Текст книги "Лекарь Империи 24 (СИ)"
Автор книги: Сергей Карелин
Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)
Глава 2
Спутниковая трубка весила граммов четыреста, и за последний час я изучил её лучше, чем некоторые приборы в своей операционной.
Мы шли над Сибирью на десяти тысячах метров. Стюард принёс чай и исчез, Филипп Самуилович разбирал свои бумаги, а я сидел за столиком, на котором лежали три предмета.
Шкатулка из тёмного дерева, которую нельзя было открывать до Мурома. Мой собственный телефон, бесполезный над облаками, и казённая спутниковая трубка, которую мне выдали сразу после взлёта со словами «связь с любой точкой Империи».
Любая точка Империи отвечала мне одинаково – никак.
Номер Ники отвечал мне заученным «аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», и этот механический женский голос успел въестся мне в подкорку до последней интонации, включая крошечную паузу перед словом «выключен».
У Семёна гудки не шли вовсе, сразу включался автомат. Зиновьева выдала тот же автоматический ответ после долгой тишины, Тарасов и Ордынская продиктовали его без вариаций, а служебный номер Кобрук, тот самый, по которому она отвечала даже из операционной, сообщил, что абонент временно недоступен.
Шаповалов, Артём, Сергей Петрович и даже Кристина. У всех был одинаковый ответ в трубке. И так быть просто не могло.
Больше звонить было некому.
Я положил трубку на столик, выровнял её параллельно краю и посмотрел на Филиппа.
– Филипп Самуилович.
– М-м? – он не поднял головы от бумаг, и по одному этому «м-м» я понял, что он ждал обращения давно и надеялся его избежать.
– Вы же рассказывали, что доставали людей из-под земли. Задействуйте свои каналы. Мне не нужны подробности, мне нужна одна строчка. Состояние жены. Одна строчка, Филипп Самуилович.
Он отложил бумаги, неторопливо подравнял стопку по краю столика и впервые за весь полёт отвёл взгляд к иллюминатору.
– По прилёту, голубчик, – сказал он. – Сейчас не выйдет.
– Не выйдет у вас?
– Не выйдет ни у кого, – он повернулся, и я увидел его глаза. Усталые, честные глаза старого дипломата, который уже пробовал. – Я поднял два канала ещё ночью, из дворца. Оба ответили мне одинаковой формулировкой, и она не информативна. Потерпите четыре часа, Илья Григорьевич. В Москве вам ответят.
Он снова взялся за бумаги, и показывая что разговор окончен.
Я откинулся в кресле и запустил то единственное, что у меня оставалось рабочим на этой высоте. Голову.
Итак, дифференциальный ряд. Симптом, десять абонентов недоступны одновременно, включая служебные номера и спутниковую связь борта. Анамнез: недоступность началась вчера вечером и держится больше двенадцати часов.
Версия первая, совпадение. Вероятность такого совпадения я оценивал примерно как вероятность встретить на этом борту второго бурундука. Брак.
Версия вторая, техническая. Авария на вышке, буря, обрыв магистрали в Муроме. Возможно, но процент этого сценария слишком мал.
Версия третья. Их всех собрали в одном месте, и в этом месте стоят глушилки.
Я покрутил третью версию так и этак, поискал, чем её забраковать, и не нашёл. Она все объясняла, одновременность, тотальность, бессилие каналов Филиппа.
Она была единственным рабочим диагнозом, и от этого диагноза у меня начинало ныть под ложечкой, потому что глушилки не ставят от хорошей жизни. Глушилки ставят, когда информация опаснее оружия.
Кого-то другого рабочая версия бы успокоила. Меня она устраивала примерно как устраивает хирурга снимок с тенью в неоперабельном месте, картина ясна, легче не стало.
– Рыжий.
Фырк дремал на подлокотнике соседнего кресла, услышав меня, он приоткрыл один глаз.
– Если ты про ужин, двуногий, то я уже изучил меню. Там утка. Представляешь? Они везут утку из Пекина в Москву, чтобы разогреть её над Уралом. Есть в этом что-то неправильное, я ещё не решил, что именно.
– Телефоны можно заглушить, – сказал я. – Астрал нельзя. Потянись к своим. Хоть к кому-нибудь.
Ехидство слетело с него сразу. Он сел на подлокотнике столбиком, сложив лапы на груди, и внимательно посмотрел на меня.
– Далеко, – сказал он. – Мы над Сибирью, до своих тысячи километров. Докричусь, но это как орать через реку в туман. И услышат меня при этом все, у кого есть уши. Ты уверен?
– Уверен.
– Тогда не дёргай меня, – он улёгся на подлокотнике, вытянувшись, и прикрыл глаза.
Сначала ничего не происходило. Потом шерсть на его загривке поднялась и мелко заискрила, по телу прошла дрожь, от ушей к хвосту.
Мордочка напряглась, усы легли назад. Я смотрел на него и по привычке считал время, минута, две, четыре. Обычная его разведка занимала секунды. На шестой минуте искры погасли, дрожь стихла, и я поймал себя на том, что рука сама тянется проверить его пульс, которого у астральной половины Фырка отродясь не было.
На девятой минуте он вынырнул.
Открыл глаза, моргнул, повёл головой из стороны в сторону, как после нырка в холодную воду. Я ждал. Фырк молчал, и это молчание нравилось мне меньше всего за сегодняшний день, включая механический голос в трубке.
– Ну?
– Двуногий… – он подобрал под себя лапы, посмотрел на меня и вид у него был растерянный. Триста лет прожившее существо, дерзившее Старейшинам на суде, выглядело как школьник, которому захлопнули дверь перед носом. – Я дотянулся до Ррыка.
– И?
– И он ответил. Три слова. «Летите. Здесь скажем». И захлопнул канал. Понимаешь, захлопнул! Как дверью лязгнул. Ррык! Мне! Бессовестная блохастая морда.
Фырк осёкся и замолчал, обиженно дёрнув хвостом. Я сидел и раскладывал слова по полочкам, и с каждой полочкой становилось холоднее.
Духи знали. Это первое. «Здесь скажем» означает, что сказать есть что, и что тема эта не для разговора через пол континента даже по астралу, который, на минуточку, никакая земная глушилка не берёт.
При этом они молчали, и вот это было хуже первого пункта. Заставить замолчать Хранителя Москвы, льва, который в грош не ставил ни Гильдию, ни Канцелярию и разболтал моей жене государственную тайну просто потому, что ему так захотелось, мог очень короткий список сил.
Я перебрал этот список про себя, Совет Старейшин, Серебряный со своими новыми методами, Император.
Каждое следующее имя было хуже предыдущего, и ни одно не объясняло, зачем прятать информацию от меня, если меня же везут прямо туда.
– Он был напуган? – спросил я.
Фырк подумал, перебирая ощущения, я видел это по тому, как шевелятся его усы.
– Нет, – сказал он. – Не напуган. Он был… собран. Как перед дракой, когда уже ясно, с кем, и осталось дождаться. И ещё, двуногий. Он оборвал канал не потому, что не хотел говорить. Он оборвал его быстро. Как будто ему некогда.
Филипп Самуилович перестал шуршать бумагами. По его застывшей позе я понял, что последние минуты он не читал.
Напряжение в салоне к третьему часу полёта было сильным, и первым не выдержал, разумеется, Фырк.
Он спрыгнул с подлокотника на столик, обошёл шкатулку Императора лежащую на столе по кругу, обнюхал латунную петлю замка, потом улёгся перед ней на брюхо и одним глазом заглянул в щель под крышкой, ему пришлось наполовину уйти в астральную форму, отчего его задняя половина слегка просвечивала.
– Двуногий, – сказал он проникновенно. – Одним глазком. Я даже трогать не буду, я только понюхаю. А вдруг там маньчжурские орехи? Они портятся, между прочим. Представь, довезёшь ты её до своего Мурома, откроешь, а там всё пропало. Кто будет виноват? Ты будешь виноват.
– Там не орехи.
– Откуда ты знаешь, ты же не смотрел! – он сел и перешёл к главному аргументу, для убедительности прижав лапу к груди. – И вообще. Сказано же было, откроешь дома. А дом это что? Дом это где сердце. А твоё сердце, – он ткнул лапой в сторону моего кресла, – вот оно, рыжее, сидит перед тобой и портит себе нервы. Следовательно, мы уже дома, и условие выполнено. Открывай.
– Твоя логика делает честь лунной адвокатуре.
– Меня бы хвалили, если бы я там учился – скромно согласился Фырк.
Зашелестели бумаги, и Филипп Самуилович подал голос, не отрываясь от документов:
– А ведь зверёк ваш, Илья Григорьевич, не так уж неправ. В дипломатической практике инструкция, допускающая двойное толкование, считается согласием на любое из них. Дома, это понятие растяжимое. Борт, к слову, является территорией Российской империи…
Я посмотрел на него. Старый лис глядел в свои бумаги, и только уголки его глаз выдавали, что удовольствие от ситуации он получает вполне земное. Эти двое спелись ещё в Пекине и теперь работали дуэтом.
Я накрыл шкатулку ладонью. Дерево было тёплым, и весила она заметно больше, чем положено весить пустой.
– Я хирург, Филипп Самуилович. Я не делаю разрез, пока не посмотрю снимки, и не вскрываю то, чего не понимаю. Мне это условие поставил человек, который управляет целой Империей. Раз он сказал «в Муроме», значит, место входит в условие. Потерплю до настоящего дома.
– Скучный ты, – вздохнул Фырк и перетёк обратно на подлокотник. – Вот скажет мне кто-нибудь, Фырк, не ешь эту утку до Мурома. Думаешь, доживёт та утка до Урала хотя бы?
Я не стал отвечать. Через пару часов мы подлетели к пункту назначения. По крайней мере, мне так казалось.
Борт должен был сесть во Владимире, там меня ждала машина до Мурома, час двадцать по шоссе, а Филипп летел дальше, в столицу, отчитываться.
Я успел выстроить в голове весь вечер, сначала больница и Ника, следом Кобрук с объяснениями, а на десерт эта самая шкатулка на нашем кухонном столе, под ворчание Фырка и чай. План был хороший, простой, и продержался он ровно до того момента, как над головой ожил динамик.
– Господа, – голос пилота был хорошо поставленным, – начинаем снижение. Посадка в Москве через двадцать минут. Просьба занять кресла и пристегнуться.
Я сидел неподвижно, переваривая услышанное. До Владимира от Москвы сто восемьдесят километров, двадцать минут снижения означали, что Владимир остался позади, и никто не собирался в нём садиться.
Я отстегнулся, поймал в хвосте салона стюарда и спросил, почему изменён маршрут. Стюард был вышколен безупречно.
– Распоряжение с земли, господин Разумовский. Борт принимает Москва. Прошу вас вернуться в кресло, мы снижаемся.
– Чьё распоряжение?
– С земли, – повторил он, и по его лицу я понял, что большего не добьюсь и от пилота.
Я вернулся, сел, пристегнул ремень. Фырк молча перебрался ко мне на плечо, Филипп Самуилович собирал бумаги в портфель, и делал он это чуть быстрее обычного. Я не стал у него ничего спрашивать, потому что было и так понятно – он мне не ответит.
Меня целенаправленно везли в Москву. Пазл сложился.
Я прилип к иллюминатору ещё на развороте. Стоял будний полдень, время, когда кольцевая магистраль столицы в обе стороны должна стоять плотным потоком.
Кольцо было пустым. По серой ленте шли редкие одиночные машины, я присмотрелся и увидел, что идут они колоннами по три-четыре, с равными интервалами, как ходит только техника с военным окрасом.
На развязках темнели точки, и когда борт опустился ниже, точки собрались в бетонные блоки, поставленные поперёк съездов, и в приземистые угловатые машины при них.
Вылетные шоссе были перечёркнуты такими же блоками. Возле каждого, белые прямоугольники палаток, крошечные фигурки, и очередь из машин перед шлагбаумом, застывшая, растянутая на километры. Огромный, застывший город лежал под нами, летний, зелёный по окраинам, и в нём почти ничего не двигалось.
– Двуногий, – Фырк смотрел в иллюминатор с моего плеча, и голос у него был тихий, – а куда все делись?
Ответ у меня уже складывался, и он мне сильно не нравился, но я промолчал.
Аэродром еще больше усилил мои подозрения. Мы садились не в гражданском порту, полоса шла вдоль рядов тяжёлых военных транспортников, серых, застывших крыло к крылу, а за ними, на отдельной площадке, стояли вертолёты с красными крестами на бортах.
Я посчитал кресты, сбился на втором десятке и перестал считать. Санитарной авиации в таком количестве я никогда не видел, а столько её на одно поле свозят с единственной целью, возить много и далеко.
Борт коснулся полосы, пробежал и замер. К трапу подкатил подъехали две машины, угловатый фургон с зарешеченными фарами и скорая, только скорая эта была странная, с толстыми стёклами и бронированными накладками по бортам.
Дверь открыли снаружи. На верхней ступеньке трапа стояла фигура в глухом защитном комбинезоне, в капюшоне, в полнолицевой маске с круглыми стёклами, и за её спиной, внизу, ждали ещё четверо таких же. Сквозь стекло на меня смотрели внимательные молодые глаза.
Рука в перчатке поднялась, и мне ко лбу приставили бесконтактный термометр. Пискнуло.
– Тридцать шесть и четыре, – сказала маска. – Жалобы на температуру, кашель, головную боль, спутанность сознания за последние сутки?
– Нет. У кого мне…
– Носовое кровотечение, сыпь, онемение конечностей?
– Нет, – сказал я. – Послушайте…
– Господин Гольдман? – маска уже смотрела за моё плечо, и термометр пискнул о лоб Филиппа. – Тридцать шесть и шесть. Жалобы за последние сутки?
Филипп Самуилович коротко ответил на весь список, без единого лишнего слова, и я отметил про себя, что списком он владеет свободнее меня, будто слышит его не в первый раз.
Я стоял на трапе и складывал статус пациента по пунктам. Закрытый город. Блокпосты на всех артериях. Санитарные борта эскадрильями. Термометрия у трапа, опросник на симптоматику, и этот опросник, был составлен грамотно: лихорадка, геморрагии, неврология. Тот, кто его писал, знал, что ищет.
Статус складывался в один диагноз, в столице империи шла эпидемия, и по масштабу развёрнутых сил шла она не первый день.
– Что за возбудитель? – спросил я фигуру в комбинезоне. – Какая клиника? Сколько больных?
– Вас ждут в штабе, господин Разумовский, – ответила маска. – Машины готовы. Ваш багаж доставят отдельно.
Спорить с исполнителями было делом пустым, я спустился и пошёл к бронированной скорой, с чемоданом в одной руке и китайской шкатулкой под мышкой. Фырк молчал и только крутил головой, пересчитывая красные кресты на дальней площадке.
Внутри скорая оказалась переделана под перевозку людей, вдоль бортов шли жёсткие лавки, окна с той стороны толстых стёкол зеленовато искажали мир. Мы выехали с поля, миновали первый шлагбаум, и часовой в таком же глухом комбинезоне проводил нашу машину поворотом головы.
За стеклом потянулась Москва.
* * *
Москва. Резиденция Императора. Двенадцатью часами раньше.
Створки разошлись, и Семён, шагнувший через порог первым, всю дорогу готовивший себя к тронному залу, оказался в ординаторской.
Так, во всяком случае, отозвалось у него внутри, потому что за золочёными дверями открылось рабочее помещение, набитое людьми и светом.
Вдоль стен висели огромные карты Москвы, в человеческий рост, по картам расползались красные пятна, у каждого пятна стояли цифры, и эти цифры были исправлены поверх старых, и не по одному разу.
Между картами сновали люди, офицеры в полевой форме без парадного лоска, штатские с папками, двое магистров Гильдии в мятых лекарских кителях, и у длинного стола, заваленного бумагами, спорили вполголоса трое военных, тыча в разложенную схему городских кварталов.
У торца стола, спиной к дверям, стоял человек в белой рубашке с закатанными рукавами, пиджак висел на спинке кресла, забытый, судя по складкам, не первый час.
Человек обернулся на звук открывающихся дверей, и Семён узнал его по портретам, висевшим в каждом присутственном месте империи, одновременно не узнал совсем, потому что ни на одном портрете у Александра Четвёртого не было этих запавших глаз и седой щетины на подбородке.
Кто-то из свиты набрал воздуха для церемониального объявления. Император остановил его коротким взмахом руки.
– Без церемоний, – голос у него был низкий и сорванный. – Проходите. Садитесь. Лекари мне сейчас нужнее подданных.
Команда прошла и села вдоль ближнего края стола.
Император не сел. Он опёрся кулаками о стол и сказал:
– Мой зам доложит вам.
Поднялся один из седых министров и заговорил, рублеными фразами, без вступления.
– Восьмые сутки в Москве мор. Возбудитель неизвестен. Начало внезапное, лихорадка до сорока и выше, геморрагическая сыпь, на вторые-третьи сутки неврологическая симптоматика, спутанность, отказ конечностей. Летальность высокая. Точную цифру назвать не могу, потому что она растёт каждый день. Счёт больных пошёл на тысячи. Город закрыт войсками с четвёртых суток, въезд перекрыт, выезд тоже, гарнизон и запасные полки держат кольцо. Столичная медицина захлёбывается. Лучшие магистры Гильдии, – он коротко глянул на двоих в мятых кителях, и те не подняли глаз, – работают без сна с первого дня. Диагноза нет.
Он замолчал и обвёл взглядом стол.
Семён сидел и чувствовал, что бледнеет, физически чувствовал, как отливает от лица кровь, потому что в голове его с лязгом сошлись две половины картины – закрытый блок в Муроме, охрана у дверей седьмой палаты, и красные пятна на этих картах.
Ника с её беременностью… Империя прятала её от того, о чём сейчас говорил уставший человек в белой рубашке, и от этой мысли делалось одновременно легче и страшнее.
Тарасов кашлянул.
– Государь, – сказал он. – При всём уважении. Мы районный диагностический центр из провинции. У вас тут столица, Гильдия, институты. Почему мы?
Император взял со стола тонкую папку, взвесил её в руке и бросил обратно.
– Потому что я читал доклады Канцелярии, Тарасов, – сказал он. – Мне о вас постоянно докладывали. Я знаю, кто вы. Знаю про турнир, про дело Раскатовой, про то, как ваш центр за двое суток размотал вспышку, которую областная санитарная служба готовилась тушить месяц. Вы одна из сильнейших диагностических команд империи, и вы команда Разумовского. Он уже летит сюда. Вы те, с кем он думает быстрее. Те, кто закрывает его слепые зоны, а он закрывает ваши. Мне нужен этот механизм целиком, в сборе, а не по частям.
Он прошёлся вдоль стола, остановился напротив и заговорил тише.
– Мне не нужно, чтобы вы командовали койками. Койками командуют без вас. Мне нужен диагноз. Восьмые сутки лучшие умы империи не могут назвать эту дрянь по имени, а безымянного врага нельзя убить. Его нельзя даже правильно бояться. Назовите мне его.
Взгляд его пошёл по лицам, по одному, и остановился на дальнем конце стола.
– Кто из вас Грач?
Денис прекратил отстуткивать ритм пальцами по коленке.
– Я – поднялся он.
– Мне докладывали, что вы видите закономерности там, где остальные видят хаос. Что вы уникальны в своем роде. Сейчас самое время подтвердить репутацию.
Грач не изменился в лице. Он смотрел на Императора своим обычным взглядом, направленным чуть сквозь собеседника, и Семён, знавший этот взгляд, прочитал в нём то, чего не могла прочитать свита, Денис уже работал. Уже как минуту.
Дальше пошла работа, и включилась команда так, как включалась дома по красному вызову, без раскачки.
– Возбудитель, – Зиновьева развернулась к магистрам Гильдии всем корпусом. – Что выделено? Бактерия, вирус, химера? Посевы, микроскопия, серология, что у вас на руках после восьми суток?
Старший из магистров, грузный, с воспалёнными глазами, переглянулся с офицером Канцелярии за соседним столом.
– Выделение в процессе, – сказал офицер.
– В процессе, – повторила Зиновьева без выражения. – Восемь суток.
– Пути передачи? – Тарасов подался вперёд. – Воздух, вода, пища, контакт? Кто заболевает: семьями, домами, по месту работы? Карта первых ста случаев есть?
– Достоверно не установлены, – тем же тоном ответил офицер, и на этот раз старший магистр закрыл глаза, как от боли.
Тарасов откинулся на спинку и посмотрел на офицера так, будто тот сообщил ему, что дважды два в столице равно пяти. Семён его понимал, за восемь суток любая санитарная служба, даже пьяная, даже разогнанная наполовину, строит карту очага и хотя бы гипотезу вектора. Отсутствие вектора на восьмые сутки было само по себе симптомом, только Семён пока не понимал, какой болезни.
– Статистика по беременным есть? – спросил он и услышал, что голос у него сел. – Заболеваемость, течение, исходы. По беременным отдельной строкой.
Офицер полистал сводку, покачал головой, Семён сцепил руки под столом, чтобы не выдать, как его отпустило и как тут же прихватило снова. Потому что отсутствие строки означало отсутствие ответа. А отсутствие ответа он с некоторых пор переносил хуже плохих новостей.
И тогда, в паузе, зазвучал голос Грача. Негромкий, со своей всегдашней бухгалтерской интонацией, от которой у посторонних людей делались испуганные лица.
– Болезнь, у которой на восьмые сутки в столичном мегаполисе не выделен возбудитель и не установлен вектор передачи, при том что этим занимаются лучшие лаборатории империи в круглосуточном режиме, это статистическое событие иного порядка, чем сложная болезнь, – он поднял голову и посмотрел на Императора. – Такое распределение неудач не складывается само. Эту болезнь от нас прячут. Целенаправленно и квалифицированно.
В штабе стихло. Телефонист в углу оборвал свою скороговорку, один из военных у схемы кварталов медленно повернул голову. Семён смотрел на Императора и ждал возражения, окрика, чего угодно.
Александр Четвёртый молчал. Он смотрел на Грача долгим взглядом, и в этом молчании ответа было больше, чем в любой сводке.
– Что с Никой? – Семён не выдержал первым и про протокол вспомнил уже на середине фразы, отступать было поздно. – Вероника Разумовская, наш фельдшер. Почему она под вооружённой охраной? От чего вы её охраняете, Государь?
– Ваша коллега под защитой государства, – ответ упал без паузы, заготовленный. – В самом безопасном месте из возможных. Причины вам объяснят позже, и не мной.
И по тому, как он это произнёс, по обрубленному «не мной», Семён понял, что спрашивать дальше бесполезно. Я
Император выпрямился и кивнул офицеру у стола.
– Оформить всем высшие допуски по санитарной линии. Разместить здесь, в служебном крыле, работать будете при штабе. Материалы, лаборатории, любые архивы, всё по первому требованию, – он взял со спинки кресла пиджак, но надевать не стал, перекинул через руку. – Вашего командира встретят прямо с борта и доставят сюда. Отдыхайте, пока есть время. Когда он прибудет его не станет.
Отдохнуть, разумеется, никто не смог.
Их разместили в служебном крыле, по двое, в комнатах с казёнными кроватями и видом на внутренний двор. До рассвета Семён слышал за дверью шаги.
Зиновьева выпросила у дежурного офицера сводки за все восемь суток и унесла к себе всю стопку, Тарасов до четырёх утра гонял чаи с военными медиками в буфете, выуживая из них то, чего не было в сводках, а Грач вообще не ложился.
Сам Семён лежал поверх покрывала, смотрел в незнакомый потолок и считал часовые пояса, в Пекине утро, борт уже в воздухе, командир летит и ничего не знает.
К полудню следующего дня за ними пришли, переезд в рабочие кабинеты при штабе, ближе к картам. Команду вели длинным коридором служебного крыла, и на первом же повороте идущий впереди офицер вдруг остановился и сделал шаг к стене, освобождая проход.
Навстречу по коридору шли люди. Четверо офицеров дворцовой охраны, ровным караульным порядком, а в кольце между ними, с чемоданом в руке и тёмной деревянной шкатулкой под мышкой, шёл… Илья.
Семён смотрел на него и соображал, что с командиром не так. Небритый, в мятой после перелёта рубашке, с серым лицом, какое Семён видел у него после суточных операций. Илья шёл быстро, глядя перед собой, и взгляд его прошёл по группе у стены казённо, по-протокольному, а потом вернулся, и глаза вспыхнули.
– Илья! – Семён рванулся первым, обгоняя офицера, за ним сорвалась Лена, следом, забыв солидность, Тарасов.
Охрана шевельнулась и по короткому знаку старшего осталась на местах.
Илья никого не обнял. Он поставил чемодан на ковёр, вернее, почти бросил, чемодан завалился набок и задал один вопрос, глядя Семёну в лицо. По этому взгляду Семён понял, что вопрос летел с ним через весь континент.
– Где Ника? Что с ней?
Семён онемел.
Он открыл рот, и в голове у него пронеслось всё, что он мог сейчас сказать, двое в костюмах у дверей, приказ с личной подписью, «защита государства», «причины объяснят позже», и всё это вместе было ничем, пустотой, обёрнутой в казённые слова.
Рядом молчала Лена и Тарасов, их молчание длилось секунды три, не больше, но Семён видел, как эти секунды работают, как командир читает их лица, слева направо, одно за другим.
– В Муроме, – выдавил Семён. – В больнице, в закрытом блоке, под охраной. Жива, здорова, с ней Шаповалов, неотлучно. Больше… больше нам не сказали, Илья. Никому из нас. Мы сами…
– Слепые, – тихо закончил за него Тарасов. – Как и ты, командир.
Илья стоял неподвижно. Семён ждал вопросов, требований, ждал, что командир сейчас развернётся и пойдёт напролом сквозь этот штаб до первого человека, у которого есть ответы, и, судя по лицам охраны, этого же ждали и они. Как будто им выдали особые инструкции на этот счёт.
– С возвращением, Илья Григорьевич.
Голос пришёл из глубины коридора, со стороны штабного зала и все обернулись. Из бокового прохода к ним шёл магистр Серебряный.
Всегда безупречный костюм был измят, будто магистр спал в нём, не одну ночь. Под глазами лежали чёрные тени, щёки запали, двигался он экономно, как двигаются люди, у которых силы расписаны до вечера.
Всем было видно, что этого человека выжали.
Серебряный остановился в трёх шагах, посмотрел на Илью, на команду он не посмотрел вовсе, будто коридор был пуст.
– Идёмте со мной, – сказал он. Помолчал, и следующие слова выговорил с видимым усилием, по одному. – Вам… вам я первому покажу.
