Текст книги "Лекарь Империи 24 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Император перевёл взгляд с него на меня, с меня на Лену, и в разгромленном кабинете стояла тишина, и нарушать её больше никто не стал.

Вниз я спустился той же лестницей, и на спуске она оказалась длиннее.

Лену увели в больничное крыло раньше меня, под руки, идти сама она уже не могла, но по дороге успела спросить у санитаров про Государя и про меня, в таком порядке, и, получив оба ответа, уснула у них на руках.

Серебряный остался наверху, у него начиналась его работа, протоколы, доклад, тело среди стеклянного крошева, которое предстояло куда-то оформить. Меня наверху не держало больше ничто.

В операционной горел уже нормальный свет, инженерные службы поднимали линию за линией. Сестра сидела в углу на табурете и встала при моём входе, я махнул ей, чтобы сидела. Анна лежала на столе, укрытая простыней до подбородка. Я подошёл и встал на своё рабочее место, у правой руки.

Считать я умею. Этой ночью я обменял одну жизнь на город, цифры сходились, сорок две тысячи граф против одной подписи, и любой штаб мира утвердил бы такой размен не глядя. Только стоял я сейчас не в штабе, а у стола, и под простынёй лежала не графа. Поэтому считать я стал по-другому, честно.

Я знал, на что подписываюсь, когда брал операцию, знал с первой строки протокола. И она знала, раньше меня и твёрже меня. А ещё я знал то, о чём не сказал этой ночью никому: память вернулась к ней вся, целиком, я слышал это на столе два часа подряд. Подвал, лампа, счёт на стене. С таким грузом не живут. Его не вырезать, я спрашивал лучшего менталиста Империи, и он молчал дольше, чем молчат перед плохим ответом. Ей оставалось жить с этим подвалом до конца, год или десять лет, всё равно, и она выбрала вместо этого одну ночь, в которой был смысл. Я дал ей эту ночь. Это всё, что я смог для матери, и это было больше, чем смог для неё кто-либо за сорок лет.

Наверху, в палате на седьмом, остался серый томик с закладкой, и я решил, что заберу его себе, сегодня же, пока койку не оформили под следующего.

Слёз не было. Я взял её руку из-под простыни, холодную, лёгкую, подержал в обеих ладонях, сколько держат, и убрал обратно.

– Спи, – сказал я. – Рассказы остались с тобой.

В штабной зал я поднялся в начале седьмого, и в окна било солнце.

Фырк доехал на моём плече до порога и там учуял. У поста связи, на журнальной стойке, стояло блюдце с сушками, дежурная смена выставила, и бурундук перетёк туда, не спрашивая, взял сушку в обе лапы и захрустел. Связисты смотрели на него с уважением, как на фронтовика в буфете, и никто не сказал ни слова.

Грач стоял у главной карты. Небритый, с карандашом за ухом, он смотрел на свою таблицу циклов, на ряды дат и цифр, которые мы считали трое суток, и, услышав меня, обернулся.

– Утренние поступления по всем четырем зонам, – сказал он. – Ноль. Не снижение, Илья, ноль, впервые за тринадцать суток. Планка не сдвинулась с четырёх часов, квота не выбирается, счетчик цикла стоит на нуле и не идёт. Я час перепроверял и докладываю только теперь. Он не идёт. Программы больше нет.

Он положил карандаш поперёк таблицы, как кладут инструмент по окончании работы, и больше ничего не добавил, потому что добавлять было нечего.

Я подошёл к экранам телемоста. Четыре зоны, четыре картинки: манеж, где Семён шёл вдоль коек со своим измерителем, госпиталь на Пресне, корпуса в Сокольниках, лаборатория, где Зиновьева спала лицом на журнале и никто её не будил. Доклады со всех точек стояли в углу экрана короткой колонкой, приняты, приняты, приняты, приняты.

И в эфире, впервые за эти сутки, стояла тишина. Чистая, без вызовов, без тревог, рабочая тишина утренней смены, и сквозь неё с манежа доносилось, как звякает о кружку ложка.

Солнце поднималось над живым городом.

Эпидемия кончилась.

Глава 19

Утром первых суток при дневном свете я вышел на обход манежа, и манеж я не узнал.

Свет шёл через верхние окна широкими полосами, ложился на ряды коек, и в этом свете зона выглядела обычной, шумной больницей. По проходам катили тележки с завтраком, у постов ругались из-за графика, в шестом ряду кто-то требовал второй компот, и дежурная сестра отвечала, что компот выдается по норме, а норму составляла не она. Две недели манеж молчал, дышал и пищал мониторами. Теперь он разговаривал.

Зиновьева догнала меня у третьего ряда со свежей лентой замеров.

– Фон держится выше порога во всех секторах, – она вела пальцем по колонке. – Восемь замеров с шести утра, разброс в пределах погрешности. Он не проседает, Илья Григорьевич. Он стоит, как будто так было всегда.

– Аппаратура?

– Не успеваем оформлять, – она сказала это с жалобой интонацией, но глаза её сияли. – За утро сняли с вентиляции одиннадцать человек, с диализа четверых. Аппараты списываем в резерв быстрее, чем техники пишут акты, старший инженер ругается, что мы ломаем ему отчётность. Я обещала, что мы будем ломать её и дальше.

У поста четвёртого ряда Семён Величко принимал капельницы у практикантов, которых прислали утром из училища, и по его лицу было видно, что практикантов он уже дважды похоронил и воскресил.

– Ты смотри, что делаешь, – говорил он парню с красными ушами, – ты иглу держишь, как вилку. Вот так возьми. Вот так, я сказал.

Он увидел меня, кивнул через ряд и вернулся к игле, потому что игла была важнее, и это тоже была примета выздоровления, две недели назад в этой зоне никто не учил практикантов, тут было не до будущего. Коровин прошёл мимо с подносом кружек, сообщил мне на ходу, что Аглая Дмитриевна открыла глаза.

У седьмого ряда, на своей койке, лежала Аглая, рядом с койкой, на стуле, спиной к проходу, сидел Тарасов. Судя по щетине и по тому, как он сидел, стул этот он занял не сегодня.

Аглая открыла глаза при мне. Несколько секунд она смотрела в потолок, повела взглядом по сторонам, нашла Тарасова, и первые её слова после недели на границе были такими:

– Аппарат у Ивана свободен?

– Свободен, – сказал Тарасов.

– Тогда чего сидите? Работы мало? – она попробовала приподняться на локте, локоть не послушался, и она отложила это на потом. – Воды дайте. И журнал за неделю, я посмотрю, что вы тут наворотили без меня.

Тарасов усмехнулся и налил воды.

– Журнал завтра, – сказал он. – Сегодня лежать. Это не обсуждается, Шапеева, я тут старший, пока ты горизонтальная.

– Недолго осталось, – сказала Аглая и закрыла глаза, потому что даже на этот разговор ушло всё, что у неё было.

У стола выписки стояла очередь, первая очередь за две недели, которой люди были рады. Немолодой мужчина в пижаме держал в руках выписной лист и перечитывал его третий раз подряд, шевеля губами, и сестра за столом терпеливо ждала, потому что понимала, человек читает не диагноз, он читает слово «выписан» и проверяет, не исчезло ли оно с бумаги.

Ивана выписывали при мне же, через час, из детской секции. Мать его, худая, коротко стриженная после сектора, держала сына за руку, и не отпускала, пока сестра диктовала ей режим и даты явки. Иван слушал вполуха. Под мышкой у него сидел заяц, старый, с потёртым ухом, и на выходе из бокса мальчик обернулся, нашёл глазами Тарасова и помахал ему зайцем. Тарасова ответ кивнул.

Жизнь возвращалась. Она возвращалась в очередях на выписку, в жалобах на компот, в ругани инженера из-за актов, и я шёл через эту жизнь до штабной машины и слушал её, как слушают пульс.

В штабе меня ждала утренняя сводка.

Грач положил её мне на стол без комментариев, я прочёл лист дважды. Сводка была первой честной за две недели, без сглаженных формулировок, округлений в удобную сторону, без строки «данные уточняются». Цифры смертности и цифры выздоровления стояли рядом, колонка к колонке, и впервые колонка «выписаны с улучшением» была длиннее колонки потерь.

За такую сводку две недели назад меня бы вызвали наверх в течение часа. Сегодня наверху сидел человек, который сам велел писать как есть, и это, возможно, было главным итогом ночи после спасённого города.

Подписал я её своим именем и число вывел сам.

– В печать и по зонам, – сказал я. – Как есть, без правок.

– Другой и не готовил, – сказал Грач.

Дежурный офицер появился в дверях, по его вытянутой спине я понял всё до доклада.

– Илья Григорьевич. Вас вызывает Государь.

Принимал Император не у себя. Его кабинет стоял с выбитыми окнами и ободранными стенами, я видел створки, распахнутые для проветривания, проходя по коридору, приём шёл этажом ниже, в малом, тесном кабинете, с одним окном. Серебряный был уже там, стоял у стены с папкой, и по свежей марле на его левой кисти я понял, что перевязку он делал на ходу и сам.

– Садитесь, Илья Григорьевич, – Император указал на стул. – Разговор короткий, у всех нас сегодня длинный день. Первое. Проект «Искупление» закрыт. Утром князь Васнецов лично убрал черновик на дальнюю полку архива. Мы все надеемся, что доставать его больше не придётся никогда.

Я промолчал. По этому проекту прошла одна-единственная подпись, добровольная, и она уже исполнена до конца. Пусть лежит на дальней полке. Возражений у меня не было.

– Что Васнецов? – спросил Серебряный от стены, и по его голосу я понял, что ответ он знает и хочет услышать его вслух.

– Скорбит, – сказал Император. – Скорбит по всем умершим.

Он помолчал, глядя в окно, и следующую фразу произнёс другим тоном, ниже.

– Моя дочь вчера вечером спросила меня, правда ли, что в столице работал тот самый лекарь. Я сказал, что правда. Ксения Александровна помнит вас, Илья Григорьевич, и помнит, полагаю, больше, чем рассказывает отцу. У неё это семейное, – он вернул взгляд в кабинет, и тон сменился на рабочий. – Третье, и главное. Час назад через вашего льва пришла весть.

– Через Ррыка?

– Через него. Хранитель города передал слово в слово, Игнатий Львович записал, – Император кивнул на Серебряного, и тот раскрыл папку. – Совет Старейшин придёт сегодня. Вечером, в семь часов, в тронный зал. Все.

Я не сразу нашёл, что сказать. В прошлом году в Китае духи не пустили Императора Империи на свой порог, отказ был вежливым, я видел тогда его лицо. Сегодня четыре тысячи лет изоляции заканчивались тем, что Совет сам шёл к его двери.

– Они назвали условия? – спросил я.

– Никаких, – сказал Серебряный. – Формулировка из четырёх слов: «Совет придет говорить с людьми». Протокола для такого визита не существует, Илья Григорьевич. Мы его пишем с утра и получается плохо.

– Не пишите, – сказал я. – Духи не читают протоколов. Поставьте воду и уберите охрану из зала, вот весь протокол. Остальное они принесут с собой.

Император посмотрел на меня, и мне показалось, что он это запишет.

– Быть в семь, – сказал он. – Оба. Что-то ещё?

– Да, – сказал я. – Прошу два часа личного времени. До приёма.

Серебряный поднял глаза от папки. Он знал зачем, знал, куда я пойду с этими двумя часами, и промолчал, я был ему отдельно благодарен.

Он не спросил зачем. Он посмотрел на меня и кивнул.

– Идите.

Второй корпус, минус первый этаж, изолятор в конце коридора. Часовой у двери проверил моё предписание и открыл замок.

Изолятор был обычной палатой на одну койку, с которой вынесли всё лишнее. Ни венков, ничего из того, что полагается покойным с положением, положение кончилось вместе с человеком, и осталась койка, простыня и температура по норме морга.

Радулов лежал на койке под простынёй, до груди, лицом вверх. Тело обмыли, бровь заклеили, серую робу заменили больничной рубахой, и от этой рубахи он впервые на моей памяти выглядел тем, кем был по паспорту, пожилым человеком. Холодильная установка гудела под потолком. Фырк вошёл со мной, перетёк на спинку стула в углу и замолчал.

Я подошёл к койке и встал у правой руки.

Говорить с мёртвыми я не умею и не считаю нужным. Но за две жизни я закрыл не одну сотню историй болезни, каждую закрывал одинаково, эпикризом, вслух или про себя, потому что история без эпикриза не закрыта, она просто брошена. Эту бросать было нельзя.

– Пациент Радулов, Григорий, – сказал я негромко. – Наследственность не отягощена, отягощал сам. В анамнезе, сорок лет службы, из них двадцать во главе собственной сети, программа изъятия Искры, спроектированная и запущенная лично. Подвал, лампа, женщина, которую он называл материалом. Смерть наступила этим утром. Непосредственная причина, остановка сердца при полном обнулении резерва. Основная причина, – я помолчал, подбирая формулировку, и подобрал честную, – расхождение цели и ресурса, несовместимое с жизнью. Он строил систему, которой был не нужен, и узнал об этом за минуту до конца. Реанимационные мероприятия не проводились. Констатировал лекарь Разумовский.

Эпикриз закончился, а я стоял.

Оставалось то, что в журнал не диктуют. Кровь Лукумона во мне материнская, а не отцовская. Его половина другая, и дал он её не по своей воле: старая программа свела их с Анной по таблицам, как две подходящие линии, и он знал об этом, а она нет.

Из этой пары должен был выйти идеальный конвертер. Конвертер вышел. Этой ночью я принял через себя всю её Искру, сорок долей, удержал след, и этим следом мы его добили. Расчёт, который меня создал, сработал до конца. Работал он в итоге не на него.

Фырк на спинке стула молчал весь эпикриз, не встревая, и подал голос, только когда я отступил от койки.

– Он думал, что строит машину, – сказал бурундук тихо, без всякого ехидства. – А построил того, кто её сломает. Пойдём отсюда, лекарь. Тут дурно пахнет, и холодильник этот воет, как не знаю что.

Я развернулся и вышел, не оборачиваясь. Часовой закрыл за нами дверь и повернул ключ на два оборота.

Тронный зал резиденции открывали при мне.

Два солдата снимали печати с высоких дверей, и по тому, как туго шли створки, было ясно, что залом не пользовались годами. Внутри пахло воском и холодным камнем. Колонны в два ряда, темный паркет, дальняя стена с гербом, и никакого трона под гербом не оказалось, только длинный стол и одно кресло, которое Император велел вынести. Он собирался встречать Совет стоя.

К семи в зале нас было пятеро: Государь, Серебряный, Лена, которую вызвали отдельным распоряжением, я и Фырк на моём плече. Охрану убрали с этажа полностью, воду поставили на стол в простых стеклянных кувшинах, и больше в протоколе не было ничего, потому что я так посоветовал, а Император так решил.

Лена стояла рядом со мной и держала руки сцепленными, чтобы не было видно, как они дрожат. Я спросил её шёпотом, зачем, по её мнению, вызвали её. Она ответила честно: не знаю, и добавила, подумав, что если Совету нужна медсестра, значит, кому-то из Совета плохо, и пусть тогда скажут диагноз заранее. Серебряный, стоявший по другую руку, издал короткий звук, который при других обстоятельствах я записал бы как смешок.

В семь ровно Фырк выпрямился у меня на плече.

– Идут, – сказал он, и голос у него сел до шёпота. – Двуногий… Идут все.