Текст книги "Лекарь Империи 24 (СИ)"
Автор книги: Сергей Карелин
Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)
Глава 7
– Господин Разумовский. С этой минуты вся медицина столицы подчинена лично вам.
Император говорил негромко, и в мёртвой тишине зала его голос доставал до дальних стен.
– Госпитали, снабжение, кадры, лаборатории, карантинные стационары. Всё, что лечит, возит, считает и хоронит, переходит в ваше единоличное управление до окончания эпидемии, – он сделал паузу и очертил границу так же ровно, как резал всё остальное: – Комендатура, войска, жизнеобеспечение города остаются вне вашей власти, там свои командиры. Но внутри медицинского контура ваши полномочия абсолютны. Назначать. Снимать. Перебрасывать фонды. Реквизировать любые склады, включая ведомственные. Ваш приказ внутри контура равен моему.
По залу прошёл общий короткий выдох. Звук, с каким несколько десятков человек одновременно понимают, что при них только что перекроили государство, пусть и на время, пусть и в одном отдельно взятом контуре.
Дальше зал не дышал. Я стоял перед Императором и чувствовал спиной, как за ней перестраивается мир, штабные офицеры уже мысленно перечерчивали схемы подчинения, связисты замерли над ключами, а лица академического острова стали серыми.
С острова, надо отдать ему должное, сделали последнюю попытку. Кто-то из вторых рядов, с портфелем, произнёс:
– Государь, но процедура утверждения в министерстве предусматривает…
Александр Четвёртый повернул голову. Медленно посмотрел на говорившего, не мигая, и ничего не сказал. Фраза про процедуру умерла на середине и портфель спрятался куда-то за спины.
Император снова смотрел на меня и ждал.
Я не поклонился. Кланяться в этом зале было бы враньём, а с враньём тут я как раз собирался заканчивать. Благодарить за высокое доверие я тоже не стал, доверие такого рода не подарок, это груз, который вешают на того, кто ещё стоит на ногах, когда остальные легли.
Я взвешивал этот груз, глядя Императору в глаза, город на десять миллионов, четыре почерка одной болезни, гниющая вертикаль, мои шестеро человек, а счёт на тысячи. Груз был неподъемный. Поднимать его, кроме меня, было некому, мы оба это знали, когда двери штаба ещё были закрыты.
– Принял, – сказал я. – Тогда вы должны знать, как я работаю.
Говорил я громко. Слушать это полагалось не только Императору, слушать полагалось залу, каждому офицеру, каждому клерку и каждому уцелевшему обитателю острова, потому что декларация метода, произнесенная один раз при всех, экономит потом недели разбирательств.
– Первое. Я не вру, – я дал этим словам отстояться в тишине. – Сводки, которые с этого часа пойдут наверх, Государю будут настоящими. С любыми цифрами. Со страшными цифрами, если цифры будут такими. Кто подаст мне причёсанную сводку, пусть заранее пакует вещи. – Я неторопливо повёл взглядом по академическому углу, кто-то смотрел в пол, кто в окно, и ни один в глаза. – Документ с пересчётом лежит на этом столе. Желающие оспорить методологию могут записаться на приём в Канцелярию.
– Второе. Медицину я меряю одним критерием, выживаемостью. Сколько людей, попавших в систему, вышло из неё живыми. Всё. Отчетность, план койко-мест, утвержденные формы и ведомственная красота в этот критерий не входят. Любая методология, любой протокол, циркуляр, который мешает лечить, отменяется мной в момент обнаружения, без согласований, и ответственность за отмену моя. Если для спасения секции нужно нарушить приказ министерства, приказ будет нарушен, а министерство узнает об этом из сводки.
Где-то в глубине зала скрипнуло кресло.
– Третье. Мои люди работают моими методами, и спрашивать с них буду я, прикрывать их буду тоже я, всем, что мне сейчас вручили. Кто станет саботировать, прятать ресурс, топить распоряжение в визах или воевать со мной регламентом, будет снят в течение часа. Без комиссий, без разбирательств и права на прощальное совещание. Разбирательства проведём после эпидемии, по спискам. – Я вернул взгляд Императору. – Это всё. Так я работаю. Если эти условия не подходят, говорите сейчас.
Александр Четвёртый слушал меня, не перебив ни разу, и лицо его всю мою речь оставалось каменным и усталым. Я понял, что вижу, человека восемь суток сидевшего над сводками, зная, что ему врут, не зная где, и ждал, пока кто-нибудь в этом зале произнесет вслух «я не вру». Дождался.
Он кивнул. Тяжело, один раз и этот единственный кивок весил в зале больше любого подписанного указа, потому что указы в этом городе, как выяснилось, умели переписывать.
Прежняя жизнь штаба кончилась на этом кивке, по лицам вокруг я видел, что поняли это все.
Император повернулся к академическому острову, и я впервые увидел, как выглядит казнь без единой капли крови.
– Магистр Вельский, – бородатый поднял голову. – Профессор Стрешнев и профессор Кац отстранены. Изолировать до выяснения. Кабинеты опечатать, материалы передать в Канцелярию. Исполнять.
Двое офицеров охраны отделились от дверей и прошли через зал. Никто из троих не сказал ни слова. Бородатый Вельский застегнул пиджак и пошёл к дверям между офицерами, путь его лежал мимо стены с графиками, мимо свежеперечерченной пилы, вставшей дыбом там, где четверо суток висело его гладкое плато. Двери закрылись, и Император снова обернулся ко мне.
– Остальные чиновники медицинской вертикали в вашем распоряжении, – сказал он. – Список у начальника штаба, звания, должности и допуски. Решайте сами, кто из них вам нужен, кого куда, кого вон. С этой минуты это ваше право.
Вот она лежала передо мной, власть, о которой мечтают люди определённого склада всю жизнь, право перебрать столичную элиту, как перебирают инструменты, своих поднять, чужих стереть в порошок, и всё это законно, именем Государя.
– Государь, мне не нужна политика, и политики мне тоже не нужны. Мне нужна система, которая подчиняется и работает, а строить её из осколков острова я не буду, там гнилой материал. За этих магистров восемь суток делали работу другие люди, заведующие отделениями, которые не спали. Начмеды, которые писали наверх правду, и правду эту клали под сукно. Главные логисты, санитарные лекари, начальники моргов, которые вели честные тетради, когда сводки уже врали. Я читал их бумаги этой ночью, я знаю фамилии. Вот им я буду отдавать приказы. Напрямую, без прокладок. Прокладки можете отправить в резерв, в карантин, куда угодно, мне они не мешают, если не стоят на дороге.
Император смотрел на меня молча, и что он взвешивал в этом взгляде, я понял по итоговой фразе. Человеку только что дали право казнить и миловать элиту империи, и человек отказался от трофея, потому что трофей не лечит.
– Есть, – сказал Александр Четвёртый. – Теперь, есть.
Что именно теперь есть, он не расшифровал, и это не требовалось. Остров за его спиной переставал существовать как сила, тихо, без единого выстрела, превращаясь в список фамилий у начальника штаба.
– И последнее на сегодня, Илья Григорьевич. Ваш напарник.
Император сделал короткий жест, и от стены, из тени между картами, где он простоял, оказывается, всё это время, вышел человек, которого я до сих пор принимал за кого-то из технических. Мятый серый пиджак, галстук, распущенный до второй пуговицы, тяжёлые веки и толстый блокнот в руке, распухший от закладок и стянутый аптечной резинкой.
– Градоначальник Москвы, Державин Пётр Аркадьевич, – сказал Император. – Восемь суток держит город, воду, хлеб, транспорт, морги. Медицинский контур ваш, городской его. Между вами не должно быть ни одного посредника.
Державин подошёл, и рукопожатие у него оказалось короткое и рабочее. Вблизи стало видно, что спал он за эти восемь суток немногим больше Императора, и что бриться сегодня утром он начал и не закончил, левая щека осталась при щетине. Никакого политеса в его лице не было, было выражение человека, у которого в блокноте семьсот незакрытых пунктов.
– Слышал вашу декларацию, – сказал он вместо знакомства. – Первый пункт особенно. У меня к вам, господин Разумовский, накопилось много вопросов. Можно без чинов?
– Нужно без чинов.
– Тогда так, – он сдёрнул резинку с блокнота, и мы, не сговариваясь, отошли к свободному краю стола. – У меня стоят автобусные парки, шестьсот машин с водителями. Гильдейские ваши предшественники три раза запрашивали и три раза отменяли, я до сих пор не знаю, кого и куда везти. У меня двенадцать рефрижераторных секций на хладокомбинатах, я их держу пустыми на всякий случай и никому не говорю, чтобы не сеять. У меня хлебозаводы на две трети мощности, вода штатно, вывоз мусора по военному графику. Морги я расширил холодильными мощностями ещё на пятые сутки, своей властью, не спрашивая, и до сих пор жду, когда за это самоуправство прилетит. И у меня, – он перелистнул до закладки, – четыреста добровольцев из городских служб, которых я не имею права послать в зараженные районы без медицинского заключения, а заключения мне никто девятые сутки не даёт.
Я слушал его, и внутри у меня, впервые за московские дни, что-то становилось на место. Человек мыслил адресами, мощностями и графиками. С таким языком я работаю.
– Автобусы забираю все, – сказал я. – Шестьсот машин, это пересортировка, лёгких больных развожу из перегруженных точек по профильным, схему дам через два часа. Рефрижераторы давайте тоже сюда, все двенадцать, и не прячьте, я в первой же сводке напишу городу, сколько их и зачем, у нас теперь пункт первый. Добровольцев делю на чистые работы и погрузку, заключения оформит моя служба за сутки, форму упростим до одного листа. Теперь очаги, смотрите. Грач!
Грач возник у стола со своей картой, развернул её поверх штабной, и следующие несколько минут над картой работали три карандаша, мой вёл медицинские потоки, карандаш Державина ставил против них депо, базы и развязки, а карандаш Грача успевал за обоими, пересчитывая плечи подвоза в минуты.
Мы говорили втроём короткими обрубками, «отсюда двадцать машин», «этот мост закрыт, идём через набережную», «здесь склад, здесь ночная погрузка», и посторонний не понял бы в этом разговоре ничего, а нам троим было понятно всё.
Я поднял голову, случайно, и поймал взгляд Императора. Он стоял поодаль, не вмешиваясь, смотрел, как хирург, мэр и человек-калькулятор расписывают в четыре руки логистику столицы, и на моих глазах сделал длинный, тяжёлый выдох. Система поехала.
Следующие двенадцать часов я оперировал городом, и город оказался пациентом, которого можно оперировать, если знаешь, где у него сосуды.
Первым делом мы перерезали главный порочный поток: «везти в ближайшую больницу». Ближайшая больница девятые сутки означала переполненный приёмник, очередь машин и пациента с кровотечением в коридоре пульмонологии. С полудня скорые и автобусы Державина повезли людей по почерку болезни, лёгочных в перепрофилированные спортивные комплексы, куда мы стянули аппараты вентиляции со всего города и половину военного округа, кровяных в две клиники при станции переливания, где Зиновьева ещё утром пересчитала запасы плазмы, неврологию в институт на юге с его дыхательными залами, почечных в три точки, куда свезли, реквизировав без разговоров, каждый аппарат диализа столицы, включая ведомственные.
Вертикаль я собирал по ночным тетрадям. В третьем госпитале сидел начмед по фамилии Клюев, который неделю писал наверх о нехватке антикоагулянтов, грамотно, с расчётами, и неделю его письма подшивали в папку «к сведению».
В полдень я позвонил ему лично. Судя по паузе в трубке, звонку от Разумовского он поверил со второй попытки и задал один вопрос: «Что можно?» Можно, ответил я, всё, что спасает, со складов южного округа забирайте своей властью, бумага одна, моя подпись, отчёт по факту. К вечеру его госпиталь первым в городе вышел на полное покрытие по гепаринам, и я поставил фамилию Клюева первой в список новой вертикали.
Второй в списке встала санитарный лекарь восточного округа Меркушева, немолодая, с голосом учительницы, все девять суток она вела свою собственную, параллельную официальной, картотеку случаев по домам и подъездам, вела от руки, дома, по вечерам, потому что «казённой цифре перестала верить на третий день».
Её картотека закрыла Грачу три дыры в восточном кластере за один час, и когда я ей об этом сказал, она помолчала и ответила, что ей за эти девять суток впервые не стыдно. Таких фамилий к ночи набралось тридцать четыре.
Отдельной строкой этого дня прошла реквизиция личного аппарата диализа из закрытой клиники для очень непростых людей. Очень непростые люди пережили её молча, а Фырк, присутствовавший при телефонном разговоре, высказался за всех:
– Красиво излагаешь, двуногий. «Именем Государя, во имя выживаемости». Надо запомнить.
Список Грача, тот самый, ночной, с подчеркнутым кислородом, превратился в маршрутный лист, недовезённое четырех суток догоняло свои адреса армейскими бортами и машинами мэрии, и Лена, севшая на узел связи новой вертикали, держала в голове все тридцать четыре фамилии, соединяя землю со штабом без единой бумажки между ними.
К ней в помощь я забрал двух связисток, и всё равно к вечеру она говорила уже слегка севшим голосом, а порядка в её журнале меньше не становилось.
В шестнадцать ноль-ноль мы с Державиным выпустили первое совместное сообщение для города. Я настоял на цифрах без грима, столько-то заболевших, столько-то умерших, вот честная кривая, вот что мы делаем, вот чего мы не знаем.
Дальше шли простые инструкции, какие районы куда обращаются, что делать при первых симптомах, куда не ехать. Заканчивалось сообщение абзацем, который я переписывал трижды и оставил в итоге почти голым: «Мы не знаем пока, что это за болезнь. Мы знаем, как выигрывать у неё время, и выигрываем его с сегодняшнего дня по всему городу. Всё, что узнаем, будем сообщать вам в тот же день. Это обещание».
Державин, читая мой черновик, крякнул на абзаце со смертностью, посмотрел на меня, спросил: «Уверены?» – и, не дождавшись ответа, дописал внизу от руки телефоны городских служб.
А потом случилось событие, которого не заметил никто, кроме нас с Грачом, в журнале Лены впервые сошлись время заявки и время машины. Реанимация седьмой больницы запросила кислород в шестнадцать десять, борт встал под разгрузку в девятнадцать сорок, и между этими цифрами не было ни одной визы. Девять суток город умирал в том числе от того, что эти две строчки не встречались. Теперь встретились. Я отметил это в сводке одной строкой, без восклицательных знаков, но руку с листа убирал медленно.
Вечером, в кабинете, случился первый за московские дни разговор, который можно было вести сидя.
Державин пришёл с докладом по городу после оглашения честной статистики, сел напротив, положил блокнот и некоторое время молчал, что для него, как я уже понял, означало высшую степень озадаченности.
– Паники нет, – сказал он. – Я ждал панику, Илья Григорьевич, я к ней готовился, у меня были расписаны усиления на хлебных точках и у вокзалов. Не понадобилось. Очереди у больниц не выросли, наоборот, лишние разъехались по вашей маршрутке, остались те, кому надо. Звонков в службы стало больше, истерики в звонках меньше, люди спрашивают по делу, куда, когда, что привезти. Два владельца аптечных складов сами открыли резервы антисептиков, без реквизиции, позвонили и открыли. На погрузку записалось за вечер ещё шестьсот человек. И вот ещё, не знаю, в какую графу писать, на двух блокпостах жители стали носить солдатам домашнюю еду. Комендант брать запретил, так они оставляют на бетонных блоках и уходят. Солдаты стоят рядом с пирогами и не знают, что делать, устав молчит, – он побарабанил пальцами по блокноту. – Гильдейские мне девять суток пели, что народ правды не выдержит, побежит и сомнёт кордоны. Народ услышал цифры вдвое страшнее гильдейских и пошёл записываться в грузчики. Объясните мне это как лекарь.
– Как лекарь и объясню, – я отставил чай. – Людям страшна не сама болезнь, Пётр Аркадьевич. Страшна неизвестность плюс понимание, что тебе врут, организм чует враньё раньше головы, на этом стоит вся моя профессия. Пациент, которому сказали правду и дали ясный план, мобилизуется и лечится. Пациент, которому улыбаются и прячут анализы, ломается от одного шороха за дверью. Город устроен так же, только коек больше. С ним заговорили как со взрослым, и он ответил как взрослый.
Державин коротко записал что-то в блокнот.
Когда он ушёл, я посмотрел на часы, на телефон закрытой связи, и решил, что диктатор медицинского контура может позволить себе несколько минут личного времени.
Канал до Мурома дали со второго запроса, и после двух суток механических голосов я услышал живой.
– Разумовская слушает, – сказала Ника. – Если это опять проверка связи, то передайте вашему магистру, что я его укушу.
– Это не проверка связи.
Пауза на том конце вышла короткая, в один вдох, и голос, которым она заговорила дальше, был уже другой, домашний, из нашей кухни:
– Ну наконец-то. Здравствуй, главный лекарь столицы. Тут такое дело, у нас все ходят на цыпочках и разговаривают со мной, как с миной. Один Шаповалов нормальный, мы с ним играем в нарды, я проигрываю четвёртый вечер подряд. Он жульничает, но я не могу поймать как.
– Он тридцать лет жульничает, его весь Муром поймать не может. Как ты?
– Скучно, тошнит по утрам и хочется солёных помидоров, а мне их не дают, говорят, отёки. – Она фыркнула. – По медицинской части всё хорошо, анализы образцовые, наш жилец растёт и уже, по-моему, командует мной изнутри, потому что вчера я час хотела селёдку, а я её ненавижу. Про тебя ничего не спрашиваю, потому что ты всё равно соврёшь, что всё в порядке.
– Всё в по…
– Вот, – сказала она с удовлетворением. – Врёшь ты так же, как готовишь, с душой, но несъедобно. Ладно. Я не спрашиваю, ты не врёшь, такой у нас договор. Скажи мне одно, ты ешь и спишь?
– Ем. Сплю, – первое было правдой наполовину, второе на четверть, и она, судя по паузе, взвесила обе доли с точностью до грамма, но вслух ничего не сказала, и за это я ее любил.
– Тогда работай, лекарь, – голос у неё потеплел до того градуса, от которого у меня всегда что-то расправлялось под рёбрами. – Мы тут в крепости, с нардами и охраной, у нас всё смешно и скучно. Вылечи их там всех и приезжай. Селёдку можешь не везти.
Я положил трубку и некоторое время сидел, глядя на аппарат, и Фырк, объявившийся на столе, посмотрел на моё лицо и вынес диагноз:
– Ага. Живой, оказывается. А то я уже думал, тебя подменили на говорящую сводку.
Идиллия продержалась до утра, и сломал её тихий шелест бумаги.
Началось с мелочей. Накладная на кислород по восточному направлению, которую вчера оформляли за час, сегодня оформлялась пять, на складе «сверяли печати с образцами».
Колонна с лёгочными больными простояла сорок минут на выезде, сопровождающий санитарный инспектор потребовал «уточнения маршрута в надзорном ведомстве», и ведомство уточняло маршрут, состоящий из двух улиц.
Другая лаборатория отказалась принять четыреста проб, пробы приехали без формы ноль сорок два, каковая форма, как выяснилось, последний раз печаталась до эпидемии и на складах бланков отсутствует.
Каждый исполнитель при этом был безупречно вежлив, ссылался на действующий регламент и выражал полную готовность помочь, как только будут соблюдены установленные требования.
По одному вроде было все правильно, а вместе выглядело как совершеннейший саботаж.
Грач увидел его первым, к десяти утра, когда сбоев накопилось на два десятка. Он вынес в зал свою карту, теперь уже третью по счёту, и стал ставить на неё флажки, красный на каждую задержку, с временем и предлогом. К полудню я подошёл посмотреть.
Флажки не рассыпались по городу случайной сыпью, как рассыпалась бы обычная некомпетентность. Они стояли гнёздами, и гнёзда сидели на артериях, узел снабжения восточного сектора, где смертность самая злая.
Лабораторная цепочка севера, через которую шла верификация всех наших серий. Диспетчерская санитарного транспорта, сердце маршрутизации. Три точки из трёх были несущими, и бил по ним кто-то, кто знал, какие несущие.
– Вероятность случайного распределения ничтожна, я посчитал, – сказал Грач, ставя двадцать первый флажок. – Это управляемый процесс. Исполнители в узлах разные, ведомства разные, предлоги тоже, синхронизация по времени присутствует. Сегодня в семь утра три узла начали буксовать в пределах одного получаса.
Итальянская забастовка, вспомнил я слово из прошлой жизни. Саботаж по правилам, никто не отказывается, все исполняют и всё стоит.
Снять по моей декларации можно исполнителя, а исполнитель разведёт руками и покажет регламент, и на его место сядет такой же, узел пробуксует ещё сутки на пересменке.
Против этого оружия мой третий пункт был бессилен.
Серебряный пришёл в час дня, без звонка, со своей половиной, как договаривались, и по его лицу я понял, что половина вышла тяжелее, чем он рассчитывал.
– Маршруты правок восстановлены полностью, – он положил на стол тонкую папку. – Сводки переписывались на этапе сведения, в двух местах, руками троих исполнителей среднего звена. Все трое дали показания в первый же час, на перегонки. И все трое, Илья Григорьевич, показывают одно, указания приходили в устной форме, со ссылкой на решения, которых мы не находим ни в одном протоколе. Вельский и его профессора подписывали готовое. Они виновны в том, что не проверили и покрыли, это статья, но они не авторы. Автор сидел ниже и глубже, в среднем эшелоне, там, где бумаги живут своей жизнью и где никто не помнит фамилий.
– А теперь ещё и дирижирует, – я кивнул на карту с флажками.
Серебряный подошёл, посмотрел на гнёзда, и жилка на его щеке, под дозревающей гематомой, дёрнулась дважды.
– Почерк отмечаете? – спросил он тихо. – Ложь строилась грамотно, тренд сохранён, баланс сведён, глубина занижения дозирована. Саботаж строится грамотно. Так работают люди, которых этому учили не в министерстве.
– Копайте, – сказал я. – Это ваша работа, Игнатий, и я в неё не лезу. Некогда, у меня люди на вентиляции, и каждый час этих игр стоит коек. Саботаж я буду душить, где буксует ведомство, повезут военные борта и люди Державина, где стоит лаборатория, развернём полевую. Найдите мне того кто дирижирует всем этим.
– Найду, – сказал Серебряный, и слово это прозвучало железной клятвой.
Обходные контуры мы обкатали в тот же день, на северной лаборатории. Четыреста проб, которые куст отказался принимать без несуществующей формы, к пятнадцати часам уехали военным бортом в полевой модуль Зиновьевой, и к двадцати двум её люди выдали по ним полные серии, семь часов от отказа до результата против суток, которые съел бы «регламент». Я распорядился внести в сводку оба времени, рядом, двумя строчками, без комментариев.
К полуночи штаб затих, и я остался над картой один, если не считать Фырка, спавшего на стопке сводок вполуха, и дежурной смены за стеклом.
Я стоял и смотрел на стену с графиками, и впервые за все дни сутки она говорила правду. Я прикрыл глаза, и в это время ожила красная лампа.
Канал зоны, внеурочный, и вызов шёл сдвоенным кодом, с двух точек сразу. Я ударил по клавише, экран разделился надвое, слева Тарасов в чистом модуле манежа, справа Семён из лабораторного модуля Зиновьевой. Мне хватило одного взгляда на них, чтобы понять, что говорить они будут одно и то же.
– Командир, – сказал Тарасов оглушённым голосом, какого я не слышал у него ни разу за все годы. – Она сорвалась.
– Илья Григорьевич, у нас скачок, – Семён говорил быстро, глотая окончания. – По всем зонам разом, поступления пошли лавиной с двадцати трёх часов, манеж, восток, север, юг, все точки докладывают одно и то же…
– Это что-то другое командир, – Тарасов наклонился к камере, и я увидел глаза человека, который за тридцать лет реанимации решил, что видел всё, и ошибся. – Ни лёгкие, ни кровь, ни нервы, ни почки. Симптоматика, которой не было. Которой я не знаю.
