Текст книги "Лекарь Империи 24 (СИ)"
Автор книги: Сергей Карелин
Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)
Глава 4
В палате ярко горел свет, и в кресле у окна сидела женщина с книгой.
Я стоял в дверном проёме и не мог сделать шаг, потому что всё, к чему я готовился в коридоре, оказалось не про эту комнату. К проводам и мониторам, к мутному взгляду поверх моего плеча.
Вместо этого светлую комнату наполняли самые обычные вещи, застеленная кровать, ваза с полевыми ромашками на тумбочке, плед, сложенный на подлокотнике. Женщина в кресле была одета в простое домашнее платье, седые волосы аккуратно собраны на затылке, и она читала.
Она выглядела как отдыхающая в хорошем санатории. Годы астрального рабства, кома, операция на стволе мозга, неврологический шторм, выжженный поводок, по ней не читалось ничего из этого списка. Набранный вес, ровный цвет лица, спокойные руки. Любой лекарь на моём месте зафиксировал бы блестящий результат.
Я стоял и не мог заставить себя обрадоваться, потому что помнил другое. Я помнил, как эта женщина месяц назад, в муромском боксе, в первый раз посмотрела на меня без ужаса, как её губы, разучившиеся говорить за десять лет, собрали моё имя. Илюша. Это слово я увёз с собой в Москву и в Пекин. С этим словом я шёл сейчас через коридор.
Женщина у окна дочитала, без спешки заложила страницу закладкой и поднялана меня глаза.
Он был ясный и спокойный. Она смотрела на моё лицо и ни один мускул её лица не дрогнул.
– Вы Илья? – спросила она. Голос был негромкий, чуть глуховатый. – Лекари говорят, вы мой сын.
Лекари говорят. Не «я знаю». Не «Илюша». Лекари говорят.
Я сглотнул и сделал шаг в палату.
– Да, – сказал я. – Я Илья.
– Проходите, садитесь, – она указала на стул у окна, напротив своего кресла. – Мне говорили, что вы приедете. Вы ведь лекарь?
– Хирург.
– Это хорошо. Здесь все очень внимательные.
Я сел напротив и мы начали общаться. О палате, «светлая». О еде, «приличная, только компот приторный». О погоде за окном, «жаркой для июля». Она отвечала короткими законченными фразами, ни разу не переспросив и ни разу не потянув паузу, и в каждом её ответе была одинаковая температура. Я задавал вопросы и слушал, как слушаю пациентов, вторым слухом, тем, который ловит не слова.
– Вы что-нибудь помните? – спросил я, когда с погодой было покончено. – Про то, что было раньше. До этой палаты.
– Нет, – она сказала сразу, без напряжения. – Совсем ничего. Лекари объяснили, что это защитная реакция мозга после долгой болезни. Сказали, память может вернуться, а может нет и что второе, возможно, к лучшему, – она разгладила ладонью плед на подлокотнике. – Я не жалуюсь. Говорят, то, что я не помню, помнить не стоит.
– А Муром? – я держал голос ровным специально. – Больница, зимний сад на этаже. Женщина-главврач, высокая, седая. Хирург добрый, Игорь Степанович.
– Нет, – повторила она с той же лёгкостью и посмотрела на меня внимательнее. – А должна?
Должна, хотелось сказать мне. Там тебя собирали по кусочкам четыре человека и пять духов, там ты дышала сама в первый раз за десять лет, там ты назвала меня по имени. Вместо этого я качнул головой:
– Не обязательно.
Она, видимо, уловила что-то в моём лице, потому что сделала то, чего я не ждал, подалась вперёд и накрыла мою руку своей.
Тёплая сухая ладонь легла на мою, задержалась там на немного и застыла, не зная, что делать дальше, потому что за жестом ничего не стояло.
Так кладёт руку человек, которому сказали, это твой сын, ему сейчас трудно, сделай что-нибудь. Она выполняла долг перед словом «сын», честно и деревянно, я видел по её глазам, что она сама чувствует эту фальшь и от нее мучается.
Я аккуратно, чтобы не превратить это в отдёргивание, высвободил руку, взял со столика графин и налил ей воды. Руки должны быть заняты, иначе они выдают.
– Спасибо, – сказала она и убрала ладонь на колени, кажется, с облегчением. Взгляд её при этом задержался на моей правой руке, и брови чуть сдвинулись. – У вас костяшки разбиты. Свежие. Вы дрались?
– Производственная травма.
– Хм, – она посмотрела на меня со сдержанным сомнением и не стала развивать, и в этом «хм» с недоверчивой паузой было больше от матери, чем во всём остальном разговоре, только она об этом не знала.
Взгляд мой упал на книгу, лежащую на подлокотнике обложкой вверх. Чехов, серый томик из библиотеки. Закладка торчала во второй трети.
– «Скучная история», – сказала она, проследив мой взгляд, и вдруг, впервые за разговор, в её голосе появился рельеф. – Мне выдали список разрешенного, там сплошь что-то бодрое, а это, видимо, попало по недосмотру. Старый профессор медицины, светило, всю жизнь всех учил, а под конец выяснил, что у самого внутри пусто и спросить не у кого. Коллеги ваши, между прочим, – она чуть наклонила голову, – читают его, полагаю, как трагедию. А я вам скажу, единственный честный человек на всю книгу. Все вокруг него знают, как жить, один он имел мужество заметить, что не знает.
Я сидел не шевелясь.
Интонация. Постановка фразы, с этим «а я вам скажу». Привычка дожать мысль до конца и подать её сухо, без подготовки, чтобы собеседник сам справлялся. Я слышал эту манеру каждый день своей жизни, потому что это была моя манера, за неё меня не любили заведующие. Женщина, которая не помнила ни меня, ни себя, только что показала мне, от кого у меня такая интонация в этой жизни. Но, что характерно, в прошлой жизни была такая же.
– Вы улыбаетесь, – отметила она с любопытством.
– Вы очень точно сказали про профессора.
– Хм, – она посмотрела на меня оценивающе. – Лекари здесь со мной соглашаются. Со всем подряд. Это утомительно.
Параллельно этому разговору, ниже его, у меня работал второй этаж, и на втором этаже сидел лекарь и писал историю болезни. Амнезия. Тотальная, ретроградная, с полной сохранностью процедурной памяти и речи, с сохранным интеллектом и иронией.
Я перебирал классификацию. Посткоматозная? Она рваная, островами, лица без имён, имена без лиц, вспышки. Диссоциативная, защитная? Она щадит нейтральное и выедает травму, оставляя рубцы и обходные тропы, за которые цепляется терапевт. Органика после компрессии ствола? Здесь была не память с дырами. Здесь была ровная, ухоженная, идеально гладкая поверхность, без единого шва и без единой зацепки, как свежая штукатурка по старой стене. Так не заживает. Так делают.
Заноза вошла и осталась. Я не стал трогать её при пациентке, у меня будет время и человек в коридоре, которому можно будет посмотреть в глаза.
Мы поговорили ещё немного, про книгу, и про сад под окнами. Потом она посмотрела на часы и вежливую формулу мне подбирать не понадобилось, намёк я понял и так, она устала от меня. От незнакомца, при котором нужно держать спину и выполнять упражнение «сын».
Я поднялся. Рука моя сама пошла к её плечу и на полпути я её остановил, потому что для этой женщины я посетитель, и для посетительской квоты прикосновений на сегодня мы уже исчерпали. Рука опустилась.
– Отдыхайте, – сказал я. – Я зайду позже. Если вы не против.
– Заходите. – Она уже взяла книгу и нашла закладку. – Вы задаёте вопросы лучше здешних. И соглашаетесь реже.
Я вышел и мягко прикрыл за собой дверь, и только в коридоре, привалившись к косяку, разрешил лицу побыть таким, каким оно было на самом деле.
Фырк на плече шевельнулся, подполз ближе к уху и сказал очень тихо, без единой шутовской ноты:
– Двуногий. У неё внутри… заштопано. Ровно так. Свежие швы, аккуратные, – он помолчал. – Не твои.
Ощущения были… странные. И это еще мягко сказано. Тело тянулось к матери, чувствуя в ней родное физически. А разум, как будто уже привык к этому притяжению и не воспринимал его как нечто инородное.
Серебряный ждал там же, у стены напротив пустого стула, и по тому, как он оттолкнулся от этой стены при моём появлении, я понял, что все эти полчаса он дежурил у двери.
– Как она вам?
Вопрос выскочил у него без положенной магистру Канцелярии выдержки и с неправильной интонацией.
– Физически – блестяще, – сказал я. – Вес, тонус, сон, речь. Кто ведёт её неврологически?
– Бригада профессора Аронова, наблюдение круглосуточное. – Он посмотрел мне в лицо, поискал там что-то и не нашёл, потому что я не дал. – Вы… удовлетворены?
– Я зайду к ней ещё, – каждое слово я подбирал аккуратно. – Разговор о её памяти у нас с вами будет, Игнатий. Отдельный, с документами. Не сегодня.
Что-то прошло по его лицу, быстрое и исчезло под обычной канцелярской штукатуркой. Он кивнул, и кивок этот означал, что оба мы записали встречу в календарь, и оба знаем, о чём она будет.
– Тогда к делу, – голос его сменил регистр, и передо мной снова стоял государственный человек. – Императору доложено о вашем прибытии. Вас ждут в штабе, ваша команда уже там. Задача прежняя и единственная, империи нужен диагноз.
Мы пошли к лифтам, и по дороге он экономно и плотно выдавал вводную, как диктуют эпикриз в конце смены.
– Город закрыт по кольцевой магистрали, внутри дополнительно нарезаны сектора с блокпостами, переток между секторами по спецпропускам. По утренней сводке подтвержденных больных одиннадцать с половиной тысяч, умерших за сутки четыреста двадцать, и это только те, кого довезли и посчитали. Стационары переполнены на четвёртые сутки, сейчас развернуты полевые госпитали, спортивный комплекс в Лужниках, выставочные павильоны на западе города, ещё два готовятся. Персонала не хватает катастрофически, мобилизованы студенты старших курсов и военные медики округа, – лифт принял нас и пошёл вниз. – И главное, Илья Григорьевич. Карту вам покажут в штабе, а вот это скажу я, потому что в сводках оно тонет. Зоны поражения неравномерны. Где-то выкашивает улицами, подъездами, целыми кварталами. А в соседнем районе, через одну станцию, чисто. Не «меньше случаев». Чисто.
– Так не распространяется ни один известный возбудитель.
– Именно поэтому, – сказал Серебряный, глядя на убывающие цифры, – вы здесь.
Створки открылись, и мы пошли по знакомому уже коридору первого этажа, туда, где за поворотом стояли тяжёлые двери штабного зала, и часовые у дверей взялись за ручки заранее, завидев нас издалека.
В зале нас встретила разница давлений.
Я почувствовал её с порога кожей, воздух был плотный, надышанный десятками людей за долгие часы. За длинным столом и вдоль карт стояли и сидели человек тридцать, военные, штатские с папками, и отдельным островом, у ближнего края, группа, которую я опознал мгновенно, по костюмам. Костюмы были дорогие, летние, из тех, что не мнутся, и лица над костюмами были из тех, что не сомневаются. Столичный медицинский генералитет, академия, институты, главки. Восемь суток этих людей возили лицом по столу, и по их взглядам, которые скрестились на мне, было понятно, кого они назначили за это ответственным.
Император стоял у дальнего торца, над разложенной схемой города, в белой рубашке, и, увидев меня, сделал то, чего от него, судя по вытянувшимся лицам свиты, не ждали, вышел из-за стола навстречу.
– Наконец-то, Илья Григорьевич.
Рукопожатие у него было коротким и жёстким.
Вблизи стало видно то, чего не передавали портреты, запавшие глаза, седая щетина, воспаленные веки человека, который читает сводки по двадцать часов в сутки. Он повёл взглядом по залу, и от этого взгляда из зала беззвучно испарились человек десять, адъютанты, стенографисты, кто-то с подносом.
Своих я увидел сразу, у левой карты. Тарасов, ставший будто шире в этом зале, Зиновьева с исписанным блокнотом, бледный собранный Семён, Лена, невозмутимый, как валун, Коровин, и Грач у самого края, вполоборота к карте, разговор в зале занимал его заметно меньше, чем красные пятна.
Один взгляд, по кругу, глаза в глаза каждому. Никто не сказал ни слова, и не нужно было, я почувствовал, как разрозненные точки в зале сомкнулись в контур, и внутри этого контура мне впервые за трое суток стало можно дышать.
Фырк на плече оглядел остров костюмов, пошевелил усами и вынес вердикт мне в ухо, шёпотом, который слышал только я:
– Двуногий, гляди, сколько важных. У нас на Совете Старейшин столько пыли с бород не сыплется. Спорим на утку, вон тот, с серебряной бородкой, сейчас скажет «при всём уважении»?
– При всём уважении, Государь.
Говорил высокий сухой старик с академическим значком на лацкане, с холёной серебряной бородкой, и говорил он, глядя не на Императора, на меня, тем особым тоном, каким на консилиумах топят молодых.
– Мы все читали депеши из Пекина. Блестящая работа, поздравляю. Однако хирургия, даже хирургия принцесс, – тут он выдержал паузу, – это не эпидемиология мегаполиса. Здесь собраны лучшие профильные силы империи. Что нам скажет уважаемый провинциальный коллега такого, чего мы не увидели за восемь суток?
По залу прошёл короткий, согласный шелест. На меня смотрело много глаз, и в них было всё, что положено, усталость, униженность восемью сутками бессилия, страх за свои кресла и жгучая надежда, что провинциальный чужак облажается.
Я не ответил. Подержал взгляд на этом старике ровно столько, сколько нужно, чтобы он понял, что ответа не будет. Затем я перевел глаза на карту за его спиной и начал читать. Красные зоны. Цифры при зонах. Даты при цифрах.
– Господа, – Император не повысил голоса, но воздух в зале сменил плотность второй раз. – Вашу ревность оставьте для банкетов, на банкеты я вас соберу после победы. Сейчас в городе умирают, – Он повернулся ко мне и сказал просто – Разумовский. Я прошу вас. Назовите мне болезнь.
Начали с доклада, и докладчиком выставили, разумеется, не бородатого старика, а фигуру помельче, полного профессора лет шестидесяти, с указкой и стопкой распечаток, который вышел к карте с видом человека, готового объяснить провинции азы.
– Итак, коллега, для введения в проблему, – указка легла на северный сектор. – Мы наблюдаем полиморфную симптоматику с выраженной вариабельностью течения. Дебют, как правило, гипертермический, далее динамика нелинейна. Отмечаются атипичные проявления со стороны различных систем органов, что позволяет говорить о мультисистемном характере процесса…
Я слушал особым образом, которому научили меня две жизни в медицине, пропуская слова и ловя стыки между ними. Речь профессора была устроена как хорошая дымовая завеса, каждый термин по отдельности был правильным, а вместе они значили ровно одно, мы не знаем.
«Полиморфная симптоматика» значит «у больных разное, и мы не понимаем почему». «Динамика нелинейна» значит «прогнозировать не можем». «Атипичные проявления» значит «не лезет ни в одну картину, которую мы учили».
– … в северном кластере преобладает респираторный синдром с быстрым нарастанием дыхательной недостаточности. В восточном отмечаем геморрагические осложнения. Южный кластер даёт неврологическую манифестацию. В центральном…
Указка ходила по карте, я шёл за ней глазами, но смотрел не туда, куда он показывал. Я смотрел на столбцы цифр по секторам. На кривые при столбцах. На даты первых регистраций, проставленные мелко, в углах.
Команда включилась.
– Профессор, – Зиновьева подняла глаза от блокнота, в котором писала– по третьей зоне, северной. У вас в сводке лейкоцитоз до тридцати при температуре тридцать семь и два на вторые сутки. Кровь кричит, температуры нет. Как вы это объясняете?
– Э-э… индивидуальная реактивность…
– У ста сорока человек подряд?
– Вопрос требует уточнения, – сказал профессор и переложил указку в другую руку.
– И про сами сводки, – Лена говорила негромко, извиняющимся тоном, от которого удар выходил только чище. – Я просмотрела истории из третьего госпиталя. Сорок карт подряд заполнены одним почерком, одними оборотами, температурные листы перерисованы задним числом, у шести пациентов совпадает пульс по часам до единицы. Это не наблюдение больных, это переписывание набело. По таким картам нельзя судить даже о том, мерили ли там температуру.
Профессор открыл рот и закрыл его.
– И до кучи, – Тарасов шагнул от стены, упер палец в северный сектор, – где отёк лёгких? У вас тут «быстрое нарастание дыхательной недостаточности», сатурация падает до шестидесяти за часы. При этом в сводках по второму госпиталю ни одного описания отека, аускультация чистая, рентген… – он перелистнул, – «без выраженной инфильтрации». Чем они у вас дышать перестают, профессор? Воздухом?
– Клиническая картина действительно имеет особенности…
– Особенности. Угу, так и запишем, – повторил Тарасов.
Профессор посмотрел на бородатого академика, ища поддержки, и не получил её, старик разглядывал собственные запонки. Грач за всё это время не произнес ни слова.
Он стоял у левого края карты, сцепив за спиной пальцы, и глаза его ходили по секторам с той же скоростью, с какой ходили мои, один раз наши маршруты пересеклись, его взгляд и мой, на восточном кластере, и разошлись дальше, и этой встречи мне хватило, чтобы понять, он видит то же, что начинаю видеть я.
– Резюмируя, – профессор откашлялся и попытался собрать остатки доклада, – этиологический агент находится в стадии идентификации, эпидемиологическая модель уточняется, санитарные меры реализуются в полном объёме…
Он говорил ещё, и слова его окончательно потеряли вес, потому что зал уже слушал не его. Зал слушал тишину вокруг меня. Я отвернулся от докладчика, не дожидаясь конца фразы, подошёл к карте вплотную и упёрся в неё взглядом.
– Сводки я заберу все, – сказал я, не оборачиваясь. – Первичные, по каждому госпиталю, без обобщений. Истории болезни первых пятидесяти по каждому сектору, в копиях. Лабораторные журналы. Теперь главное. Мне нужно видеть больных, глазами и руками, во всех четырех кластерах. Когда выезд в красную зону?
Тишина за спиной сгустилась так, что я услышал, как в дальнем углу гудит вентиляция. Я обернулся.
Император стоял у торца стола, лицо у него было готовое, этот разговор он проиграл в голове заранее.
– Выезда не будет, – сказал он. – Запрет. Мой личный, письменный, час назад.
– Государь…
– Дослушайте, – он не повысил голос. – Путь передачи не установлен. Защитные комплекты не сертифицированы против того, чего мы не знаем. Из бригады, работавшей в восточном кластере в первые сутки, заболели четверо, двое умерли, и это были люди в полной защите. Вы – стратегический актив империи, Разумовский. Единственный диагност такого класса. Я не могу разменять вас на первый же выезд.
– Я ставлю диагнозы руками, Государь, – злость я держал в узде, и от этого она звенела в голосе металлом. – Руками и глазами. Всё, что я сделал, я делал у постели, а не над бумагой. Вы предлагаете мне лечить миллионный город по сводкам, в которых ваши академики сами не понимают половины собственных слов. Это всё равно что оперировать по телефону.
– Значит, будете оперировать по телефону. – Я увидел в его воспаленных глазах, чего ему стоит эта формулировка. – В красную зону пойдет ваша команда. Ваши люди, любое снаряжение, любые полномочия. Они будут вашими глазами и руками. Вы будете вести их отсюда, по защищенной связи, в реальном времени. Это моё последнее слово, Илья Григорьевич.
Вот теперь меня достало по-настоящему.
Посылать своих туда, куда не пускают меня. Стоять в бетонном бункере с чашкой чая и слушать в наушнике, как Тарасов дышит через фильтр в бараке, где умирают. Всё, из чего я сделан как лекарь и как командир, начиная с первого моего дежурства, было устроено наоборот, первым в очаг идёт тот, кто зовёт остальных. Я стоял и молчал, и молчание моё было того рода, которое команда читает без перевода.
Команда его прочитала.
– А чего тут думать-то, – Тарасов с хрустом повёл шеей, влево, вправо, будто разминался перед сменой. – Я реаниматолог. Дыхательная недостаточность, мой профиль, беру северный. Командир, ты мне только скажи, куда смотреть, я уж досмотрю.
– Тайга, тундра, красная зона, – Коровин пожал плечами, и это была самая длинная его речь за день. – Однако, какая разница. Пойду с Тарасовым.
– Мне красная зона без надобности, мне нужны две мобильные лаборатории на выходе из нее, – Зиновьева уже писала в блокноте, по пунктам. – Полный биохимический профиль, коагулограмма, микроскопия на месте, и чтобы пробы не ехали через полгорода по жаре. Дадите, через сутки у вас будет нормальная кровь вместо этой беллетристики.
Грач молча кивнул и кивок его относился не к поездке, он уже в голове распределил, чьи данные и в каком порядке лягут к нему на стол.
Они спокойно снимали решение с моей совести, и от их спокойствия перехватывало горло сильнее, чем от любого пафоса. Я посмотрел на Семёна. Семён смотрел на меня, и в глазах его читалась готовность идти четвертым, я коротко качнул головой, ты нужен мне здесь, на связи.
– Тогда мои условия, Государь, и они не обсуждаются, раз уж не обсуждается ваш запрет. Первое, связь двусторонняя, постоянная, с камерами на шлемах, я должен видеть то, что видят они, в реальном времени, без задержки. Второе, право отзыва. Одно моё слово в эфир, и группа выходит немедленно из зоны, без согласований с комендатурой. Третье, санитарную обработку на выходе они проходят по протоколу, который я напишу сегодня к вечеру, а не по тому, по которому обрабатывали вашу первую бригаду. Четвёртое, подгонку защиты перед выходом я проверяю лично, на каждом, своими руками. Это единственное, что вы мне оставили делать руками.
– Принято, – сказал Император. – Все четыре.
– Тарасов и Коровин, выход после инструктажа. Зиновьева, список оборудования Государю на стол в течение часа. Связь проверяем трижды до выхода. – Я раздал это уже на ходу и команда разошлась по своим кускам работы так, будто мы стояли в муромской ординаторской, а не в кризисном штабе империи.
Пока штаб приходил в движение, пока адъютанты понесли списки и загудели телефоны, я остался у карты один, с папкой первичных сводок, которую мне уже успели принести, и зрителями, которые выждав приличную паузу зашевелились.
Говорили вполголоса, но зал был гулкий, а слух у меня хороший.
– … заперли в кабинете, и правильно…
– … посмотрим, как он покомандует по проводу…
– … пекинские лавры, коллеги, вещь скоропортящаяся…
Я листал сводки и не мешал им говорить. Цифры под пальцами складывались в то, что я увидел ещё во время доклада, краем, боковым зрением, и во что отказывался верить, пока не проверю. Я проверил по первому сектору. По второму. По третьему сходилось тоже, и по четвертому сходилось, и когда последний столбец встал на место, я закрыл папку и повернулся к залу.
– Господа. Вы пишете в сводках 'полиморфная симптоматика,. – говорил я негромко, и от этого разговоры увяли сами. – Это чушь. Не бывает такого полиморфизма. У вас болезнь с разными масками. Смотрите.
Я подошёл к карте и повёл рукой по секторам, по часовой, с севера.
– Северный кластер. Дыхательная недостаточность без отёка и без инфильтрации, чистые лёгкие, которые перестают дышать. Восточный. Ни одной значимой пневмонии, зато рушится свертываемость, геморрагии, кровотечения, ДВС на вторые сутки. Южный. Ни крови, ни лёгких, чистая неврология, восходящие параличи, отказ конечностей, бульбарные расстройства. Центральный. Почки. Анурия на третьи сутки у людей, у которых всё остальное работает. Четыре сектора, господа. Четыре разных органа-мишени, разделенных по карте города, с общим только дебютом, лихорадка и сыпь на первые сутки, чтобы все случаи попадали в одну графу.
Зал молчал. Профессор с указкой смотрел на карту так, будто видел её впервые.
– Вы восемь суток ищете один возбудитель, – продолжал я. – Тогда объясните мне, каким образом один и тот же агент на севере выключает дыхательный центр, на востоке съедает факторы свёртывания, на юге демиелинизирует нервы, а в центре убивает почки, и ни разу, ни в одном секторе, не перепутал репертуар. Либо ваши лаборатории тотально врут, и тогда их надо закрыть. Либо эта зараза меняет почерк в зависимости от района. Подбирает ключ под конкретную популяцию и конкретные кварталы. Кто-нибудь из вас, господа академики, видел эпидемию, которая адаптируется под почтовый индекс?
Тишина. Бородатый старик медленно поднял глаза от запонок, и в глазах скепсиса больше не было, в них поселился страх понимания.
Император, не садившийся всё это время, перевёл взгляд с меня на своих профессоров, очень медленно, и они дружно под этим взглядом начали бледнеть.
Я стоял над картой города, по которой расползались четыре красных пятна, и смотрел на них в упор, четыре разных почерка одной смертельной болезни, которую восемь суток считали единой.
