Текст книги "Лекарь Империи 24 (СИ)"
Автор книги: Сергей Карелин
Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)
– Асистолия, – голос Тарасова шёл сквозь помехи протокольно. – Реанимационные мероприятия не показаны, соответствуют воле пациента, зафиксированной письменно. Время смерти четыре часа пятьдесят одна минута. Операция завершена. Командир… Илья. Она отдала всё до капли. Я таких кривых никогда не видел.
Лена опустилась на табурет Серебряного, к изголовью, и закрыла лицо ладонями, испачканными кровью. Операционная сестра выключила аварийную сигнализацию монитора, и в наступившей тишине стало слышно, как за стенами здания, далеко и глухо, идёт бой.
Я закрыл матери глаза. Ладонь не дрогнула, на это меня ещё хватило, и я стоял, держал её на остывающем лбу и не убирал.
* * *
Подбородок Серебряному развернуло падением к дальнему концу коридора, и всё, что происходило у двери, он видел. Это тоже была точность, теперь он понимал её до конца, ему оставили глаза, потому что свидетель был предусмотрен.
Радулов подошёл к двери кабинета. Массивные резные створки, бронза ручек, за этими створками Серебряный отстоял тысячу докладов, и ни разу, ни при каком докладе, они не были заперты. Государь не запирал свой кабинет из принципа, который Серебряный знал и никогда не одобрял.
Радулов взялся за обе ручки и распахнул створки разом, в стены.
В кабинете горела одна настольная лампа. За столом, на своём месте, сидел Александр Четвёртый, без кителя, в белой рубашке, и перед ним на столе не лежало ни одной бумаги. Охраны в кабинете не было. Адъютанта не было. Он сидел один, руки на столешнице, и по тому, как он сидел, Серебряный понял с пола, с сорока метров, что Государь ждал этой двери так же, как человек в кубе ждал своей.
Император поднял глаза на вошедшего.
Наступила мертвая тишина. Двое смотрели друг на друга через порог, и ни один не заговорил.
Глава 17
Молчание в кабинете длилось долго, Серебряный, лежавший на ковровой дорожке в сорока метрах от порога, считал его по ударам собственного пульса. На счёте около тридцати Радулов заговорил.
– Вы знали, что я приду, – сказал он. – Ни охраны, ни бумаг на столе. Кабинет не заперт.
– Он не заперт сорок лет, – сказал Император. – Садитесь, Григорий Филиппович. В ногах правды нет, а разговор у нас с вами длинный.
Радулов стоял в трёх шагах от порога, руки за спиной, в серой робе, и Серебряный с пола видел обоих, одного в профиль, второго прямо, через распахнутые створки.
Мысль о том, почему ему оставили глаза и слух, он додумал до конца ещё на ковре, до открытия дверей. Пропуск в кабинет Радулов взял силой на лестнице, а здесь ему требовался свидетель.
Триумф без зрителя не считается состоявшимся, это Серебряный знал по тридцати годам работы с людьми, полагавшими себя вершителями, и оттого, что сильнейший разум Империи подчинялся тому же мелкому закону, что и растратчик из губернского казначейства, магистру на полу было почти спокойно.
– Я пришёл не мстить, – сказал Радулов. – Удивлены? Мстить вам не за что. Ваш отец был единственным человеком в этой стране, который смотрел на Искру трезво. Пакт четыре качал силу из ямы, не спрашивая, чья она и надолго ли её хватит. Ваш отец первым задал вопрос вслух и первым начал искать ответ. Программа задумывалась им как узда. Приручить Искру. Вывести её из ямы на свет, поставить под учёт, селекцию и государственную руку. Он начал эту работу. Я её закончил. То, что стоит сейчас над городом, это не мор, ваше величество. Это перепись. Первая честная перепись силы за четыре тысячи лет.
– Я читал отцовские записи, – сказал Император. – Слова «узда» там нет. Там есть слово «страховка».
– Слова меняются за сорок лет. Дела остаются.
– Дела, – повторил Император. – В вашей переписи, Григорий Филиппович, на сегодняшнее утро сорок две тысячи граф. Я подписываю сводку каждые шесть часов и знаю цифру точнее вас.
– Любая узда стоит крови в объездке. Вы государь, вам ли не знать цену порядка.
Серебряный слушал этот разговор и одновременно делал единственную работу, которая была ему сейчас доступна. Тело от шеи и ниже молчало, но контур остался при нём, он читал по натяжению и звону.
Прочитанному он не поверил и перечитал.
Радулов был пуст больше чем наполовину. Сила уходила из него потоком, непрерывно, вниз и в сторону, сквозь пол, сквозь стены, в город, и по рваному ритму потока, Серебряный понял, куда именно.
Бой над площадью не прекращался. Рой держал строй против Старейшин не сам, тварей вёл поводырь, каждую минуту, каждым тактом, и поводырь стоял здесь. В кабинете, в серой робе, спиной к дверям, и вёл войну на два фронта, внизу тысячами теней против Совета, наверху словами против Государя. На разговор ему оставались крохи, но он работал так, что голос ничего не выдавал.
Цена одной ошибки при таком раскладе была огромной, и Серебряный, парализованный, безголосый, принялся делать вторую доступную ему работу. Он ждал ошибки.
– Вы не спросили главного, – сказал Император. – Зачем я убрал охрану.
– Спрошу. Зачем?
– Затем, что стрельба в этом кабинете ничего не решает. Программу вашу остановит не пуля. Её останавливают сейчас, в эту минуту, без меня и без вас. Моё дело было освободить им пространство. Я его сделал.
– Красиво сказано, – Радулов наклонил голову. – Ваш отец тоже красиво писал. Порода. Жаль, что породе досталась страна, а делу достался я. Впрочем, сегодня это поправимо. Трон при живой программе, ваше величество, вопрос технический, вроде печати на документе.
Он сделал шаг к столу.
Серебряный с пола не мог ни крикнуть, ни поднять руки, и всё, что он успел, это прочитать по контуру, как Радулов на ходу подтягивает из своих остатков рабочую долю, скупо, в обрез, на одного немолодого человека за столом.
В дверях кабинета появилась Лена Ордынская.
Она прошла по коридору бесшумно, мимо Серебряного, в операционном костюме, с бурыми дорожками засохшей крови от носа к подбородку, и магистр заметил её только тогда, когда она перешагнула порог.
Лена обошла Радулова не приближаясь, и встала между ним и столом. Спиной к Государю, лицом к магистру Канцелярии, руки опущены вдоль тела, и Серебряный с сорока метров видел, что ладони у неё раскрыты и пальцы разведены, рабочая стойка биокинетика.
– Дитя моё, – сказал Радулов почти мягко, – вас здесь не должно быть.
– Меня много где не должно быть, – сказала Лена. – Я привыкла.
Удар Серебряный прочёл по контуру в самый момент сборки. Радулов бил экономно, без замаха, ровно отмеренной долей, таким ударом он на лестнице выключил магистра Канцелярии, и метил он в рассудок, короткое точное усилие, гасящее сознание.
Удар не прошёл.
Лена качнулась, переступила, удержала стойку, и Серебряный на полу усомнился в собственном чтении и проверил его заново. Ошибки не было.
Долю, способную погасить обученного менталиста, девочка в операционном костюме приняла и устояла, и объяснение было одно, то самое, которое магистр вычитал минутой раньше.
Радулов бил остатками.
Всё, чем можно было продавить эту защиту наверняка, уходило сейчас вниз, в город, в бой, который нельзя было отпустить ни на такт, и здесь, в кабинете, сильнейший разум Империи работал на донной капле резерва.
Потом Лена медленно подняла правую ладонь, до уровня груди, и на сантиметр свела разведённые пальцы.
Радулов остановился.
– Не делайте резких движений, Григорий Филиппович, – голос у неё был тихий, почти извиняющийся, таким голосом она всю ночь говорила «чисто». – Пожалуйста. Я держу вашу аорту. Восходящий отдел, четыре сантиметра выше клапана, стенка у вас не молодая. Одно моё усилие, и она расслоится. Я не хочу этого делать. Стойте, и я не сделаю то о чем мы потом оба пожалеем.
Тишина в кабинете стала другой, и Серебряный, много лет ходивший по этому этажу, отдал бы остаток контура за возможность увидеть сейчас лицо Государя. Сильнейшего менталиста Империи, человека, ломавшего магистров и водившего армию мёртвых теней, посреди государева кабинета держала за сердце операционная сестра с засохшей кровью на подбородке, и держала так, как держат склянку с эфиром, бережно, на вытянутой руке.
Серебряный восхитился, а следом ему стало страшно, и страх был основательнее восхищения. Он один во всём кабинете видел по контурам обоих, почему защита Лены держится. Она держалась только потому, что внизу шёл бой. Сила Радулова утекала в город, на кабинет ему оставались крохи, и против этих крох девочки хватало. Кончится бой, и её защиту продавят за секунды.
– Аорта, – сказал Радулов. Он не мог повернуть головы и говорил в пространство перед собой, и в голосе его Серебряный впервые за ночь услышал живой интерес. – Биокинетика по сосудистому руслу, на чужом взрослом теле, без визуального контроля. Этого нет в реестре Гильдии. Вас учил Разумовский?
– Меня учили больные, – сказала Лена.
– Жаль, – сказал Радулов. – Искренне жаль, дитя, что вы стоите не с той стороны стола.
И контур его изменился.
Серебряный услышал это всем, что у него осталось. Поток, всю ночь уходивший вниз, в город, дрогнул, истончился и оборвался. Радулов отпустил Рой. Бросил четыре тысячи своих тварей без поводыря, на растерзание Старейшин. Посреди боя, расчётливо и окончательно. Бросил проигранную партию ради соседней, где ставка выше. И вся его сила, освободившись, пошла обратно, вверх, наполняя пустой контур с большой скоростью.
Счёт пошёл на десятки секунд. Через минуту, самое большее через две, резерв встанет в полный уровень, и тогда никакая аорта не поможет, ментальный удар полной силы обгонит любое усилие биокинетика, и свести пальцы девочка не успеет.
Лена этого не слышала. Она стояла спиной к столу, с поднятой ладонью, уставшая до серого лица, и держала свой блок, не зная, что бой внизу брошен и вся сила противника идёт сюда, к ней.
Серебряный закричал. Изо всех сил, всем, что осталось, но этот крик не покинул его головы. Губы не шевельнулись, воздух не вышел из горла, тело от шеи и ниже выполняло чужой приказ, и магистр Канцелярии, лучший менталист имперской службы, лежал на ковровой дорожке в сорока метрах от гибнущего человека и не мог издать ни звука.
* * *
Семён шёл вдоль шестого ряда с измерителем в руке и записывал показания каждые десять минут, как приказал штаб.
Записывать было приятно. Стрелка, не сходившая с левого упора, стояла теперь в середине шкалы и на каждом замере прибавляла деление.
Доли легли, все, что дошли до манежа, разошлись по койкам без остатка, и зона на глазах меняла звук, писк мониторов, тринадцать суток дёргавший нервы вразнобой, выравнивался, аппараты один за другим переходили с тревожных тонов на дежурные.
По ближним рядам сидели. Женщина с сорванным голосом ела бульон, сама, держа кружку двумя руками, и руки у неё дрожали, а кружка держалась.
У детской секции Семён остановился. За стеклом бокса, на подушке, Иван лежал с открытыми глазами и смотрел на своего зайца, которого кто-то усадил рядом на одеяло. Потом рука мальчика выползла из-под одеяла, взяла зайца за ухо и утянула к себе, под подбородок. Аглая спала тут же, сидя на стуле, щекой на спинке, и будить её с этой новостью Семён не стал. Новость подождёт. Проснётся и увидит сама.
– Фон плюс два и одна, рост устойчивый, – сказал он в гарнитуру. – Детская, мальчик в сознании. Записываю время.
Он дошёл до торца манежа, толкнул дверь запасного выхода и вышел на крыльцо, глотнуть холодного воздуха. До рассвета оставалось около часа, и над городом, в стороне центра, шло зарево, которое Семён видел с этого крыльца всю ночь, всполохи без звука, белые и серебряные, работа старших.
Чёрная масса над крышами, всю ночь ходившая по небу плотными разворотами, единым телом, вдруг рассыпала строй. Разом, посреди разворота, тени прыснули в стороны, вразнобой, без всякого порядка, и серебряные росчерки старших прошли сквозь это мечущееся облако широкими, свободными дугами.
Семён простоял на крыльце минуту, не поднимая гарнитуры, потому что доложить такое он пока не умел, войско противника на его глазах перестало быть войском и стало толпой.
Дверь манежа за его спиной начала хлопать. На крыльцо выходили люди, ходячие в накинутых поверх пижам одеялах, санитары, и все задирали головы. Тарасов вылетел следом, набрал воздуха гнать всех по койкам, посмотрел вверх и остался стоять со всеми, только буркнул сестре, чтобы держала штатив ровнее.
Над центром города осталась одна точка, которая не металась. Высокая тень стояла в небе неподвижно, и к ней, много, со всех сторон, сжимая круг, сходились серебряные и звёздные росчерки. Круг сжался. Точку накрыло.
Белая, ровная вспышка встала над крышами беззвучно, шириной в пол-неба, и держалась несколько секунд. Семён зажмурился, а когда открыл глаза, над городом не было ни высокой тени, ни круга. По тёмному небу, медленно оседая, шёл серый снег, и чёрные лоскуты, метавшиеся над крышами, осыпались вместе с ним, теряя на лету форму, как теряет её сгоревшая бумага.
Дверь за спиной хлопнула. Коровин вышел на крыльцо с двумя кружками, посмотрел на небо, на седое крошево над городом, и молча протянул одну Семёну.
– Видал я салюты, – сказал он погодя. – Этот запомню.
Семён взял кружку, поставил её на перила, поднял гарнитуру и подышал, дожидаясь ровного голоса, этому приёму он выучился за ночь.
– Штаб, манеж, доклад вне графика, – сказал он. – Небо над городом чистое. Противник строй потерял, рассеян и осыпается. Высокая цель уничтожена, наблюдал лично, вспышка по всему горизонту. Фон в зоне растёт, больные приходят в сознание. Эпидемия… – он запнулся на служебном слове, потому что графы для этой ночи в отчётах не было, и закончил формулой, которая уже один раз сработала: – Угроза отбита старшими. Манеж связь закончил.
Он опустил гарнитуру, взял с перил кружку и остался стоять, глядя, как над спасённым городом дотаивает серый снег.
* * *
Сколько я простоял с ладонью на её лбу, я не знал. Часы над шлюзом показывали пять пятнадцать, когда я поднял голову, и первое, что я отметил поднятой головой, была пустота у изголовья.
Табурет Серебряного стоял косо. Лены на нём не было, у стойки и у шлюза тоже, и операционная сестра, перехватив мой взгляд, тихо сказала, что Елена Павловна вышла минут десять назад, сразу после фиксации, молча, она думала, по моему распоряжению.
Распоряжения я не давал. А дальше думать мне не пришлось, потому что Фырк на стойке телеметрии вскинулся всем телом, и глаза его из белых стали своими, чёрными, огромными.
– Двуногий! – голос у бурундука сел за ночь до сипа, но сейчас в нём стоял звон. – Сверху, по каналу, всё разом, слушай! Высокий мёртв! Старейшины его убили, всем кругом, рой без поводыря осыпался, город чист! И доли дошли, все, зона встаёт, я слышу фон отсюда! – он перевёл дыхание, и звон из голоса ушёл. – И последнее. Наверху, у Государя, Радулов. Он бросил рой и стянул всю силу назад, я почуял рывок по общему полю. А перед ним стоит твоя Лена. Одна.
Вот куда ее увело её биокинетическое чутьё, пока я стоял над столом. Она услышала угрозу этажами выше так же, как всю ночь слышала вес каждой доли, и вышла молча, не окликнув меня. Десять минут форы. Что можно успеть наверху за десять минут при полном резерве, я старался не считать.
– Тарасов, – сказал я в телемост. – Операционная на тебе и на Зиновьевой, протокол закрыт, тело не трогать до моего возвращения. Сестра остаётся здесь.
– Принял, командир, – голос Тарасова шёл теперь чисто, без помех. – А ты куда… – он оборвал сам себя. – Понял. Иди.
Я стянул перчатки, бросил их в лоток и пошёл к шлюзу, Фырк перелетел со стойки мне на плечо на середине шага.
Лифты стояли без питания. Я шёл по лестнице, через две ступени, семь этажей вверх, и по дороге проводил единственную ревизию, на которую был способен, чем я иду воевать. Выходило коротко. Искры нет. Сонара нет. Резерва нет, канал с Фырком всё, что можно назвать силами, ушло за ночь в канал с Фырком.
По лестнице правительственного этажа поднимался лекарь после бессонной ночи и самой тяжёлой операции своей жизни, без оружия, без магии, с бурундуком на плече, и этот лекарь шёл против сильнейшего мага Империи, только что вернувшего себе полный резерв.
Я знал эту арифметику и шёл, не сбавляя шага. Внизу на столе осталась мать, выбравшая эту ночь сама, наверху против магистра стояла Лена, вышедшая молча одна, и рядом с их счётом мой не стоил разговора.
Дверь правительственного этажа была распахнута настежь.
На пороге этажа Фырк вцепился мне в ухо.
– Стой! – он развернулся на плече. – Один шаг, лекарь, и дальше пойдёшь без уха. Стой и слушай.
– Некогда.
– Зато у мёртвых времени полно! – он орал шёпотом, давясь и оглядываясь на коридор. – Туда нельзя пустым, пойми ты! Там менталист с полным резервом. Ты не знаешь, что он сделал с твоим магистром? С магистром, двуногий! Лучший менталист службы лёг на пол и лежит, пошевелиться не может. А ты кто сейчас? Ты усталый человек в халате. Он погасит тебя между двумя словами и не собьётся с фразы.
– Там Лена.
– Знаю, что Лена! Поэтому и говорю быстро, а ты слушай быстро! Бери мою Искру. Всю, целиком. С ней у тебя будет хоть что-то, кроме халата.
– Нет.
– Да почему нет⁈
– Потому что я видел, как осыпаются духи, – я взял его в ладонь, снял с плеча и держал перед собой, глаза в глаза. – Фырк, Искра это не твоё имущество, это ты сам. Отдашь всю, и тебя не станет. Не «ослабнешь», не «отлежишься». Не станет.
– Я решаю, что мне отдавать!
– А я решаю, что мне брать. Я лекарь. Я не плачу одним больным за другого.
– Я тебе не больной!
– Ты мне друг. Тем более не плачу.
Фырк замолчал. Он сидел у меня в ладони, маленький, взъерошенный, с сорванным за ночь голосом, и смотрел на меня снизу так, как не смотрел никогда.
– В Муроме твоя жена носит твоего сына, – сказал он тихо. – Если ты ляжешь за этой дверью, кто ей скажет? Я? Я не пойду ей это говорить, двуногий. Я лучше лягу тут, рядом с тобой, вот и весь мой расчёт. Так что-либо мы идём с Искрой, либо не идёт никто.
– Мы идём как есть, – сказал я. – Прости.
– Дай хотя бы за Старейшинами слетаю… – сделал очередную попытку Фырк.
– Они не успеют.
Я поставил его обратно на плечо и сделал шаг в коридор.
Шага я не закончил. Фырк на плече сжался в комок, оттолкнулся всеми четырьмя лапами и прыгнул мне в грудь. Толчок был как от мяча, пущенного в упор, только толчок этот прошёл внутрь, сквозь рёбра, и плечо стало пустым.
– Фырк! – я ударил себя ладонью по груди, по рёбрам, как хлопают по карману, в котором что-то загорелось. – Фырк, куда⁈ Вылезай! Вылезай сейчас же, засранец, чтоб тебя!..
Внутри стало горячо.
Глава 18
Жар пошёл из середины груди, из точки под грудиной, ровным кругом во все стороны, в плечи, в руки до кончиков пальцев, вверх по шее, и вместе с жаром начал меняться мир. Сначала звук: я услышал собственное сердце, громко, как через стетоскоп, а следом, вторым слоем… Чужие сердца, много, ровный хор сердец по всему зданию, этаж за этажом вниз.
Потом цвет: аварийные плафоны в коридоре из мутно-оранжевых стали просто оранжевыми, ясными, у темноты появилась глубина и слои, и по этим слоям я видел теперь, где стена, где пустота за стеной, где проводка под штукатуркой.
Потом вернулся вес: как будто я не знал, что хожу неполным, а теперь мне вернули недостающее, и тело село на кости плотно, как садится по руке старая перчатка.
– Фырк! – заорал я во всё горло. – Чёрт! Фыы-ы-рк! Нее-ет!
Сердце ухнуло вниз и разбилось на мелкие кусочки. Но тут…
Из груди, спиной вперёд, ошалело выкарабкался комок.
Шерсть дыбом, глаза круглые, усы враскос. Он вывалился мне в подставленные ладони, сел и уставился на меня.
– Здесь я, здесь, не ори… – он помотал головой, приходя в себя. – Двуногий. У тебя там шар. Внутри, под рёбрами. Из света, большой, с меня размером. Я такого не видел ни в ком и никогда. Я сквозь него прошёл, насквозь. Я не хотел, он сам на дороге стоял, и он загорелся. Понимаешь? Я только прошёл, а он загорелся сам!
И я понял.
Всю ночь Искра моей матери шла через мои руки. Сорок с лишним долей, такт за тактом, из раны в ладони Лены, и на каждом такте я вёл её, держал, считал вслух. Что-то оседало.
Я думал, это усталость копится под грудиной, тяжесть и тяжесть, а это копилось другое. Она оставила след во мне, последняя доля её света осела в сыне, и следу не хватало только огня. Фырк прошёл сквозь него и стал огнём.
Сонар включился весь, без разгона, и коридор развернулся передо мной в контурах: Серебряный на ковре в тридцати метрах, живой, с оборванными нитями по всему телу.
Дальше, за распахнутыми створками, Лена, на ногах, с поднятой рукой, с контуром, сжатым в точку от усталости. Государь за столом, усталое сердце, ровный пульс.
И Радулов. Страшный, глубокий, и этот резерв собирался сейчас в одно, в удар, неспешно и обстоятельно, как собирают шприц.
– Успеваем, – сказал я Фырку и побежал.
Фырк на бегу взлетел мне на плечо и вцепился. Серебряного я миновал на полном ходу, крикнув ему «сейчас вернусь», порог кабинета взял прыжком, и Радулов начал поворачиваться ко мне, и удар, собранный для Лены, начал разворачиваться следом, а я не стал ждать, пока он довернёт.
Дозировать я не умел. Столько времени без Искры, а до того моя Искра была вдесятеро жиже, и я толкнул так, как толкает человек, впервые взявший в руки брандспойт. Это был просто импульс, энергия буквально рвалась из меня наружу.
Радулова снесло. Он врезался в простенок между окнами, с высоты человеческого роста осыпалась штукатурка, сорвался и грохнул рамой вниз портрет, и сильнейший маг Империи сполз по стене на паркет, оставив на штукатурке вмятину.
– Илья… – Лена качнулась мне навстречу.
– Стоишь, – сказал я. – Молодец. Теперь к Государю, за стол, и оберегай его, что бы здесь ни началось. Это приказ.
Она не стала спорить, сил на споры у неё не было, и отошла за стол, встав между креслом и комнатой. Государь посмотрел на меня через кабинет и коротко наклонил голову. Я уже разворачивался к дверям.
Серебряный лежал там же, лицом ко мне. Я упал рядом на колени, положил ладонь ему на шею и увидел Сонаром всё сразу: чужой приказ, всё ещё сидевший в его теле, ослаб после удара о стену, но держал, и нити, порванные на лестнице, срастались сами, медленно, на сутки работы.
Суток у нас не было. Я взялся и повёл, грубо, по-полевому, без анестезии: выжег остаток чужого приказа, как выжигают клеща, и стянул нити по всей длине, внахлёст, некрасиво, до первого госпиталя.
– Терпите, магистр.
– Терплю, – просипел Серебряный сквозь зубы. Пальцы его ожили, сжались в кулаки, разжались, он перевернулся на живот, встал на четвереньки, поднялся в рост, качнулся и устоял. На лице его, всегда закрытом, стояла теперь простая рабочая злость. – Благодарю. Тридцать лет я подписывал приговоры чужой рукой, Илья Григорьевич. Этот исполню своей.
– Теперь слушайте расклад, магистр, времени на второй раз не будет, – я говорил быстро, глядя, как у стены шевелится серая роба. – Моя Искра не боевая. Она лекарская, я драться ею не умею. Зато умею отдавать. Я встану за вами, положу руку на плечо и буду наполнять вас, ровно, сколько выдержу. Деритесь моей силой как своей. И второе: я вижу Сонаром. Всё, что он вам покажет, я увижу насквозь и буду вести голосом. Верьте голосу, не глазам.
– Принято, – Серебряный уже разворачивался к простенку. – Тридцать лет мечтал о таком ассистенте, Илья Григорьевич. Жаль, что по такому поводу.
У стены поднимался Радулов.
Он вставал медленно, держась за подоконник, на серой робе лежала белая пыль, из рассечённой брови шла кровь, первая за эту ночь. Он тронул бровь пальцами, посмотрел на пальцы с настоящим удивлением, и перевёл взгляд на меня.
– Сосуд загорелся, – сказал он. – Любопытно. Пустых сосудов не бывает, выходит, ошибся я, а не учебник… Ты пришёл говорить или драться, Илья? Спрашиваю, потому что времени у тебя мало в обоих случаях.
– Говорить. Два слова, ты их заслужил. Анна умерла. Сорок минут назад, на моём столе, в сознании, добровольно, под её собственной подписью. А Искра её роздана. Вся, до капли, в город, в сорок две тысячи твоих граф, и город сейчас дышит ею. Твоя перепись стёрта, отец. Стёрта её рукой.
– Анна, – сказал он.
На этом имени в глубине его контура прошёл сбой, я видел его Сонаром, короткий, как перебой в ровном пульсе, и мне показалось, что слова хватит.
Слова не хватило.
– Значит, зря я берёг её все эти годы, – сказал Радулов, и контур его встал обратно в ровный страшный ход. – Что ж. Тогда закончим без слов.
– Наполняю, – сказал я, и ладонь легла на плечо магистра. – Деритесь.
Кабинет исчез.
Мы стояли в стеклянном кубе, все, я, Серебряный, Лена у стола, которого не было, и стекло сжималось, стены шли внутрь со скрипом пресса, и воздух кончался, я чувствовал, как он кончается, лёгкие брали пустоту. Сонар говорил мне: ложь, стен нет, воздух есть, дыши. Тело говорило: умираем. Я выбрал Сонар, вдохнул пустоту, и пустота оказалась воздухом.
– Иллюзия! – крикнул я. – Магистр, стёкол нет! Он в четырёх шагах, у окна, чуть левее!
– Вижу, – Серебряный выбросил руку, и невидимый мне удар ушёл в сторону окна.
Куб лопнул. Мы стояли в кабинете, и портьера у окна догорала по кромке, срезанная ударом магистра, а Радулов стоял уже не у окна, у шкафа, и бил в ответ.
Дальше я перестал считать время.
Бой двух менталистов снаружи выглядит почти как тишина, я знал это по рассказам. Изнутри всё было иначе. Кабинет менялся рывками: то он был подвалом, серым, с лампой на шнуре, и под лампой стоял стул, и я знал, чей это подвал, потому что стоял передо мной человек, который его построил.
Я шёл сквозь подвал, повторяя себе, что пол под ногами паркетный. То кабинет становился ямой, чёрной, дышащей, и из ямы поднимался вой на такой ноте, что ныли пломбы. То просто рвалось: люстра осыпалась дождём, стёкла портретов лопались по стенам одно за другим, оконные рамы выгнуло наружу, и Лена за столом снимала осколки из воздуха над Государем, все до одного, ладонями, как снимают мошкару.
Серебряный держал середину.
Он стоял в шаге передо мной, чуть боком, и работал так, как работают хирурги его класса, экономно, без единого лишнего движения, удар, щит, удар, и я держал ладонь на его плече и лил. Искру, ровно, непрерывно, как ведут переливание, из своего резерва в его контур, и его удары ложились всё той же силой, а мой запас шёл вниз, и это была правильная арифметика, потому что вдвоём мы весили как раз столько, сколько весил Радулов один.
А глаза в этой связке были мои.
– Левый он! – я видел Сонаром то, чего не видел магистр: где из трёх Радуловых настоящий, где под ровным полом собирается провал, где ложь. – Правые двое пустые! Под ноги, магистр, он рушит пол, это тоже ложь, стойте где стоите! Теперь окно!
– Принял… – Серебряный бил по моим подсказкам, не проверяя ни одной.
Сдавать мы начали одновременно.
Дно резерва я почувствовал ясно, как чувствуют дно бака: рука на плече магистра стала тяжёлой, в глазах по краям пошла серая кайма, и Фырк на плече прохрипел мне то, что я знал сам: дно, двуногий, скребём по дну. Свежие швы Серебряного расходились, я видел Сонаром, как рвётся моя работа, нить за нитью, он держал удары уже на характере, и очередной щит у него вышел с опозданием, и опоздание обошлось нам в книжный шкаф, разлетевшийся за нашими спинами в щепу.
– Долго… не удержим, – сказал Серебряный ровно, как докладывают. – Илья Григорьевич, если у вас есть мысль, сейчас самое время.
Мысли у меня не было. Из-за стола вышла Лена, я не звал её, Государь не держал, и она встала слева от Серебряного, и положила ладонь ему на другое плечо, зеркально моей.
– Я умею отдавать, – сказала она. – Берите, магистр. Не стесняйтесь.
И пошёл второй поток.
Я видел его Сонаром, тонкий, чистый, ровный, она отдавала так же, как принимала доли, без дрожи, и контур Серебряного, севший до серого, начал набирать. Втроем мы весили теперь больше Радулова. Ненамного, на самую малость, но больше, и Радулов понял это раньше нас: его удары пошли чаще и грязнее, иллюзии стали короче, рваными, он тратил резерв уже не считая, и в самой сердцевине его контура, там, где сидел чужой вживлённый счётчик, начался разнобой.
Контур его дрогнул.
Не от удара, удары он держал. Он дрогнул изнутри, от сердцевины, оттуда, где чужой счётчик отбивал свои такты в чужом ему человеке, и по всей глубине резерва, страшного, выстроенного за жизнь, прошла трещина разнобоя, тонкая, на два моих вдоха.
– Магистр! – крикнул я. – Сердцевина, чужая деталь, ниже середины на две ладони, я веду! Бейте в неё! Всё, что есть!
– Исполнение моё, – сказал Серебряный.
Он собрал в этот удар оба наших потока, мой и Ленин, и всё своё, до последнего, я почувствовал, как из меня выбрало досуха, и ударил туда, куда я вёл, в точку, в счётчик, в чужое.
Звук был такой, как будто лопнула струна толщиной с руку. Иллюзии осыпались все разом, подвал, яма, лишние Радуловы, кабинет вернулся на место, разгромленный, в пыли и стеклянном крошеве, с дырами окон, в которые шёл рассветный холод. В ушах звенело. Больше не происходило ничего.
Радулов стоял посреди кабинета.
Резерв его был пуст. Я видел Сонаром пустоту там, где всю ночь стояла глубина, и обломки счётчика в сердцевине, вставшие навсегда, и сердце, которое ещё шло, тяжело, вразнобой, доживая. Он не упал. Он стоял в серой робе, в белой пыли, с кровью на брови, прямой, и смотрел на нас троих спокойно, как смотрят в окончательно решённую задачу.
– Знаете, что смешно, – сказал он. Голос остался прежним, ровным. – Я ведь всегда ненавидел людей. Всю жизнь, сколько себя помню, задолго до всякой программы. Материал, который портит любой расчёт… – он качнул головой, и по губам его прошла короткая настоящая усмешка. – И проиграл я сегодня не расчёту, а мерзким людям.
Сердце его остановилось на этом слове. Я услышал остановку Сонаром, чисто, как слышат её в стетоскоп, асистолия, без агонии, и Радулов осел на паркет, набок, среди стеклянного крошева, и остался лежать.
Лекарь во мне знал наизусть, что жизнь положено спасать, любую, и что от меня до этого сердца было четыре шага и тридцать секунд. Я не сделал ни шага. Я стоял с пустым резервом, с ладонью, ещё лежавшей на плече его палача, и пусть это будет записано за мной, а не за кем-то ещё: я навёл этот удар и я не пошёл запускать это сердце.
Император поднялся из-за стола. Впервые за всё это время, медленно, опираясь ладонями о столешницу, он встал, обошёл стол и остановился над лежащим. Смотрел он долго, и лицо его не менялось.
– Его следовало убрать сразу, Игнатий, – сказал он наконец. – Годы назад. До программы, до подвала, до этой ночи.
– Мы не могли, ваше величество, – Серебряный стоял, держась рукой за расщеплённый шкаф, и глаз не отвёл. – Ни я, ни вся служба разом. Я знал это точно, потому и не докладывал вам такой возможности. Сил хватило только сегодня. И силы эти были не мои.
