два семнадцать. – Серебряный стоял у ограждения, сцепив руки за спиной. – Дежурная смена видела своими глазами, пелена мигнула, потеряла цвет и осыпалась. Вместе с содержимым, Илья Григорьевич. Осыпалось всё, защита, ткани, кости, одежда. Экспертиза началась, но я вам и без экспертизы скажу, что они найдут, однородный минеральный порошок. Демидов мёртв в той степени, в какой мертвее не бывает.
– Кто-то входил в контур?
– Никто. Ни физически, ни по приборам. Автоматика чиста, посты чисты, записи непрерывны, я просмотрел лично, дважды, – он говорил и ровность была натянута поверх злости. – Стазис не вскрывали. Он просто кончился. Погас, как гаснет лампа, у которой перерезали провод. Снаружи, Илья Григорьевич. Изнутри стазис такого класса не гаснет, Демидов вложил в него всю свою немалую Искру, этой брони хватило бы на годы.
Я посмотрел на куб. На серую спину за зеленоватым стеклом, на седой затылок.
– Скажите это вслух, Игнатий. То, что мы оба сейчас подумали.
– Из куба невозможно, – он произнёс это слишком твёрдо. – Материал глушит наглухо, в обе стороны. Проверено способами, о которых я промолчу и которые стоили нам дорого. Из куба, Илья Григорьевич, невозможно.
Мы постояли молча. Оба мы понимали цену, когда человек дважды повторяет «невозможно», он уже уговаривает не собеседника.
У внутреннего поста, ближе всех к пустому постаменту, стоял караульный офицер, я не сразу узнал в нём Балкова. Капитан постарел с дирижабля лет на десять, седина съела виски целиком, поперёк лба легла новая складка, и левая рука в чёрной перчатке висела чуть неестественно, о чём я не стал спрашивать, отметив себе спросить потом, как лекарь. Он встретил мой взгляд и коротко, по-уставному, наклонил голову.
Человек, дважды уступивший моей медицинской логике и выживший в мясорубке на границе, нёс теперь караул у пустого постамента, и по его лицу нельзя было прочесть ничего, кроме службы.
– Вы понимаете, что мы потеряли, – сказал Серебряный, когда мы шли к лифту. – Демидов был единственным человеком в империи, чьи показания связывали Радулова напрямую с сетью, документально, на процессе любого уровня. Мы берегли его на суд. С самого ареста искали способ вскрыть кокон, не убив содержимое, недавно появилась рабочая методика, я подписал план работ на послезавтра. – Он нажал кнопку вызова и посмотрел на свою руку так, будто она подписала что-то не то. – Знаете, что меня пугает, Илья Григорьевич? Своевременность. Он умер ровно за двое суток до вскрытия кокона. Мёртвые не дают показаний, и в деле вашего отца теперь нет ни одного живого свидетеля обвинения.
Створки лифта открылись. Уже входя, я в последний раз оглянулся на зал, привычкой хирурга, пересчитывающего инструменты.
Радулов сидел спиной к нам. Голова его была повёрнута на дверь лифта, на ту точку глухой для него стены, где стояли мы двое, и светло-серые глаза смотрели сквозь бетон и сталь спокойно, как в окно на дождь. Он не мог нас видеть.
В четыре утра я вышел во внутренний двор, впервые за сутки, подышать, и обнаружил, что двор занят.
Двор был колодцем на семь этажей, с квадратом сереющего неба наверху и одинокой скамьёй у стены, и на брусчатке этого колодца, в предрассветном полумраке, меня ждали пятеро. Фырк соскользнул с моего плеча им навстречу, и я остановился посреди двора, пересчитывая свою команду в полном составе.
Ррык лежал у скамьи, положив тяжёлую львиную голову на лапы, его полупрозрачная грива шевелилась без ветра. Шипа сидела на спинке скамьи, обернув лапы хвостом, маленькая, собранная, с глазами, обшаривающими крыши.
Ворон устроился на карнизе первого этажа, нахохленный. Айла висела в тени у стены серебристой запятой, распластав перепонки, и её глаза нашли меня первыми.
– Двуногий лекарь, – Ррык не поднял головы, и его низкий голос, с ленивым рыком на дне, прокатился по двору, минуя уши, прямо в кости. – Долго ходишь. Мы ждём тут давно.
– Мог бы и постучать, – сказал я. – У нас, у двуногих, для этого двери.
– У тебя над дверями глушилки, а под дверями караулы, и твоя башня воняет мёртвым железом. – Ррык поморщился всей гривастой мордой. – Мы не хотим сейчас входить в такие места. Мы ждали, когда ты выйдешь. Садись.
Я сел на скамью. Фырк устроился рядом, притихший, по этому можно было измерять серьёзность момента.
– «Здесь скажем», – напомнил я. – Ррык, это твои слова, переданные через Фырка над Сибирью. Я здесь пятые сутки. Говори.
– Скажу, – лев поднял голову, его янтарные глаза с вертикальными зрачками остановились на мне. – Мой город, двуногий. Восемьсот лет мой. Я знаю в нём каждый чердак, каждый подвал и каждый сон. И сейчас в моём городе кто-то жрёт.
– Кто?
– Если бы я знал, я бы не разговаривал с тобой, я бы рвал, – рык на дне голоса поднялся ближе к поверхности и опустился снова. – Слушай по порядку. Мы пришли в Москву раньше тебя, все пятеро, ещё до того, как твои люди в погонах взяли твоего отца на границе. Совет послал нас прикрывать это взятие. Не от людей, лекарь. Люди с людьми разбирались сами, неплохо разбирались, кровью. Мы стояли над ними со стороны астрала, потому что в астрале вокруг твоего отца в ту ночь было… присутствие. Рядом с ним держалось нечто большое и голодное, и когда его брали, оно не вмешалось. Отошло и рассеялось. Мы решили, что спугнули, – Ррык помолчал. – Мы ошиблись. Оно не ушло из города. Оно расселилось.
– Расселилось, – повторил я. – Опиши.
– Покажет она, – Ррык повёл мордой на Шипу.
Кошка спрыгнула со спинки скамьи, села передо мной и заговорила, почти шёпотом:
– Над кварталами висят силуэты, Лукумон. Чёрные, плоские, как тени без хозяев. Днём тонкие, к ночи наливаются. Я ходила под три из них, близко, насколько сумела. У них знакомый след, так пахнет место, где у человека украли Искру. Мы все знаем этот запах, твой отец надушил им пол-Европы. Только тут он вывернут наизнанку. Там, где крадут Искру, остаётся дыра и тянет пустотой. А под этими… не дыра, Лукумон. Под ними сыто.
– Узлы, – каркнул Ворон с карниза, и голос его скрипел, как несмазанная дверь. – Считал. Девять. Этой ночью снялись и пошли. Все девять, разом, по разным ветрам. Направления запомнил.
– Кровь снова зовёт кровь, – сказала Айла из тени, нараспев, со своей всегдашней придворной загадочностью, и по спине у меня прошло знакомой изморозью, этими же словами она когда-то вела меня к браслету.
Я сидел на холодной скамье, среди пятерых существ старше этого города, и собирал анамнез.
– По порядку, отвечать коротко. Сколько силуэтов всего? Ворон, девять узлов, это все или только те, что ты нашёл?
– Девять больших. Мелочь не считал. Мелочи много.
– Число растёт?
– Росло медленно, – сказала Шипа. – Этой ночью скакнуло. Мелочь лезет, как мошка на свет.
– Где гнездились большие? Ворон, наложи свои девять мест на человеческую карту сможешь?
– Покажу сверху. Рисовать будешь сам, у меня лапы.
– Годится. Теперь главное, – я посмотрел на Ррыка. – Эти силуэты и болезнь в моих госпиталях. Связь есть?
– А ты ещё не понял, лекарь? – лев поднялся. – Твои кварталы, где мор косит улицами. Наши кварталы, где висит сытая тень. Наложи одно на другое, у тебя же есть твои бумажные карты. Мы не лекари, мы не знаем, как оно делает то, что делает с телами. Мы знаем одно, в городе кормятся. Долго и аккуратно. А этой ночью кормушку тряхнуло, и они сорвались с мест. Что-то поменялось в их хозяйстве, двуногий. Или в меню.
Слово «эпидемия» умерло у меня в голове тихо, без агонии. То, что я услышал за пять минут на этой скамье, не было эпидемиологией, и вирусология тут была ни при чём, и вся моя стройная машина из секторов, масок и почерков разворачивалась другой стороной, как разворачивается снимок, который смотрели вверх ногами.
За спиной скрипнула дверь. Я обернулся, на пороге двора стояла Лена, с термосом в руках, пришедшая, судя по всему за мной. Духов она не видела, для неё двор был пуст, но её биокинетика слышала что-то
– Так вот что это, – сказала она тихо, глядя в пустоту двора, точно между Ррыком и Шипой. – Я всё думала, почему город такой тихий. Я думала, тихий. А он выеденный, Илья Григорьевич. Как скорлупа.
Я собрал совещание в четыре сорок пять, не дожидаясь утра, потому что утро при таком раскладе могло не наступить для лишней сотни человек.
За длинным столом сидели: Грач со своими картами, Лена, ещё бледная после двора. Зиновьева висела на аудио из лаборатории, Тарасов и Семён смотрели с двух половин экрана.
Я выложил перед всеми то, что можно было выложить словами, новую клинику, странную кровь, смерть Демидова в подвале, факт Тарасова про одарённых. Про духов я сказал ровно то, что команда способна была принять, не сломав себя посреди боя, закрытая линия Канцелярии, астральная разведка, силуэты над кварталами, девять узлов, ночной срыв.
Спор вспыхнул сразу.
– Это мутация, – отрезала Зиновьева. – Я понимаю, как звучит, но у меня на руках кровь, и кровь говорит, что агент изменился. Дал новый штамм, с новым тропизмом. Такое бывает, вирусы это умеют, особенно под давлением массового заражения. Пятая маска, просто мы не успели её каталогизировать.
– Саша, я тебя очень уважаю, – Тарасов потёр лицо ладонью, – но объясни мне, реаниматологу, одну вещь. Мутации не читают анкету. Штамм не выбирает пациентов по графе «одарённость». Вирусу плевать, есть у тебя Искра или нет, у него нет отдела кадров! А эта дрянь девять суток одарённых в упор не видела и вдруг сегодня ночью пришла конкретно за ними. Это не биология так делает. Так делает тот, кто выбирает.
– Значит, у одарённых был иммунный фактор, который…
– Который что? Кончился у всех разом в двадцать три ноль-ноль?
Лена подняла глаза от стола, и ее тихий голос разрезал спор точнее крика:
– Кварталы выедены, – она сказала это в стол, но услышали все. – Я вторые сутки твержу про тихий город, и меня никто не понимал. Теперь понимаю. Там, где болезнь злее всего, астральный фон подчистую снят, будто выскребли ложкой. Это не мутация фильтрует людей. Это что-то послойно ест город, и добралось до слоя, где живёт Искра.
За столом стало тихо. Зиновьева на аудио молчала, и в её молчании я слышал, как хороший учёный упирается в факт, который не помещается в его метод.
И в эту тишину, разумеется, разорвал звонок. Державин.
– Илья Григорьевич, две минуты, горит, – блокнот на том конце шуршал, как костёр. – Первое, рефрижераторы на восточном хладокомбинате встали, компрессор, я перекидываю поток на северный, но там плечо, скажите своим на востоке, чтоб придержали выдачу. Второе, автобус с лёгочными на развороте у моста поймал пробитое колесо, стоит сорок минут, я послал резервный. Третье, и вы это спросите, поэтому скажу сам, за ночь по городу двести десять. Мешков. Я распорядился о дополнительной площадке, у меня их больше некуда, – пауза. – Держитесь там наверху со своими теориями. А я тут держу землю. Отбой.
Гудки. Двести десять чёрных мешков вошли в теоретический спор, сели за стол и обнулили половину аргументов одним своим весом. Я положил трубку и оглядел притихшую команду.
И тогда Грач, который весь спор просидел молча, не поднимая головы, разбирая перед собой два листа, положил карандаш и сказал:
– Я двое суток назад отложил один вопрос. Персонал первых суток, работавший без защиты. Заболеваемость не билась с ожидаемой статистикой, я не понял, в какую сторону, – он поднял глаза, и они были у него сейчас страшные, ясные. – Сегодня ночью она сошлась. Я нашёл, почему не билась. И мне это не нравится настолько, что я перепроверил трижды.
Договорить Грачу не дала красная лампа.
Экстренный вызов ударил с манежа, и Семён на своей половине экрана метнулся в проход, я успел нажать приём и увидел только его спину. Осталась картинка с прыгающей камеры, кто-то бежал с ней через манеж, и в наушнике нарастал ровный тревожный писк, который ни с чем не спутаешь.
– Командир, детская! – голос Семёна, на бегу, рваный. – Иван, остановка! Тарасов на том конце манежа, не добежит, тут только…
Камера влетела в детскую секцию и легла на каталку. Иван. Плоская линия на мониторе, синева губ, и над мальчиком, одна девушка, уже сцепившая руки в замок над худой грудью.
– Начинаю массаж! – крикнула она в камеру, и первое нажатие пошло. – Считайте мне, штаб, я одна, все на приёме!
– Считаю, – я вцепился в стол и врубил тот регистр, в котором нет ни страха, ни усталости, только метроном. – Раз-и-два-и-три, глубже дави, на треть грудной клетки, не жалей. Кто-нибудь дал разряд? Дефибриллятор есть?
– Есть, привезли! – сестра вкатила тележку в кадр. – Заряжаю!
– Ритм на мониторе покажи. – Я вгляделся в прыгающую картинку. – Мелковолновая фибрилляция. Разряд четыре джоуля на килограмм, вес его знаете?
– Двадцать два! – Она уже лепила электроды. – Восемьдесят восемь на разряд, ставлю девяносто!
– Все от каталки. Разряд.
Тело мальчика подбросило. Линия дёрнулась в хаос и потекла ровной пилой.
– Синус! – заорал кто-то за кадром. – Синус пошёл!
– Не радоваться, работать. Массаж не бросать до устойчивого пульса на сонной, дыхание мешком, адреналин по протоколу готовь на случай повтора. – Я говорил, а руки девушки на экране делали ровно то, что я говорил
Она вжала два пальца в детскую шею и замерла, и эта секунда её замирания стоила мне года жизни.
– Есть пульс! – голос сорвался. – Есть, наполнение слабое, но есть, держится!
В кадр, разгоняя людей, влетел запыхавшийся Тарасов, пробежавший, судя по хрипу в динамике, весь манеж из конца в конец. Он навис над монитором, над каталкой, охватил картину одним взглядом старого реаниматолога и, отдышавшись, положил тяжёлую руку на плечо Аглаи.
– Молодец, девочка, – сказал он, и в его глуховатом басе было то, чего этой девочке, я видел это по её лицу, не давал за всю жизнь никто. – Чисто сработала.
Я отключил канал детской и остался перед погасшей половиной экрана. На второй половине беззвучно работал манеж. Я сидел и делал расчёт, который делать не хотел, сколько таких ночей выдержит город, если каждая забирает двести десять и чуть не забирает одного семилетнего мальчика с плюшевым зайцем. Считалось плохо. Выходил ноль.
Фырк перебрался с угла стола ко мне на плечо и сказал в ухо, тихо, без обычного ехидства:
– Слышь, двуногий. А заяц-то у пацана боевой. Третью остановку с ним держит и хоть бы шов разошёлся. Ты б его наградил, что ли. Зайца. Медаль ему, за выслугу.
– Награжу, – сказал я. – Дослужится до конца эпидемии, оба дослужимся, лично пришью ему орден.
– Вот это по-нашему.
К шести утра я вернулся в кабинет Грача, потому что недосказанная им за столом фраза жгла мне затылок все эти полтора часа, а такие фразы Грач говорит один раз и по делу.
Он ждал. На столе перед ним лежали два листа, выровненные по краю, Лена стояла в дверях, прислонившись к косяку, и уходить не собиралась. Я закрыл дверь.
– Показывай.
– Список первый, – Грач положил ладонь на левый лист. – Персонал, работавший в очагах первые восемь суток без защиты, пока комплекты не подвезли. Лекари, санитары, сортировщики, водители. Заболели сотни, почти каждый второй, что для незащищённого контакта ожидаемо, – он сдвинул ладонь. – Особая отметка, среди заболевших этого списка ни одного одарённого. Ни лекаря с искрой, ни студента-целителя, ни санитарки, у которой хоть капля. При том, что одарённых в этом персонале работало около четверти, и контакт у них был такой же, а часто и плотнее, они же тянули тяжёлых. Заболеть должен был каждый четвёртый из заболевших.
– Список второй.Новая волна. Эта ночь, – ладонь легла на правый лист. – Здесь наоборот. Первые сто случаев новой клиники, санитарка, два студента-целителя, сварщик с теплосетей, ещё, ещё. Одарённые. За девять суток болезнь не взяла ни одного человека с Искрой. За одну ночь пришла в первую очередь за ними.
Мы стояли над двумя листами, и дальше пошло то, что у нас с ним всегда идёт без предисловий, мысль в мысль, с полуслова.
– Биологический агент так не умеет, – сказал я.
– Не умеет, – подтвердил Грач. – Вирус не различает одарённость. Бактерия не различает. Токсин не различает. Я посчитал вероятность того, что признак «наличие Искры» распределяет заболеваемость случайно и вот так разворачивается за одну ночь на сто восемьдесят градусов, – он назвал число, длинное, с нулями после запятой. – Это ноль, Илья. В пределах машинной точности ноль. Ни один процесс, у которого нет цели, не даёт такой картины.
– Болезнь, которая читает анкету, – сказал я.
– Да, – сказал он.
И мы упёрлись. Я гонял контрверсии, одну за другой, а Грач рубил каждую цифрой.
Профессиональный фактор, одарённые работали иначе? Нет, контакт тот же, часто плотнее.
Дозовый, экспозиция разная? Нет, одарённые дежурили дольше.
Бытовой, живут по-другому, питаются, ездят? Нет, разброс по быту полный, объединяло их одно-единственное, и это была Искра.
Мы крутили два списка так и этак, ответ сидел в комнате, я его физически ощущал, рядом, но угол зрения был не тот, с этого угла ответ не читался.
Я замолчал и стал просто смотреть на два листа. Левый, заболевшие без единого одарённого. Правый, заболевшие, где одарённые впереди.
Я читал столбцы, вчитывался в фамилии, водил глазами вверх-вниз, и медленно ко мне пришло понимание, что всю эту ночь, все девять суток мы с Грачом, вся команда, весь штаб, весь город читали не тот столбец.
В шесть сорок плоский белый рассвет ударил в высокие окна штаба, и утренняя сводка легла на стол передо мной. Я на неё не посмотрел.
Я собрал по связи всех, впервые за ночь стянув все линии в один узел, Зиновьева из лаборатории, Тарасов и Семён с манежа, Державин из своего кабинета, Грач и Лена рядом, в комнате. Голоса были хриплые, вымотанные до дна, кто-то огрызался просто от усталости, и я их не торопил.
– Один вопрос каждому, – сказал я. – Отвечать быстро, не думая. Зиновьева. За девять суток у тебя в лаборатории, среди твоих людей, кто заболел из одарённых?
Пауза.
– Никто, – сказала Зиновьева. – У меня двое с искрой, оба на ногах.
– Тарасов. Из твоих целителей на манеже, из тех, у кого Искра, за девять суток до этой ночи, кто слёг?
– Да никто, командир, я ж тебе ночью первый и сказал… – Тарасов осёкся на середине.
– Семён. Средний персонал, сортировщики, санитары с искрой. За первую неделю?
– Ни одного, – тихо сказал Семён.
– Державин. В оцеплении, в комендатуре, маги и менталисты на постах, девять суток на заражённом периметре без всякой медицины. Потери от болезни?
Блокнот на том конце не шуршал. Впервые за все наши разговоры Державин молчал и в этом молчании я слышал, как до немолодого хозяйственника, а следом до Зиновьевой, Тарасова, Семёна, до каждого на том конце провода доходит то, что уже дошло до меня в кабинете Грача над двумя листами.
– … Ни одного, – сказал наконец Державин. – У меня на кордоне маги стоят с первого дня. Ни один не заболел. Я это… я это только сейчас услышал, как это звучит.
Кто-то в динамике выругался, коротко и с чувством, голосом Тарасова. Потом стало очень тихо, на всех линиях и в этой общей тишине пятерых вымотанных людей я обвёл взглядом кабинет, Грача над двумя листами, Лену в дверях, и сказал то, ради чего собирал перекличку.
– Девять суток мы спрашиваем, кто болеет. Ищем, что общего у больных, кроим город по их почеркам, гоняемся за возбудителем. Это неправильный вопрос, и мы девять суток отвечали не на тот, – я положил ладонь на левый список, на столбец без единого одарённого. – Спросите иначе. Спросите, кто не болеет.
