Текст книги "Лекарь Империи 24 (СИ)"
Автор книги: Сергей Карелин
Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)
Глава 12
В семь утра я собрал в кабинете тех, кому положено было знать про ночное видение, Грача, Лену и Серебряного. Фырк сидел на столе. Выглядел он плохо, шерсть свалялась, хвост лежал, как неживой, и я начал с него, потому что начинать надо было с анамнеза.
– Рассказывай ещё раз, – сказал я. – Медленно, по порядку. Что Шипа видела, что ты понял, где не уверен. Без художеств только.
– Ладно. Записывай, лекарь. Силуэт вышел из-за машины, когда наши уже отходили. Рост, полтора человеческих, может, два. Чёрный. Не как рой чёрный, гуще. Рой рядом с ним смотрится, как копоть рядом с углём. Он не летал и не дёргался. Он ходил. Обошёл машину кругом, потрогал два кабеля, постоял. Эта тварь не суетится, двуногий. Она ходит там, как мастер по цеху. Проверяет смену.
– Дальше. Ты сказал ночью, что видел его раньше.
– Видел, – Фырк почесал бок, дольше, чем требовалось. Я знал эту его манеру, так он тянул время, когда вспоминать не хотелось. – В Эфесе, когда ты копался в памяти турка. Я сидел у тебя на плече и смотрел то же кино. Там, в бункере, за плечом твоего папаши стояла тень. Ты её тогда принял за дефект чужой памяти, картинка и правда была дрянная. А я запомнил походку. Походка, двуногий, это как запах, её не подделаешь. Ночью на заводе ходил тот же самый.
– Насколько уверен?
– Настолько, что у меня зубы стучали, если ты не заметил, – огрызнулся он. – У меня, между прочим, нервная, тонкая организация. Уверен, лекарь. Пиши в карточку, тот же.
– Тогда последний вопрос анамнеза. Вчера он видел вашу разведку. Шипа сидела у него над двором, Ворон читал следы у периметра. Почему он вас отпустил?
Фырк опустил лапу и некоторое время молчал, что само по себе было ответом.
– Не знаю, – сказал он наконец. – И вот это, двуногий, хуже всего остального. Когда тварь бросается, я понимаю. Когда тварь смотрит на тебя и даёт уйти, значит, у неё на тебя другие планы. Спроси у своего счетовода, как это называется по-научному. По-моему, это называется «нас посчитали».
Я посмотрел на Серебряного. Магистр сидел у стены с закрытой папкой на коленях и за весь допрос не сказал ни слова. Лицо у него было серое.
– Игнатий, вы что-то знаете про эту тень.
– Я её видел, – сказал он. – В том же материале, что и вы. Допрос Озтюрка, Эфес. Мы тогда списали силуэт на искажение памяти, я лично подписал такое заключение. – Он открыл папку, посмотрел в неё, не читая, и закрыл. – И я должен сказать вам ещё одну вещь, Илья Григорьевич. Про бой на границе, где брали Радулова. В официальном отчёте написано, шестеро моих сотрудников погибли от ментального удара Радулова. Это ложь, и написал её я.
В кабинете стало тихо. Даже Фырк перестал чесаться.
– Менталисты так не умирают, – продолжил Серебряный. – От удара человека, даже такого, как Радулов, остаются следы борьбы, выгорание по контуру, агония. Мои шестеро умерли чисто. Разом, без борьбы, как будто из каждого просто вынули содержимое. Я не мог назвать причину и не мог написать «причина неизвестна» в деле государственной важности. Я вписал Радулова. А теперь я знаю, что нужно было писать, Радулов был на границе не один. С ним было это.
– И оно ушло, – сказал я. – С боя, где положили шестерых менталистов и взяли живым самого Радулова, эта тварь ушла целой. А теперь стоит мастером при машине, которая ест город.
– Да, – сказал Серебряный. Добавлять он ничего не стал, и правильно сделал.
Дальше работали по плану штурма. Грач разложил схему завода и повторил тайминг, окно ровно сутки, до смены порога, после которой под планку начнёт уходить средний состав.
Диспозиция была утверждена ночью, сапёры, штурмовой батальон, менталисты Канцелярии во главе с Балковым, все пять духов. Серебряный брал на себя ментальное прикрытие группы, и спорить с ним об этом я не стал, хотя видел, чего ему стоил вчерашний день.
Отдельно я вытребовал жилой сектор. Вокруг промзоны, за грузовой веткой, стояли три квартала частных домов, и Державин с десяти утра выводил оттуда людей под видом учений гражданской обороны, автобусы, списки, тёплые вещи, два пункта размещения в школах.
К обеду он отзвонился, что вывез всех, кроме одного деда, который заперся с ружьём и заявил, что переживал вещи похуже учений. Деда я разрешил оставить. Ружье против того, что могло вылезти из завода, ничего не значило, но порядок есть порядок.
В восемь пришел короткий пинг с манежа.
Тарасов, три строки, «Шапеева держится. Астральный фон встал, за ночь без падения, Зиновьева перемерила дважды. Иван спрашивает про командировку, я сказал, что она в Муроме на конференции, пацан просил передать ей рисунок».
Я прочитал вслух, и Лена первый раз за утро улыбнулась. Фон встал. Почему он встал, не знали ни я, ни Зиновьева, и разбираться с этим было некогда.
Перед самым разводом Ррык, всю планёрку пролежавший в углу мордой к стене, поднял голову.
– Хозяин роя – мой, двуногий лекарь, – сказал он. – Город мой, и долг мой. Остальное дели как хочешь.
Я ждал, что Шипа возразит, у неё со вчерашнего дня был свой счёт. Ждал, что Ворон проскрипит про тактику. Никто не сказал ни слова. Четыре духа промолчали, и эта покорность напугала меня сильнее любого спора, они уже решили между собой, кто и за что будет платить.
Развод по постам шёл во внутреннем дворе, в сумерках, за час до выхода колонны.
Я ходил вдоль строя и делал то же, что делал перед красной зоной, проверял людей руками. Штурмовая броня вместо скафандров, автоматы вместо укладок, а привычка та же. У Балкова я подтянул боковой фиксатор бронежилета, он держался на последнем зубце.
– Разболтался за неделю, – сказал Балков. – Виноват.
– За неделю у вас тут всё разболталось, – сказал я. – Как рука?
Он пошевелил пальцами в чёрной перчатке.
– Работает. Стрелять могу, щит держу. После операции покажусь, обещаю.
– Покажетесь сегодня же ночью, при разборе. – Я закончил с фиксатором. – Капитан. Вы были на границе. Вы понимаете, кто может выйти к вам из этого подвала.
– Понимаю, – сказал он спокойно. – Шестерых наших я сам грузил в вертолёт, господин Разумовский. У меня к этому силуэту накопились вопросы. Постараюсь задать не все, дисциплина дороже.
Разговор был окончен, и мы оба поняли это без лишних слов.
Потом я собрал командиров групп и объяснил про духов. Говорил коротко, по-военному, как объясняют приданные средства.
– С вами работают четверо. На время операции они покажутся, все, кто в зоне. Увидите крупного зверя, птицу или кошку, это свои. Огонь по ним не открывать ни при каких условиях, они ваша разведка и ваш таран. Различать просто, наши ходят по земле и имеют тело. Враг чёрный, плоский и летает. Перепутать можно только со страху, поэтому со страхом разберитесь до входа.
Строй выслушал молча. После вчерашнего дня про духов в гарнизоне уже ходили разговоры, и на лицах у людей была рабочая настороженность.
Роли своим я расписал ещё в кабинете. Ворон ведёт группу по следам, он один умеет читать их точно. Шипа метит цели, подсвечивает антидухов для менталистов, она наводчица.
Айла держит воздух над заводом и смотрит сверху. Ррык, таран, идёт с первым эшелоном. Фырк остаётся со мной в штабе, живой канал, для людей работают шлемовые камеры, как в красной зоне.
Перед самым выходом я в последний раз попробовал отвоевать себе место поближе. Выносной пункт управления стоял в трёх километрах от завода, за насыпью, и я считал, что моё место там, связь короче, решения быстрее.
– Нет, – сказал полковник, не отрываясь от планшета. – При всём уважении. Вы командующий контуром, замены вам нет, а тварь из доклада снимает людей через купол. Ваше место в штабе.
– Поддерживаю, – сказал Серебряный из-за спины. – Вы сами учили Тарасова этому.
Крыть было нечем.
Последним уходил Серебряный. Он влез в бронежилет поверх своего серого костюма, и выглядело это так, что в другой день я бы пошутил.
– Постарайтесь не подставлять голову, Игнатий, – сказал я. – Вы мне ещё нужны.
– Взаимно, Илья Григорьевич, – сказал он и пошёл к машинам.
Колонна вышла в девять вечера, тремя коробками, с погашенными фарами до самой промзоны. Я поднялся в штаб, сел к пульту, и на экранах передо мной зажглись шестнадцать шлемовых камер, схема завода и пустая пока строка донесений. Грач занял место справа со своими таблицами, Лена встала к стене, на свой пост у камня. Фырк устроился на столе, размял лапы, и сказал, не оборачиваясь:
– Двуногий, уговор. Если я к утру охрипну, утка удваивается.
– Удваивается, – согласился я
Операция началась, а я снова сидел у пульта. Сложнейшая операция за год, и скальпель опять держали чужие руки.
Капитан Балков вошёл в литейный корпус вторым, за сапёрной парой, и первым делом он разбил пространство на сектора.
Пролёт был длинный, метров двести, с двумя рядами колонн. Верхний свет выбит, под потолком дыры, через них с улицы падали серые столбы сумерек. Мёртвых углов больше, чем ему нравилось. Балков поставил две тройки вдоль колонн, менталистов во второй эшелон и дал команду на движение.
Про пули он своим объяснил ещё на базе, по опыту границы, черным теням огонь что снег, не тратить боекомплект, работать станут менталисты.
* * *
Лев вошёл в пролёт молча, ростом с грузовик, прошёл мимо строя, и люди сами подались к колоннам, освобождая дорогу. Балков всю жизнь считал, что его удивить нечем. Оказалось, есть чем.
Первый контакт случился на середине пролёта.
Тень вышла из-за дальних колонн беззвучно, чёрный плоский лоскут размером с простыню, и пошла на его вторую тройку низко, над самым полом. Старший тройки успел крикнуть. Больше никто ничего не успел.
Льва Балков не увидел, увидел результат. Тень смяло в воздухе, швырнуло в колонну, и по цеху ударил рык. От рыка у бойца рядом треснуло стекло визора, у самого Балкова заложило уши и на некоторое время сбилось дыхание. Лев стоял над размазанной по бетону чернотой, давил её лапой и не торопился, пока чернота не перестала шевелиться совсем.
– Свои, – сказал Балков в общий канал, потому что три ствола уже смотрели на льва. – Работаем дальше.
Спускались двумя лестницами, по маркировке сапёров, те шли первыми и вешали на стены зелёные химические огни, отмечая проверенное. На минус первом снова работали менталисты, дважды, по целям, которые метила сверху кошка, и оба раза Балков видел только вспышку по глазам и осыпающуюся черноту. Стрелять его людям так и не пришлось, и он записал это себе в плюс, значит, порядок взаимодействия был выстроен верно.
До машинного зала дошли за несколько минут, сняв по дороге ещё четыре тени, двух взяли менталисты, двух лев. Потерь не было. Балкову это не нравилось. По опыту, когда не сопротивляются, значит, либо некому, либо незачем, и второй вариант он не любил больше первого.
Машинный зал сидел в подвале, на минус втором ярусе, и Балков остановился на верхней площадке лестницы, потому что остановились все.
Установка занимала центр зала. Чёрная, высотой с двухэтажный дом, в обхвате как локомотив, она стояла на бетонном фундаменте, и от неё во все стороны расходились толстые кабели, уходившие прямо в бетон стен и пола. Машина работала. Негромко, с ритмичным низким звуком, вдох, пауза, выдох, пауза.
Балков стоял и слушал этот звук дольше, чем позволяла обстановка. Он знал этот ритм. Так стучал аппарат искусственного дыхания в госпитале на границе, за ширмой, где неделю умирал сержант из его группы. Вдох, пауза, выдох. Он тогда научился ненавидеть этот звук и был уверен, что ничего похожего больше не услышит.
– Сапёры, вперёд, – сказал он. – Схема закладки первая. Менталисты, купол на зал. Работаем быстро.
Сапёрные пары разошлись по фундаменту. Заряды вставали по расчётным точкам, минёр бубнил в канал свою скороговорку, и Балков уже начал верить, что обойдётся, когда с нижнего яруса, из темноты под фундаментом, раздался голос.
Голос был скрипучий, недовольный, как у деда, которому мешают спать.
– Клетки, – сказал голос. – Пустые. Много, я насчитал шестьдесят. Она их всех уже израсходовала. Передай своему командиру, служивый, мы опоздали.
Балков вздрогнул. За неделю он привык к мысли, что духи существуют. К тому, что дух заговорит лично с ним, привыкнуть он не успел.
– Принял, – сказал он в темноту, потому что ничего умнее в голову не пришло. И добавил в канал штаба, – Разумовский. Нижний ярус, шестьдесят пустых клеток. Ваша птица говорит, живых нет.
* * *
Шипа сидела на кабеле под потолком зала и считала врагов.
Рой пошёл в контратаку, когда люди начали ставить заряды. Тени поднимались из щелей фундамента и шли на машину, вставать между машиной и зарядами, закрывать её собой. Шипа отметила это и передала Ворону, что рой защищает установку, значит, установка важнее роя. Хорошо. Понятный враг, удобный враг.
Внизу, под её кабелем, возились люди. Сапёры ползали по фундаменту на коленях, прикручивали свои коробки, переговаривались короткими словами, и от каждого пахло потом и страхом, ровным рабочим страхом, который Шипа за века научилась уважать. Люди боялись и делали. Из всех человеческих свойств это она считала единственным стоящим.
Работа шла складно. Она метила цель, менталисты внизу били по метке, лев ломал тех, кто прорывался. Восемь, девять, десять. Шипа держала счёт, это помогало не думать про вчерашнее.
Одиннадцатая вышла ей навстречу сама.
Тень поднялась из-за трансформаторного шкафа и поверху пошла на Шипу, по кабельным трассам. Шла она мягко, перенося вес по-кошачьи, ставя несуществующие лапы точно на несущие жилы, Шипа узнала эту манеру сразу. Так по проводам Владимира ходила одна-единственная душа на свете. Они вместе выучились этой походке много лет назад, на верёвках торговых рядов, когда города ещё пахли дёгтем.
– Мила, – позвала Шипа.
Она знала, что Ворон прав. Она слышала его «внутри вывернуто» и видела вчера с трубы это безликое и сытое. Знание не мешало. Шипа звала и одновременно смотрела внутрь идущей на неё черноты, во все слои сразу, ища хоть точку, хоть каплю старого света, хоть что-нибудь, что отзовётся на имя.
В ответ пришёл удар. Мёртвый, ровный, без злости и без узнавания, удар механизма, отрабатывающего помеху. Шипа ушла от него одним движением и перестала звать.
Внутри никого не было. Ворон не ошибался, Ворон вообще редко ошибался, она могла бы это запомнить.
– Я говорил тебе, – проскрипел Ворон снизу, с фундамента, где вёл сапёров. – Внутри вывернуто. Там никого нет. Отойди, её снимут менталисты.
– Нет, – сказала Шипа.
Она сняла её сама. Спокойно, без крика, тремя точными ударами, первым сломала рисунок движения, вторым вскрыла чёрную оболочку, третьим погасила то, что работало внутри вместо души. Чернота осыпалась с кабельной трассы вниз и растаяла, не долетев до пола.
В канале засипел Фырк, из штаба, сквозь помехи:
– Эй, на заводе! Валите эту жестянку быстрее, у меня уже голова гудит вас всех держать! Машину спрятали на машиностроительном, это же додуматься надо, гении конспирации… Я очень домой хочу! В Муром!
Шипа не ответила, но счёт держать стало легче.
К полуночи зал был чист. Последние тени менталисты сняли у дальней стены, сапёры доложили о готовности, люди начали отход к лестнице. Шипа поднялась под самый потолок, окинула зал целиком, шестьдесят пустых клеток внизу, заряженный фундамент, мёртвую черноту по углам, и теперь посчитала несоответствия.
Рой дрался вяло. Прорывов было мало. Больших теней, что ходили над кварталами, в зале не оказалось. И главного не было, хозяин так и не вышел к своей машине, которую пришли убивать.
Их пустили внутрь слишком легко. Шипа передала это Ворону, Ворон передал наверх, и оба успели.
* * *
Подрыв назначили на ноль сорок.
Я сидел у пульта, на экранах шестнадцать камер показывали отход групп на рубеж, Грач стоял за моим плечом со схемой, Лена держала ладонь на стене, слушая завод своим способом. Минёр отсчитал последние десять секунд.
Вспышка разом забила все камеры. Потом дошёл звук, сдвоенный удар, и следом в динамиках случилось то, ради чего всё затевалось, ритм смолк. Насосный звук, который мы слушали фоном четыре часа, оборвался и больше его не было.
– Фон отпускает, – Лена обернулась от стены, и по её щекам текло. – Воронка над заводом закрывается, Илья. Тянуть перестало. Совсем!
Штаб выдохнул. Кто-то захлопал, связистки обнимались, Державин по громкой орал в свою трубку что-то про подвоз горячего для героев. Машина, которая ела город двенадцать суток, лежала под обрушенным фундаментом, и её насосный ритм молчал.
Я поймал взглядом Грача. Грач не радовался. Он стоял над лабораторным планшетом и туда, обратно листал графики.
– Денис.
Ответить он не успел. С лабораторной линии, перекрывая штабной гул, ударил голос Зиновьевой:
– Илья! Смотри мониторинг, свежие поступившие! Астральный фон у больных падает! С той же скоростью, что час назад! Взрыв был в ноль сорок, у меня замеры в ноль пятьдесят и в час десять, динамика не изменилась ни на процент!
Штаб замолчал так же хором, как радовался.
– Подтверждаю по своим рядам, – сказал Грач. – темп эпидемии не изменился. Поступления по секторам идут прежним графиком. Илья, машина была мертва уже тогда, когда мы её взрывали, а процесс шёл. Мы взорвали не насос. Мы взорвали инкубатор.
Я смотрел на схему завода, на отметку нижнего яруса с клетками, и картина быстро и погано складывалась сама.
– Установка не пила город, – сказал я вслух, для всех. – Пьёт рой. Каждая тень работает сама, находит, вскрывает, выпивает, несёт. Машина их делала. Шестьдесят клеток, Ворон сказал, все пустые, израсходованы. Производство закончило цикл, склад отгружен. Программа не сидит в железе. Программа сидит в рое, и рой сейчас разлетелся по всему городу.
– И у этого роя есть командир, – добавил Грач. – Который не пришёл защищать пустой цех.
Лена стояла у стены, прижав обе ладони к камню, и уже не плакала.
Фырк на столе открыл глаза. Белки ушли, зрачки вернулись, и смотрел он мимо меня, в стену, за которой лежал юго-восток.
– Двуногий, – сказал он. – Они уходят. Из всех кварталов, строем, как по свистку. В одну сторону. Их позвали.
– Куда?
– К заводу, – Фырк повернул ко мне белые глаза. – К нашим, двуногий. Все тени этого города сейчас идут к нашей колонне.
– Передай отделению, рой не преследовать, не атаковать, отход по плану, прикрывать людей, – я уже тянулся к пульту, к каналу Балкова. – Дословно, Фырк. Это приказ.
Фырк передал. Что из этого вышло, я узнал через несколько минут, с чужих слов и с чужих камер.
* * *
Они отходили, это было последнее, что в эту ночь шло по расписанию.
Балков вывел людей на рубеж за десять минут до подрыва, принял взрыв лёжа за бетонным забором, переждал осыпание и начал строить колонну на выход. Завод за спиной горел. Потерь по докладам не было. Оставалось загрузиться и уйти.
Тварь появилась на открытом месте, между цехом и весовой, там, где некоторое время назад никого не было.
Высокая, на две головы выше человека, чёрная той чернотой, на которой глаз не находит ни складки, ни блика. Она не пряталась и не спешила. Она стояла посреди двора и смотрела на горящий завод.
Балков узнал силуэт сразу. Граница, утро после боя, шестеро его людей в ряд на плащ-палатках, и у всех шестерых спокойные лица. Он тогда две недели искал, что могло убить менталистов без следа борьбы, и не нашёл. Оно само нашлось, через полгода, в московской промзоне.
– Всем стоять, – сказал он в канал. – Огонь не открывать. Менталисты, купол.
Рой пришёл на зов беззвучно. Тени стекались со всего района, из-за цехов, с неба, из развалин, и Балков считал их по привычке, пока мог, тридцать, сорок, на шестом десятке бросил. Они выстраивались за высокой тварью колонной, тройками, с равными интервалами, и это был настоящий строй. Балков всю службу воевал с людьми и знал, как выглядит выучка. Рой уходил в город с выучкой хорошего батальона.
Лев ударил без команды.
Он прошёл над колонной одним прыжком, через головы, и вложился в высокую тварь всей массой, с рыком, от которого присела вся первая шеренга. Балков видел бой целиком, от начала до конца, и длился этот бой несколько секунд. Лев бил трижды, в корпус, в голову, лапой сверху. Тварь не уклонилась ни разу. Она приняла все три удара, а потом ответила, один раз, коротким движением руки. Льва снесло через двор, через штабель труб, в стену весовой. Стена выдержала. По тому, как лев поднимался, Балков понял, поднимается он на характере.
Ответ твари зацепил и колонну. Краем, по касательной, но двоих из второй шеренги положило разом и Балков знал по границе, что подбегать к ним уже незачем.
Тварь шагнула ко льву. Балков успел подумать, что второго удара лев не примет, и тут между ними упала птица.
Ворон свалился сверху, из дыма, раскинув крылья, и повис перед тварью в воздухе, мерзко и громко крича, на весь двор. Отвлекал. Тварь ударила его почти лениво, вполсилы, как отмахиваются. Птицу швырнуло на бетон в десяти шагах от Балкова, и она осталась лежать, завалившись на бок, с крылом, вывернутым под неправильным углом.
Льва за эти секунды успели оттащить. Кошка и серебристая летяга висели на нём с двух сторон и волокли за колонну, к людям, лев позволял себя волочь, что говорило о его состоянии больше любого доклада.
Тварь постояла ещё немного, глядя на колонну. Потом развернулась и пошла за своим роем, в город, не оборачиваясь, тем же хозяйским шагом.
Балков подошёл к птице. Ворон лежал на бетоне, тяжёлый на вид, с перебитым крылом, и смотрел на капитана круглым глазом.
– Служивый, – проскрипел он тихо. – Не топчись. Либо неси, либо отойди.
Балков снял с себя разгрузку, расстегнул бронежилет, осторожно поднял птицу с земли и спрятал под броню, к груди. Птица была ледяная и весила как хороший гусь.
У машин он увидел Серебряного. Магистр стоял, привалившись к борту грузовика, с кровью из носа, и до последней машины держал над колонной щит, который Балков не видел, но чувствовал затылком. Когда последний боец сел, Серебряный убрал руку от виска и осел по борту на землю. Его подхватили.
Колонна ушла в час двадцать. На выезде из частного сектора, в тёмных эвакуированных кварталах, горело одно окно. Дед с ружьём стоял на своём крыльце и смотрел на дым над заводом. Когда головная машина поравнялась с домом, он молча поднял ладонь, и Балков, сам не зная зачем, поднял ладонь в ответ.
Двое двухсотых, один тяжёлый дух, выжатый магистр. За спиной дымился взорванный завод, который ничего не решил.
* * *
Планёрку я назначил на шесть утра, раньше не имело смысла, людям нужно было хотя бы умыться.
Штаб собрался. Балков сидел с рапортом, в свежем кителе, с новой ссадиной над бровью. Серебряный пришёл сам, отказавшись от каталки, сел у стены и держал чашку с чаем двумя руками, потому что одной не получалось. Шипа лежала на подоконнике. Ррык в свой угол не пошёл, остался где-то в городе, и Фырк на вопрос о нём ответил коротко, зализывается, не трогай.
Балков доложил быстро, по-военному, ход штурма, подрыв, контакт с высокой целью, потери. Закончив, он замялся, первый раз за всё наше знакомство.
– И ещё, лекарь. Птица… дух то есть. Ворон. Он у лекарей ваших, во втором корпусе. Я не знал, куда положено его нести. Положил, куда кладут раненых.
– Правильно положили, – сказал я. – После планёрки сам к нему спущусь.
Дальше собирали итоги, по кругу, голосами команды, и итоги выстраивались в короткий поганый список. Машина уничтожена, эпидемия не замедлилась. Носитель программы, рой, несколько десятков теней, разошедшихся по городу.
У роя есть командир, который снял двоих людей и одном ударом свалил Ррыка. Освободить переработанных нельзя, Шипа подтвердила это одним словом, проверено. Ворон выбыл.
Крыло ему собрали в лубок ещё ночью, дежурный травматолог честно доложил мне, что оперировал птицу впервые, анатомию брал из ветеринарного атласа и за астральную часть пациента не отвечает.
Тело мы держать умели. Что делать с тем, что у духа болит кроме тела, не знал ни один человек в этом здании, и Шипа на мой вопрос ответила, это наше, лекарь, к утру третьего дня будет ясно, соберется он или нет.
Лена сидела над своим журналом и в общий разговор не входила. Потом сказала, глядя в страницу:
– Я ночью радовалась. Когда воронка закрылась, я ревела от счастья. А он в это время уже собирал их в колонну. Получается, я радовалась в ту минуту, когда он…
– Получается, ты дала точный замер, – перебил я. – Воронка закрылась, ты это услышала, и это факт, который пойдёт в дело. Твоей вины в устройстве этой дряни нет. Работаем дальше.
Балков со своего места добавил, глядя в рапорт:
– По моим двоим похоронные документы подготовлю сам. Семьям сообщу тоже сам, лично, так у нас положено. Прошу только не записывать их в санитарные потери эпидемии. Они погибли в бою.
– В бою, – подтвердил я. – Так и пойдёт в приказе.
– И последнее, – Грач оторвался от планшета. Он считал всю планёрку, не поднимая головы. – Программа среагировала на штурм. Я прогнал утренние поступления. Темп цикла вырос, планка ползёт быстрее. Вчера я давал пять суток до среднего состава. Теперь даю трое.
Никто не переспросил. Все умели вычитать из пяти два.
В десять меня ждал Государь с докладом об итогах штурма, я уже знал, какими словами буду докладывать, цель уничтожена, задача не решена. За такие формулировки в армии снимают головы, и пусть.
Пауза стояла долгая. Я смотрел на карту, где вчерашний пеленгационный веер ещё лежал под калькой, и понимал то же, что понимали все за этим столом. Бить снаружи больше некуда.
Завод был единственной точкой, по которой можно ударить, и мы по ней ударили. Рой не имеет адреса. Альфа не имеет адреса. Через трое суток планка дойдёт до Лены, до Семёна, до половины лекарей этого города, и на сегодняшнее утро у меня не было никакого плана.
Тишину нарушил Серебряный. Говорил он без обычной своей дипломатии, устало и сухо.
– Есть ещё один способ поднять людям астральный фон, Илья Григорьевич. Вы его знаете, вы видели его действие своими глазами. Он лежит в архиве Канцелярии с очень давних времён. Его разработали, просчитали и успешно произвели. Завтра, когда Грач доложит наверх, академики и министерство достанут этот проект снова и без нас с вами. Я хотел, чтобы вы услышали это от меня.
