Текст книги "Лекарь Империи 24 (СИ)"
Автор книги: Сергей Карелин
Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)
Глава 13
Серебряный не успел дойти до двери. Я догнал его в коридоре, взял за локоть и завёл в первый пустой кабинет, какой попался, это оказалась комната связистов с выключенными пультами.
– Договаривайте, – сказал я. – Планёрка кончилась, протокола нет. Способ поднять людям фон, который я знаю. Имя.
– Слёзы Феникса, Илья Григорьевич, – сказал он без выражения.
Дальше можно было не объяснять. Память подняла всё сама: склады под Муромом, синтез Громова, драка за формулу, партия в десять тысяч, которую мы тогда отстояли. Препарат, поднимающий астральный фон. Он существовал, он был в руках Империи, и его не было в этом городе.
– Склады, – сказал я. – Синтез Громова. Было изготовлено десять тысяч доз. Где препарат? Тринадцать суток эпидемии, почему его не применяют?
– Применили, – сказал Серебряный. – В первые же сутки, до вашего прилёта. Три партии. Об остальном вам доложат авторы синтеза, я в их кухне не специалист и пересказывать чужой провал не стану. Государь собирает совещание в десять, вы докладываете первым, по штурму. Громов и Васнецов будут там.
– Игнатий…
– В десять, Илья Григорьевич, – он высвободил локоть. – Я и так сказал вам больше, чем имел право. Остальное услышите на совещании, из первых уст.
Он ушёл. Цедить информацию по глотку было его манерой, я знал её и всё равно каждый раз хотел взять его за ворот и потрясти. Останавливало одно: он ни разу не тянул время впустую. Магистр ни разу не темнил без причины.
Штаб к этому часу жил своим утренним порядком, сменялись связистки, Державин по телефону выбивал у кого-то дизель, из зоны шли первые сводки, и по ним планка держалась на вчерашнем уровне, свежих одарённых за ночь прибыло тридцать девять.
Я подписал утренние наряды и до десяти сидел над сводками, гоняя варианты с Фырком. Бурундук лежал на столе пластом, отходил после ночи ретрансляции, и рассуждал, не поднимая головы.
– Смотри, двуногий, что получается, – бурчал он. – Лекарство от нашей беды у них было. Целых десять тысяч вёдер. Они его влили в город в первый же день, тихо, без тебя. Город мрёт тринадцатые сутки. Вывод даже я сделаю, а я не академик, эта бурда прокисла. Вопрос у меня один, зачем твой лысый темнит? Сказал бы прямо, не сработало.
– Затем, что дело не в бурде, – сказал я. – Дело в том, что предложат вместо неё.
Без пяти десять мы с Серебряным шли к кабинету Императора. Выглядел магистр не лучше, чем два часа назад, полежать ему, судя по всему, не дали. У самых дверей он придержал шаг.
– Одно напутствие, Илья Григорьевич, – сказал он тихо. – Вы там услышите слово, которое уже слышали. Недавно. Через мембрану. Держите лицо.
В кабинете нас ждали шестеро. Стол был расчищен от обычных бумаг, вдоль стены стояли два запасных стула, и по этим мелочам было видно, что совещание готовили с ночи.
Император сидел во главе стола. По правую руку разложены списки Шелестовой, дальше сидел профессор Громов, постаревший с нашей последней встречи лет на десять, и князь Васнецов, который не постарел совсем.
В ряду экспертов я увидел магистра Величко, Леопольда Константиновича, дядю моего Семёна, и он коротко кивнул мне через стол. Он выздоровел окончательно. Это стало сюрпризом.
Свой доклад я уложил в несколько минут. Цель уничтожена, задача не решена, носитель эпидемии, Рой, темп цикла вырос до трёх суток. Император молча выслушал и повернулся к Громову:
– Профессор. Ваша часть.
Громов встал. Руки у него тряслись, и бумагу с тезисами он в итоге положил на стол, потому что читать с листа не получалось.
– Государь. Мы применили препарат в первые сутки эпидемии в секторе семь. Три партии, полный резерв. Штамм К-12, производство отлажено, гоним литрами, как я и обещал тогда, после Мурома… – он сглотнул. – Это ничего не меняет. Эффекта нет. Ноль. Я перепроверял лично, четырежды. Простите, Государь. Не работает.
Он сел. Величко, сидевший рядом, молча пододвинул профессору стакан с водой, и Громов выпил его в два глотка, держа двумя руками.
Васнецов поднялся без паузы и заговорил.
– Я переведу с научного, Государь. Синтетический препарат, это слабая копия. Разбавленная. Он поднимает фон в теле пациента и держит его несколько часов, дальше распад. Против болезни этого хватало. Против машины, нет. Она выбирает жертву и выпивает её быстрее, чем препарат успевает восстановить защиту. Мы льём воду в дырявое ведро, и воды у нас на год такого полива не хватит при всех мощностях. Городу не нужна копия. Городу нужен концентрат другого порядка, настоящие Слёзы Феникса. После покойного Снегирёва их больше не осталось.
Вот как. Они использовали препарат не сказав мне. Выделили под него отдельный сектор. Что ж, это вполне в духе Канцелярии. Сражаться с этим, все равно что с ветряными мельницами.
– К чему вы ведёте, князь, – сказал Император. Это не было вопросом.
– К арифметике, Государь. – Васнецов открыл портфель, достал тонкую папку и положил её на стол перед Императором. – Чистая Искра нужного порядка существует в природе. Её носят люди. В городе на сегодня четыре тысячи приговорённых к высшей мере и безнадёжных терминальных больных, чей фон умрёт вместе с ними в ближайшие недели без всякой пользы. Проект отбора и передачи разработан, просчитан и положен в архив. Я взял на себя смелость поднять черновик. Санитарные потери города идут на тысячи в сутки, Государь. Это уже не этика. Это санитария. Обстоятельства изменились.
Санитария. Я не пошевелил и бровью, потому что меня предупредили. Еще недавно это слово говорил мне через мембрану человек в стеклянном кубе. Сейчас его произносил князь в дорогом костюме, с теми же интонациями разумной необходимости.
– Эту постанову мы уже играли, – сказал я. – Князь, этот черновик мне уже показывали. Полгода назад, в другом кабинете, и тогда выяснилось, что это была проверка. Экзамен на мою этику, так мне потом объяснили. Я его, помнится, сдал. Теперь я хочу понять одно, вы сейчас всерьёз?
– Сейчас умирает столица, мастер-целитель, – сказал Васнецов, не повышая голоса. – Всерьёз.
С дальнего края стола заговорил Величко. Леопольд Константинович за всё совещание не сказал ни слова, и от его голоса повернулись все.
– Одна реплика, Государь, с вашего позволения, – он положил на стол сухие руки. – Меня такие же считающие люди уже записывали однажды в ресурс. По всем их таблицам я был расходом, старый, безнадёжный, нерентабельный. Я сижу за этим столом, потому что один лекарь посчитал иначе. Он сейчас сидит напротив. Это всё, что я могу сообщить по существу проекта.
Стало тихо. Васнецов не отвёл глаз и не смутился, надо отдать ему должное, он вообще был не из смущающихся.
– Разумовский, – Император повернулся ко мне. – Ваше мнение о синтетике. Как лекаря.
– Мнения пока нет, Государь, есть привычка. Чужие выводы я проверяю руками. Сегодня же поставлю контрольную пробу на манеже по своему протоколу, к ночи доложу цифры. Если Громов прав, вы узнаете это от меня вторым. Если ошибся, первым.
– Принято. Ставьте.
Император положил ладонь на папку с черновиком. Подержал. Потом ударил этой ладонью по столу, и звук был такой, что Шелестова уронила карандаш.
– Проект закрыт, – сказал он. – Решение принимал этот кабинет, и решение не меняется. Князь, черновик останется у меня. Профессор, производство синтетики не останавливать, она спасает часы, и эти часы мне нужны. Совещание окончено, все свободны. – Он помолчал. – Разумовский, останьтесь.
Дверь закрылась за последним, и мы остались вдвоём. Император вышел из-за стола, отошёл к окну и какое-то время стоял спиной ко мне. Потом сказал, не оборачиваясь:
– Спрашивайте. У вас накопилось, я же вижу по лицу.
– Два вопроса, Государь. Первый. Сегодня вы сказали: решение не меняется. Сколько это решение еще продержится?
Он повернулся. Усталость на его лице я видел и раньше, на девятые сутки, в манеже. Сейчас к усталости добавилось то, что я как лекарь назвал бы коротко: работа на пределе.
– Отвечу честно. Тогда, при закрытии, запрет стоил мне подписи. Одной. Я подписал и забыл, это было легко, город тогда не умирал. Сегодня тот же запрет стоит мне столицы, и я его держу. Второй раз за неделю, сегодня вы видели, – он вернулся к столу и сел. – Не знаю, хватит ли меня на третий. Скажу вам то, чего не сказал бы никому за тем столом, если через двое суток у вас не будет другого решения, Разумовский, меня не хватит. Я подпишу. И жить с этим буду я, а не Васнецов. У вас сорок восемь часов.
Я кивнул. Торговаться за сроки тут было не с кем, он назвал не срок, а собственный предел, а предел просьбами не сдвигают.
– Второй вопрос, – сказал я. – Радулов говорил через мембрану, при полной записи, вы её, конечно же, читали. «Спроси своего Государя, кто создал нас обоих. Спроси про руку, которая держит карандаш». Я спрашиваю.
Александр Четвёртый смотрел на меня довольно долго. Потом открыл ящик стола, достал ключ, запер дверь кабинета и сел обратно.
– Хорошо, – сказал он. – Вы имеете право, а я устал носить это один. Слушайте, перебивать не нужно. Сорок лет назад в Империи работала программа под названием «Ответ на Пакт». Задача, получить людей с предельной ёмкостью по Искре. Идеальных конвертеров, если пользоваться языком документов. Программу вёл мой отец. Лично, через доверенных людей, мимо кабинета министров. Под неё сводили линии крови, искали пары, чьи дети дадут нужные свойства. Брак Анны Разумовской и Радулова создан исскувственно, Илья. Две подходящие линии, встреча, которая выглядела случайной, обстоятельства, которые подтолкнули. Их не спрашивали. Они не знали.
Я слушал его как лекарь и как сын одновременно. Лекарь складывал факты… Сын просто молчал.
– Я узнал о программе из архивов отца, после его смерти, – продолжал Император. – Заморозил её в первый же год своего правления, разогнал исполнителей, закрыл документы грифом. Мне казалось, этого достаточно. Я не уследил за одним человеком. Радулов к тому времени уже знал часть правды и делал выводы сам, используя свои средства. Итог его выводов вы взрывали позавчера, – он положил руки на стол. – Империя стреляла в вас задолго до вашего рождения, Илья Григорьевич. Этого не исправить. Я могу одно, не дать ей выстрелить снова. Этим я и занимаюсь, как именно, вы наблюдали утром.
– Люди, которые проектировали, – сказал я. – Они не все умерли со старым Государем. Васнецов поднимает черновики из того же архива и знает, где лежат. Что с ними будет?
– После, – сказал он. – Сейчас они мне нужны считающими, считать, кроме них, некому. Это грязная логика, я знаю. Другой у меня для вас нет.
– Последнее. Кто ещё знает про программу? Полный список.
– Серебряный, – сказал он. – Теперь вы. Всё. Радулов знает часть и достраивает в мозгу остальное. Ваша мать ничего не знает, и я прошу вас держать это при себе при любых разговорах на седьмом этаже, её память сейчас не выдержит и меньшего.
Мы помолчали. Я думал о том, что за эту неделю слово «проект» произносили при мне трижды, Радулов о своей машине, Васнецов о своём черновике, Император об «Ответе на Пакт». Три проекта, три поколения считающих людей, и в основании каждого лежал один и тот же принцип. Разница была только в упаковке.
Спрашивать дальше было нечего, он ответил на всё, включая то, о чём я не спросил. Сын человека, который собрал моих родителей на бумаге, сидел напротив и просил меня спасти его город. Я встал.
– Разрешите идти, Государь. У меня сорок восемь часов.
– Идите, – я был уже у двери, когда он добавил, тем же ровным тоном: – Ваша мать в этом здании. Вы были у неё лишь один раз за неделю. Сходите. Это не приказ.
Я кивнул и вышел.
Верить Громову на слово я не стал. Не из недоверия к профессору, а из привычки. Цифра, которую я не проверил руками, для меня не цифра. Руки на этот раз были чужие, Тарасова и Зиновьевой, работали они по телемосту.
К двум часам дня на манеже развернули контрольную палату, двенадцать пациентов новой волны, все слабоодарённые, с падающим фоном, в сознании и все с подписанным согласием.
Согласие я потребовал отдельным пунктом, и Тарасов собрал двенадцать подписей за сорок минут, доложив, что отказников нет, один из двенадцати, пожарный со сломанной Искрой огня, спросил только, можно ли его записать первым.
Протокол я продиктовал сам, синтетические Слёзы в максимально допустимой дозе, повторное введение по схеме, замер астрального фона каждые тридцать минут. Зиновьева мерила лично, гильдейским измерителем, с записью в два журнала.
Первый час дал надежду.
– Командир, работает! – Тарасов в эфире ожил, я давно не слышал у него этого голоса. – Фон пошёл вверх у всех двенадцати! Сатурация растёт, у троих спала температура, пацан с четвёртой койки попросил есть! Слышишь, командир? Есть попросил!
– Слышу. Не гони. Делай замеры по схеме.
Два часа мы жили хорошо. Фон стоял высоко, клиника светлела, Тарасов сыпал докладами, и даже Зиновьева, обязанная сомневаться по должности, к четвёртому измерению диктовала цифры почти весело, что для неё было неслыханно.
К шести вечера всё кончилось.
– Пятый замер, – Зиновьева читала ровно, я всё понял до цифр. – Фон снижается. У всех двенадцати. Скорость падения… – она перепроверила, я слышал, как щёлкает измеритель. – Скорость падения вдвое выше фоновой. Илья, они падают вдвое быстрее исходного темпа. Мы их разогнали.
Лена уже кивала:
– Над манежем стягивается. Три точки, может, четыре. Они пришли на свет, Илья. Мы подняли людям фон, и их стало лучше видно.
Шестое измерение Зиновьева закрывала уже без комментариев, диктовала голые цифры, и под конец добавила одно, для протокола: «Прошу зафиксировать. Ухудшения относительно фона до пробы нет ни у кого. Мы не навредили».
К восьми вечера все двенадцать вернулись к исходным цифрам. Единственное утешение за день, препарат не навредил, он просто ушёл в дыру. Тарасов в эфире долго молчал. Сказал только, «Понял. Снимаю палату», и по голосу его было ясно, что два часа надежды он мне ещё припомнит.
Громов и Васнецов не врали. Итог пробы я записал в журнал одной строкой, синтетика, это вода в дырявое ведро, машина реагирует на подкормку усилением отбора.
В девять я отзвонился Государю, как обещал, подтверждая выводы Громова, синтетика на дистанции не работает, продолжать её как поддержку, ставку на неё не делать. Он выслушал, сказал «принято» и одно лишнее слово: «Жаль». По этому слову было слышно, что свои сорок восемь часов он считает так же, как я.
Грач дождался, пока я допишу журнал, и добил остальное цифрами:
– Считаю вслух, чтобы не было иллюзий. Держать город на синтетике при таком расходе означает объемы производства, которых не набрать и за год, я запросил у Громова мощности. Вывод прежний, нужен концентрат другого порядка, на порядки плотнее. Такой концентрат в природе существует, вопрос только в источнике, – он поджал губу. – И ответ на этот вопрос сегодня уже лежал на столе у Государя. Я не предполагаю, Илья. Я констатирую, что предложат другие, послезавтра, с цифрами не хуже моих.
На седьмой этаж я поднялся между пробой и ночными сводками, потому что понял, что другого времени не будет.
Сестра на посту встала мне навстречу и заговорила шёпотом, хотя коридор был пуст:
– Илья Григорьевич, хорошо, что вы пришли. Она не спит третью ночь. Засыпает на час и просыпается с криком, мы предлагали снотворное, отказывается. Говорит, под снотворным это досмотрится до конца, а она не хочет до конца.
Анна сидела у окна без книги. Дочитанный Чехов лежал на тумбочке, руки её лежали на коленях, она обернулась на звук открываемой двери спокойно.
– А, Илья, – сказала она. – Заходите. Чаю не предлагаю: то, что здесь называют чаем, вы пить не станете.
Я сел на стул напротив. Выглядела она плохо, желтизна под глазами, обмётанные губы, пальцы с обкусанными заусенцами.
На посту у сестры я по дороге посмотрел лист наблюдений: сон рваный, давление скачет, от препаратов отказ, дважды за ночь вызывала не сестру, а просила открыть окно. Окна не открывались, и в графе «примечания» дежурная писала: «беседовали».
– Сестра говорит, вы кричите по ночам.
– Сестра болтает, – она пожала плечами. – Кричу. Но это техническое. Память прорвалась, лекарь. Ваши коллеги утром прыгали от радости, писали в карту слово «положительная динамика». А я вам расскажу, как выглядит их динамика изнутри. Лезет подвал. Просто подвал, бетон, холодно, лампа под потолком. И мужик с приборами. Он со мной разговаривал, представляете. Очень вежливо, спрашивал про самочувствие и только после этого включал свою машину. Вежливость я запомнила лучше всего. Странно устроена голова, боль забыла, а «будьте любезны» помню. Не знаю этого мужика. Не хочу знать.
Она говорила без слёз, как перечисляют симптомы, и от этого было хуже, чем от любых слёз.
– Сколько это длилось, вы помните?
– Считала, – сказала она. – Дней там не было, окон тоже, я царапала счёт на стене. Не на настоящей, на своей, внутренней, настоящую мне было не достать. Досчитала до трёхсот с чем-то, потом сбилась и бросила. Бросать было обиднее всего, если хотите знать. Счёт был единственное, что там было моё.
Она вдруг встала, дошла до раковины в углу палаты, и её вырвало. Я налил воды из графина, подал. Она прополоскала рот, вернулась к окну и села, как будто ничего не произошло.
– Вот так, – сказала она. – Ваши радуются, что память возвращается, а меня от неё тошнит. Буквально. Организм у меня умнее лекарей, он эту память принимать отказывается, – она посмотрела в окно, на тёмный двор. – И я вам скажу, чего я боюсь, Илья, раз уж вы всё равно спросите. В этих кусках, которые лезут, есть ребёнок. Маленький. Мальчик, кажется. Я не вижу лица. Всё остальное вижу, подвал, приборы, вежливого, а лицо ребёнка, нет. И я боюсь того дня, когда он вспомнится. Не сам по себе, я бы рада. Он вспомнится вместе со всем остальным, одним куском, из того же подвала. Меня разорвёт, Илья. Я это чувствую так же ясно, как вашу дурацкую лампу над дверью.
Я молчал. Всё, что я мог бы сказать, начиналось со слов, которые говорить было нельзя, любое из них склеило бы её куски раньше времени, одним рывком, и её действительно могло разорвать.
Я сидел напротив собственной матери, слушал, как она боится вспомнить моё лицо, и молчал, потому что молчание было единственным назначением, которое тут работало.
Анна перевела взгляд с окна на меня и некоторое время рассматривала, со своим прежним прищуром.
– У вас за неделю лицо исхудало, – сказала она. – Плохо едите или плохо спите?
– Оба варианта.
– Врёте, что оба, – она чуть усмехнулась. – То есть оба правда, но там третье что-то. Глаза выдают, – она помолчала. – Ладно. Не моё дело. Только вот что. Вы ведь не проведать пришли. Проведывают с виноградом и глупостями, а вы сидите с пустыми руками и смотрите, как перед забором крови. Спросить что-то хотели и мнётесь у двери. Ну?
– Спрашивать я ничего не хотел, – сказал я. – А назначить назначу, раз уж пришёл с пустыми руками. Первое: снотворное вы зря отказываетесь пить. Есть схемы, после которых сновидений почти нет, досматривать будет нечего. Распишу вашему лечащему, попробуйте одну ночь. Не подойдёт – отмените, это ваше право. Второе: память не тяните. Не раскапывайте специально и не проверяйте себя на прочность. Полезло само, не разглядывайте: записали одной строкой в тетрадь, закрыли, позвали сестру. Голова склеит всё сама, когда будет готова. Ваша работа не торопить её.
– Тетрадь, – повторила она. – Надо же. Первое внятное назначение за неделю, остальные предлагали радоваться динамике, – она подумала. – Хорошо, целитель. Одну ночь попробую.
Я встал, сказал, что зайду послезавтра и проверю, как сработала схема, и вышел.
* * *
В одиннадцать вечера Семён Величко сидел в бельевой чистого модуля, единственном месте зоны, где можно было сесть, и сводил первичку для штаба.
Сутки выдались такие, что сводить приходилось в три захода, цифры расползались, пока он их писал. Между второй и третьей таблицей его дважды дёргали в приёмник, один раз на интубацию, один раз зря, и оба раза он возвращался к бумагам, забыв, на какой строке остановился.
Смена порога дала волну слабоодарённых, приёмник манежа за день принял шестьдесят одного человека, и Семён знал в лицо каждого четвёртого, санитары с соседних секторов, две лаборантки, фельдшер со скорой, знакомый ещё по Мурому. Болезнь пришла за своими, и своих становилось больше с каждой сводкой.
Аглая держалась. Тяжёлая, на качелях, но стабильная. Фон стоял, и у её койки бессменно сидел Тарасов. Капельницы он ставил сам, своими руками, сёстрам не доверял.
И Семён видел, как главный реаниматолог манежа, гроза трёх секторов, перед каждой заменой флакона перепроверяет назначение по бумажке, как первокурсник. Иван в детской качался, день вверх, полдня вниз.
Про командировку Аглаи он больше не спрашивал, рисовал ей второй рисунок, на первом была утка. Первый Семён отнёс сам и прижал к стеклу бокса, чтобы Аглая увидела в следующую ясную минуту. Тарасов потом прилепил его к стеклу пластырем, картинкой к койке.
Семён закончил вторую таблицу и поймал себя на том, что между строчками считает сам, без бумаги. Не пациентов, пациенты были работой. Он прикидывал фон коллег, у Ордынской сильный, выше среднего, при нынешнем темпе подъёма планки суток пять запаса у Зиновьевой… он оборвал себя, посидел, глядя в стену, и понял, что через минуту начнёт считать собственный.
Он за эту математику ненавидел себя.
– Однако, чай, – сказали над ухом.
Коровин стоял рядом с термосом и двумя кружками. Где сибиряк добывал в красной зоне настоящий чай, оставалось загадкой тринадцатые сутки. Чай был горячий, крепкий, с какой-то травой.
– Ты чего тут высчитываешь, Сёма, – Коровин сел рядом на тюк с бельём. – По лицу вижу, не то считаешь. Однако брось. Наше дело какое, этих вытащить, тех принять. Остальное начальство посчитает, у него голова казённая.
Семён отпил, и мир немного встал на место. У Коровина это получалось лучше любого препарата, два слова и термос.
– Дядька мой сегодня у Государя сидел, – сказал Семён, чтобы сказать что-нибудь человеческое. – В экспертах. Вот вроде недавно только звонил, говорил, что на поправку пошел. А теперь вон, в экспертах сидит.
– Однако порода, – одобрил Коровин. – Один Величко наверху заседает, другой внизу бельё считает. Правильная семья, с обоих концов работает.
У поста их нашёл Тарасов, вышедший из бокса Аглаи размяться. Стянул перчатки, потёр глаза, взял протянутую Коровиным кружку.
– Слышал про пробу с антидотом? – спросил Семён. – Провал. Фон подняли, к вечеру всё слили обратно, ещё и с разгоном.
– Слышал, – Тарасов отпил, глядя на ряды коек. – Значит, командир ищет дальше. И найдёт. Он всегда так, сперва всё перепробует, что не работает, по списку. А после достанет то, что работает, откуда никто не ждал. Я с ним много повидал, порядок известный.
Вера Тарасова в командира держала зону не хуже кислорода, и тратить её на споры Семён не стал.
В полночь Семён собрал пакет для штаба, таблицы, журналы, ленты замеров. Подумал, вырвал из блокнота лист и написал от руки, печатными буквами, чтобы дошло без искажений:
«Илье и Грачу лично. Что бы вы там в штабе ни решали, решайте быстрее. У меня заканчиваются люди, которых можно спасти».
Лист он прикрепил сверху, под резинку, первым к прочтению.
* * *
Пакет из зоны привезли к часу ночи. Записку Семёна я прочитал первой, как он и рассчитывал, передал Грачу, и Грач, прочитав, молча положил её на середину стола, между нами тремя. Так она там и лежала весь разговор.
– Перебираем остатки, – сказал я. – Вслух, по одному, любую дурь. Вариант, закольцевать одарённых-добровольцев. Здоровые маги сливают Искру малыми долями, по графику, через накопитель, раздаём падающим. Донорство фона.
– Считал сегодня днём, – Грач даже не открыл планшет. – Не тот порядок величин. Смотри на цифры. Потребление машины я мерил по скорости падения фона у больных: порядка восьмисот полных резервов среднего одаренного в сутки, и это по нижней границе. Теперь доноры. Здоровый одаренный среднего ранга отдаёт без вреда для себя сотую часть резерва, потом сутки восстанавливается. Пригодных доноров в городе, если брать средний ранг и выше, здоровых и не занятых в госпиталях, тысячи две. Две тысячи по одной сотой – двадцать резервов в сутки против восьмисот. Разрыв в сорок раз. Можно выжимать каждого до предела, тогда закроем сотню и уложим доноров рядом с пациентами. Нужен концентрат, Илья, а не капли. Я повторяю это третий раз за сутки и готов повторять, пока не услышат
– Услышал. Вариант второй – эвакуация. Вывозим одарённых из города, всех, от слабых до средних, пока планка не дошла.
– Считал и это. Сорок тысяч человек с семьями за двое суток не вывезти физически, транспортный предел, восемь. Слабые уже падают, их не довезти. И главный вопрос без ответа, мы не знаем, привязан ли рой к городу. Если программа читает реестр, а не карту, мы просто растащим кормовую базу по губерниям вместе с охотником. Я не могу рекомендовать ход, у которого неизвестен знак.
– Тогда третий – духи. Ррык требует реванша, рой теперь ходит собранно, одной колонной…
– И у колонны есть командир, который снял Ррыка одним ударом, – Грач покачал головой. – Ваши пятеро против Альфы не выстояли вчетвером. Прости, Илья. Я вычёркиваю и это.
– Илья.
Лена сидела у края стола, над своим журналом, и голос у неё был тихий, но перебила она меня впервые за всё знакомство.
– Я скажу одну вещь, можно? Не вариант, просто… вещь. Я умею удерживать Искру, которая уходит из тела в момент смерти. Несколько секунд, пока она не рассеялась, я могу её держать. Меня этому никто не учил, оно само. Я всю жизнь не понимала, зачем мне дан такой жуткий дар, я его даже в анкете Гильдии не указала, постеснялась. А теперь вот сижу и думаю…
– Лена, – начал я, потому что отвечать на такие фразы нужно сразу.
Договорить не успели мы оба.
Дверь открылась без стука. Вошёл Серебряный.
По времени визита, по его лицу и по тонкой папке с гербом в его руке я понял почти всё. Он подошёл к столу и аккуратно положил папку передо мной, рядом с запиской Семёна.
– Заявление, – сказал он. – Подписи. Гриф.
– Чьё заявление?
Он не ответил, и я понял главное. Холод пошёл от затылка вниз, по позвоночнику.
– Когда? – спросил я.
– Вчера. Она вызвала меня сама, через дежурную сестру. Я пришёл, она продиктовала текст, прочитала, внесла две правки и подписала.
– Вы обязаны были отказать!
Я встал. Грач и Лена сидели не шевелясь.
– Я обязан был доложить, – сказал Серебряный, и голос его был без единой уступки. – Доложил. Государю и вам. Строго в этом порядке, потому что таков закон, а не потому что мне так удобнее. Виза Государя на документе не стоит и, возможно, не встанет, вы слышали его вчера. Юридически это пока просто бумага.
Он пошёл к двери. У порога остановился, спиной ко мне, как стоял позавчера, только на этот раз он заговорил сам:
– Передаю дословно, Илья Григорьевич, меня просили запомнить, и я запомнил. Она сказала: «Я эту память всё равно не выношу. Меня порвёт. Пусть хоть смысл будет». И она просила не говорить вам, пока Государь не поставит визу. Это условие я нарушаю сознательно, – он открыл дверь. – Доброй ночи не желаю, её не будет.
Дверь закрылась. Я стоял над папкой с гербом и не открывал её ещё, некоторое время. Потом открыл.
Заявление было отпечатано на бланке Канцелярии, с входящим номером и вчерашним штампом регистратуры. Полстраницы текста. Добровольное изъятие Искры, безвозмездное, в полном объеме, до полного истощения ресурса, в рамках проекта «Искупление». Слово «ресурс» в тексте встречалось четыре раза. Внизу стояла дата, вчерашняя, и подпись: «Разумовская А. В.»
