Текст книги "Лекарь Империи 24 (СИ)"
Автор книги: Сергей Карелин
Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
Глава 11
– Тогда чем я ей помогаю, командир? – Тарасов навис над койкой. – Я весь арсенал реаниматолога положил на то, чтобы гасить лихорадку. А если лихорадка, это её оборона…
– Оборону не трогаем, – сказал я, и пугаться собственного решения было уже поздно. – Жаропонижающие снять, оставить только защиту органов, сердце, мозг и почки. Охлаждение физическое, по порогу сорок один и пять, выше нельзя, белок свернётся. Держи объём, электролиты каждые полчаса, при судорогах магнезия, бензодиазепины по минимуму, ей нужна её собственная голова. Мы не лечим, Глеб. Мы секунданты. Наша работа, чтобы тело дожило до конца боя.
– Принял, – сказал он и добавил, глуше: – Командир. Это я её загнал. Неделю считай на детской без смены, я видел и не снял. Думал, железная. Молодые все железные, пока не… – фильтр съел конец фразы, и Тарасов договорил уже другим, уставным тоном: – Докладываю официально. Больную Шапееву забираю под личное ведение. Поверх начмедства, поверх секторов, поверх твоих приказов, если понадобится. Возражения будут?
– Возражений нет, – сказал я. – Одно уточнение, спать ты при этом будешь. По четыре часа, под мою ответственность.
Он не ответил, и его молчание я засчитал как согласие пополам с враньём.
На пятом часу качелей, в очередной короткой ремиссии, Аглая пришла в сознание. Открыла глаза, нашла камеру над койкой мутным взглядом, и первое, что сделала, вцепилась в рукав Тарасова.
– Ивана… – хрип шёл через силу, но дикция держалась, у этой девочки даже бред был построен по пунктам. – Ивана на четвертый аппарат не пускайте. У него катетер на честном слове, четвёртый порвёт доступ. Только на второй, там поток мягче… и скажите ему, что я в командировке.
– Скажу, – Тарасов накрыл её руку своей перчаткой. – Второй аппарат, командировка. Спи, лекарь Шапеева.
Она послушалась не сразу, ещё некоторое время проверяла его лицо на предмет вранья, тем самым взглядом, каким когда-то проверяла Семёна над койкой Ивана. Потом качели пошли вниз, и сознание ушло вместе с температурой.
К шести мы вытащили её в ремиссию. Держалась ремиссия еле-еле: давление на двух препаратах, судороги молчали второй час, и ни я, ни Тарасов не произнесли вслух слова «стабильна», потому что оба знали цену словам, сказанным раньше времени.
И в эту рабочую, почти успокоившуюся тишину вошла лабораторная линия. Зиновьева говорила тихо, и тише её голоса я не слышал за всю эпидемию, даже над списками моргов.
– Илья Григорьевич. Я перемерила её астральный фон гильдейским измерителем. Трижды, с калибровкой по эталону, прибор исправен, я проверила его на своих двоих одарённых. Фон ниже, чем был вчера при поступлении. Ниже, понимаете? Она отбила две атаки, ей клинически лучше, а фон падает. Огонёк не гаснет от болезни, Илья Григорьевич. Его пьют. Прямо сейчас, через все наши капельницы и весь наш героизм. Мы держим тело, а её саму кто-то допивает.
Рассвет застал нас с Грачом у карты, вдвоём, в том режиме, в котором мы работаем без лишних слов, он считает, я думаю, и на стыках мы доигрываем мысли друг друга.
– Аглая не ломает модель, – начал я.
– Она её достраивает, – Грач уже писал. – Я всю ночь искал ошибку в пороге. Ошибки нет, есть переменная. Мы считали порог заражения константой, планка, под которой берут всех. А планка ползёт вверх. Программа работает циклами, Илья. Цикл первый, выбрать всех, у кого Искры нет совсем. Девять суток, четыре сектора, квота. Квота закрыта, и уровень поднялся, цикл второй, слабоодарённые. Аглая, санитарка, студенты, сварщик со своей огневой искоркой. Машина ест снизу вверх, по возрастанию калорийности.
– Тогда главный вопрос – скорость подъёма.
– Считал, – он положил передо мной лист с датами. – Смотри на совпадение. Ночная лавина ударила день в день с завершением зачистки пустых адресов, тех, что Лена слышит как тишину. Доели слой, перешли к следующему, без паузы. Отсюда темп, первый цикл занял девять суток, но там была разгонная фаза, калибровка, четыре маски. Рабочая скорость видна по второму циклу, и она выше. – Его карандаш остановился на последней строке. – Пять суток, Илья. Плюс-минус сутки на мою погрешность. Через пять суток планка дойдёт до средних магов. Под неё уйдут Лена, Семён, половина лекарей города. Вся наша команда в зоне поражения, вопрос только очерёдности.
Я стоял над его листом и делал то, что делаю над самым страшным анализом, переводил цифру в план.
– Хорошо, – сказал я. – Тогда сформулируем, что мы знаем, без страха и лирики. Есть циклы, кванты, регламент. Значит, программа. Программа не висит в воздухе, её кто-то исполняет, железо, установка, аналог Эфеса, только промышленный. Канцелярия одиннадцать суток прочёсывает город и не находит. Почему?
– Потому что ищет глазами людей, – Грач поднял голову. – Обыски, ведомости, энергопотребление, подвалы. Они ищут завод. А искать надо то, что этот завод делает.
– А делает он дыры в астрале, – я посмотрел на карту, на четыре пятна и на пустоту между ними, которую мы научились видеть только вчера. – И фонит он в астрале, и следы его, девять чёрных узлов, ходят по небу, где ни один обыск не бывал.
Разговор оборвал телефон.
– Илья Григорьевич, доброе утро, если оно доброе, – Державин шуршал блокнотом бодро, из чего следовало, что спал он часа четыре и считал это отпуском. – Три пункта. Хлебозаводы вышли на полную, коридор пекарям сработал, спасибо. Бензин для рефрижераторов на исходе, мне нужен наряд на армейские заправки, подпишите до девяти. И третье, ваши интенданты просят перловку заменить гречкой, я отказал, гречка резервная. Возражения по перловке принимаются письменно.
– Наряд подпишу через десять минут. По перловке возражений нет, по гречке буду жаловаться Государю.
– Жалуйтесь, – одобрил Державин. – Очередь на жалобы Государю сейчас короткая. Работайте.
Гудки. Я положил трубку, посмотрел на Грача, на карту, на рассветное окно, за которым лежал город, и сформулировал решение, которое созрело за эту ночь до последнего слова.
– Мы ищем машину одиннадцать суток по земле, по земле её спрятали грамотно. А в астрале она фонит. Хватит искать глазами людей. – Я повернулся к посту связи. – Лена проснулась? Зовите. Все пятеро, ко мне, к девяти.
К девяти утра в кабинете стало тесно.
Первым сквозь стену прошёл Ррык, и от его появления настольная лампа мигнула, а у меня заложило уши, как на посадке. Лев занял половину свободного пола, лёг, недовольно поводя гривой, и высказался о помещении раньше любых приветствий.
– Твоя башня воняет мёртвым железом, лекарь, – сообщил он. – У меня от неё чешется под шкурой. Запомни, я терплю это ради охоты, и терпение моё имеет размер. К полудню либо у нас будет след, либо я пойду искать его сам, без твоих карт.
– К полудню будет след, – сказал я. – Спасибо, что вошёл.
Следом просочилась Шипа и села на подоконник, собранная, с прижатыми ушами. Ворон возник на спинке свободного стула, нахохленный. Айла повисла в углу под потолком серебристой тенью, и последней точкой сбора стал Фырк, занявший центр моего стола с видом председателя.
Люди в кабинете тоже были, Лена у карты со своим журналом и Грач с циркулем и линейкой, единственный человек в Империи, способный готовить пеленгационную сетку для существ, которых он не видит и не слышит.
– Ставлю задачу, – я подошёл к карте. – Слушайте как боевое отделение, потому что с этого часа вы оно и есть. Цель, установка, которая ест город. Она где-то в пределах кольца, спрятана от людских глаз, от обысков и от ведомостей. От вас её спрятать нельзя, она пьёт Искру, значит, оставляет след в вашем слое. Исходные точки, выеденные кварталы, их у Лены двенадцать, вот они, помечены серым. Метод, от каждой мёртвой зоны берёте направление следа и идёте по нему. Следы обязаны сходиться. Там, где сойдутся, стоит наше железо.
– Мой город, – Ррык поднял голову, и рокот на дне его голоса отозвался дрожью в оконном стекле. – Восемьсот лет мой. Я пойду первым, и когда найду того, кто в нём жрёт, я буду рвать глотки, лекарь, и твоя медицина мне не указ.
– Рвать будешь по команде, – сказал я. – Сначала ищем.
– След читается тактильно, – проскрипел Ворон со стула. – Издали он мутный. Нужен контакт с выеденным местом, сесть, коснуться, взять направление. На каждую точку уйдёт время. Распределяй.
– Я чую запах украденной Искры за квартал, – Шипа говорила тихо, и хвост её ходил маятником по подоконнику. – Могу идти без касания, по верху. Быстрее и грубее Ворона. Ставь меня на дальние точки.
– Так и делим. Ворон берёт четыре ближние зоны, точное чтение. Шипа, шесть дальних, грубый веер. Ррык идёт по центру, ты сила прикрытия, если кого-то из них прижмёт, твоя работа, выдернуть. Айла…
– Наблюдаю сверху, – сказала летяга из своего угла. – И скажу одно, Лукумон, бесплатно, что для придворной большая щедрость. Там, где пьют кровь земли, пьющий всегда смотрит в ответ. Вы пойдёте по следу и будете думать, что охотитесь. Думайте, если так легче. Но будьте осторожны.
Все помолчали. Спорить с Айлой никто не стал, и это мне в моём отделении понравилось.
– Теперь связь, – сказал я. – Фырк.
– Наконец-то, – бурундук поднялся на задние лапы. – Докладываю схему, двуногий, слушай и восхищайся. Я сижу здесь, на столе, и держу канал на всех четверых. Что они видят, вижу я, что я вижу, рассказываю тебе. Живой ретранслятор, единственный в мире, потому что ни у кого больше нет привязки к Лукумону и наглости одновременно. Условия эксплуатации, тишина в кабинете, не трясти, не тыкать пальцами. И спецпаёк. Двойной. Я буду работать головой за шестерых, а голова у меня питается, между прочим, не воздухом.
– Утка с полевой кухни Державина, – сказал я. – Целиком. После операции.
– Ты слышал, счетовод? – Фырк повернулся к Грачу, который ничего не слышал. – Запиши в свою ведомость, утка, одна штука, получатель я. Это теперь официальный документ.
Лена развернула к себе журнал.
– Я дублирую по земле, – сказала она. – Камертоном. Каждое направление, которое даст Ворон или Шипа, я проверяю со своей стороны, где фон проседает, туда и нитка. Две независимые системы замера, Илья Григорьевич, как вы любите.
– А я наношу пеленги, – Грач разложил на столе кальку поверх карты. – Точка выхода, азимут, время. Три пересечения дадут район, пять, объект. Диктуйте в любом порядке, я разберу.
Я оглядел свой военный совет, лев на полу, кошка на подоконнике, ворон на стуле, летяга под потолком, бурундук на столе, биокинетик с журналом и человек-калькулятор с циркулем. Ни один штаб в истории Империи не выглядел так, и ни один не был мне дороже.
– Выход сейчас, – сказал я. – Работаем.
Они ушли сквозь стены, все четверо, и в кабинете сразу стало просторно. Я остался у окна, глядя на утренний город. Где-то там стояло железо, которое пило мою столицу одиннадцатые сутки. Всю жизнь я ставил диагнозы чужими руками, по проводу, по камере на шлеме, по голосу Тарасова. Сегодня я впервые делал это через астрал.
В час дня в кабинет вошёл Серебряный, поставил на стол короб закрытой связи и произнёс, не глядя мне в глаза:
– Слово было дано, Илья Григорьевич. Канал ваш. Пятнадцать минут, линия чистая, я буду за дверью.
Формулировку про слово я оценил, магистр вернул долг той самой монетой, которой я его про себя попрекал, и по этому жесту было понятно, что попрёк он тогда услышал, хотя вслух не звучало ни звука. С менталистами вообще выгодно ругаться молча, экономит связки.
Канал собрался с первого раза.
– Разумовская у аппарата, – сказала Ника официальным голосом. – Если это снова проверка линии, передайте магистру, что мой список угроз он читал, пункт про укус остаётся в силе.
– Это муж у аппарата.
– О, – пауза на том конце была короткая и тёплая. – Здравствуй, диктатор. У нас тут, между прочим, культурная сенсация, твой магистр прислал список разрешенных тем для разговора. Отпечатанный. С грифом. Погода, самочувствие, бытовые вопросы, нарды. Я читаю его вслух ребятам из Инквизиции на посту, они ржут. Один просил копию, говорит, повесит в караулке рядом с уставом.
– Про нарды тема разрешённая. Докладывай.
– Докладываю. Это катастрофа. Счёт девять – два в пользу старой гвардии, и я теперь знаю, как он жульничает. Он отвлекает меня разговором в момент броска, Илья. Спрашивает про шевеления, про отёки, я начинаю отвечать, и у него внезапно дубль. Много лет практики, это не обыграть, это можно только пережить. Кормят сносно, охрана вышколена, солёные помидоры мне так и не дают, я подала письменный протест. По медицинской части всё ровно, наш жилец толкается по расписанию.
Голос у неё был быстрый и ехидный, и первые полминуты я просто слушал его, не вникая в слова.
– А теперь ты, – сказала она, закончив сводку. – Нет, молчи, я сама. Голос у тебя на тон ниже обычного, паузы длиннее, и ты второй раз за разговор сказал «всё в порядке», хотя я не спрашивала. Что-то у вас там стряслось. Свежее, ночное.
– Ника…
– Не лезу, – перебила она спокойно. – Такой у нас договор, я не спрашиваю, ты не врёшь. Работает в обе стороны, между прочим, лучше любой глушилки. Скажу одно, и не как жена, а как фельдшер, у нас на подстанции это правило писали кровью. Не ври тем, кого спасаешь. Даже если правда убьёт их надежду. Пациент должен знать, с чем он дерётся, иначе дерёшься ты один, а он просто лежит рядом. Всё. Лекция окончена, с тебя за неё солёный помидор.
– Привезу банку.
– Две, – сказала она. – И себя. Слышишь? Себя в первую очередь, банки во вторую. Всё, мои пятнадцать минут горят, тут человек в костюме уже смотрит на часы, как на икону. Работай, лекарь.
Гудки. Я посидел с трубкой в руке и выдохнул. Фразу про враньё я почему-то запомнил дословно. Показалось, что она мне ещё пригодится.
– Двуногий.
Фырк сидел на подоконнике неподвижно, столбиком, когда я обернулся, я увидел его глаза. Белые, закаченные, без зрачков, и от этой картины у меня по спине прошёл холод, хотя видел я её сегодня уже дважды.
– Ррык нашёл нитку, – голос бурундука шёл глухо и ровно, не своим обычным тоном. – Толстую. Свежую. Погнали, двуногий, зови своих с циркулем.
К двум часам мой кабинет превратился в пеленгационный пост, единственный такой в Империи, бурундук в трансе посреди карт, Лена с камертоном у окна, Грач над калькой и лекарь без Искры в роли командующего.
Фырк сидел в центре стола, между телефоном и картой, лапы сложены, глаза белые. Голос его шёл без пауз, и в первый час он ещё говорил как обычный Фырк.
– Ррык на точке семь, – вёл он ровным потоком. – Говорит… перевожу с львиного на человеческий, след толстый, идёт на юго-восток, воняет свежим. В оригинале было в полтора раза длиннее и целиком нецензурно. Ворон на второй точке, сел, читает. Шипа прошла две дальние, обе пустые, след старый, направление то же. Двуногий, они все тянут в один угол, я это уже отсюда вижу.
– Азимуты, – Грач стоял над калькой с циркулем, и карандаш его ставил лучи от серых пятен, один за другим. – Точка семь, юго-восток. Точка два, юг-юго-восток. Дальние обе, восток. Веер складывается, Илья. Рано радоваться, мне нужно пять лучей.
Лена работала со своей стороны, водя пальцем по списку адресов, и её тихие «здесь проседает», «здесь глухо» ложились на кальку вторым слоем, поверх лучей, и слои совпадали. Два несвязанных контура давали одну картину, и картина сходилась остриём в юго-восточную промзону.
Первая странность случилась в начале четвёртого.
– Ворон на пятой точке, – голос Фырка дрогнул посреди ровного потока. – Он взял след рукой… лапой… неважно. Его отбросило. Стоп. Двуногий, подожди, он говорит быстро. Говорит, жжётся… Нет. Он говорит, как раз наоборот, не жжётся. Чужая дрянь должна жечь, любая, у неё вкус чужой. А эта… – Фырк запнулся, и белые глаза шевельнулись под веками. – Он говорит, оно знакомое. След на вкус знакомый, как… он не договаривает, двуногий. Ворон, который скрипит без остановки восемьсот лет, не договаривает.
Я записал это в правый верхний угол листа, туда, куда пишу то, что нельзя потерять, и рамку обвёл дважды.
Вторая странность обнаружилась прямо в кабинете. Лена стояла над своим списком, приложив ладонь к оконному стеклу, она делала так весь день, снимая фон города через стену, и я увидел, как у неё побелели губы.
– Илья Григорьевич, – она говорила, глядя в стекло. – Я сейчас держала то же направление, что Ворон. Дублировала, как договаривались. И меня не жжёт. – Она обернулась, и в глазах у неё стоял чистый испуг. – Чужое всегда жжёт, меня учили этому на первом же занятии, это азы. Почему меня не жжёт? Что во мне такого, что эта дрянь читается как…
Она не договорила, второй человек за час, и я сделал то единственное, что мог сделать командир, у которого нет ответа, выдал задачу вместо ответа.
– Зафиксируй. Дословно, в журнал, с временем. Разбираться будем вместе после охоты. Сейчас мне нужен твой камертон, Лена. Работаем.
Она кивнула, сглотнула и вернулась к стеклу.
Сбой ударил на пике, когда веер сошёлся до района в два квартала.
Фырк оборвал перевод на полуслове, втянул воздух с судорожным свистом, и завалился на бок поперёк карты. Белизна ушла из глаз, зрачки вернулись во всю радужку, бока ходили часто и мелко.
– Фырк!
– Норма… – просипел он, не поднимаясь. – Штатный режим… Канал жрёт, двуногий. Четыре головы разом, три часа… Я тебе не телефонная станция, я художественная натура… Дай минуту. И сушку. Сушки остались?
Сушки остались, я держал блюдце наготове, предполагая ровно это. Фырк сгрыз две, лёжа на боку, что само по себе было медицинским симптомом, отдышался и сел.
– Грач, что у нас? – спросил я, пока бурундук приходил в себя.
– Пеленг есть, – Грач отложил циркуль и постучал карандашом по кальке, по точке, где сходились семь лучей и три Лениных провала. – Юго-восточная промзона, за грузовой веткой. По довоенным планам, машиностроительный завод, литейный корпус, котельная с трубой. Официально законсервирован восемь лет назад. Энергопотребление по ведомостям нулевое, поэтому ни одна проверка туда не пошла, мёртвый адрес, таких в городе сотни.
– Восемь лет, – повторил я. Радулов строил свою машину восемь лет, он сам назвал мне срок, и совпадение этих восьмёрок было того сорта, в который я не верю. – Фырк. Дыхание восстановил? Ныряй. Шипа ближе всех, пусть подойдёт к периметру, только смотреть, не входить.
Бурундук кивнул, сел столбиком, и глаза его ушли в белое. Минуты три канал молчал, только усы Фырка вздрагивали в такт чужому движению где-то над юго-востоком города.
– Шипа у периметра, – заговорил он наконец, и я сразу услышал, с голосом что-то не то. – Стоит на трубе котельной. Смотрит вниз, во двор. Двуногий… – Фырк сглотнул, и следующие слова вышли у него севшими, без единой ехидной ноты: – Она говорит, там внутри свои. Она узнала след. Понимаешь, двуногий? Свои.
В половине шестого духи вошли за периметр, и с этой минуты я перестал узнавать голос собственного фамильяра.
– Литейный корпус, – вёл Фырк. – Крыша дырявая, внутри темно… для людей темно, наши видят. По полу кабели, толстые, живые, гудят. В центре… двуногий, в центре стоит железо. Большое, с двухэтажный дом, чёрное, и оно дышит. Не как машина. Как брюхо.
Карандаш Грача застыл над калькой. Лена у окна стояла, не касаясь стекла, обхватив себя за локти.
– Вокруг железа… – Фырк осёкся, и пауза вышла длинной, секунд на десять. – Вокруг него рой. Те самые силуэты, что висели над кварталами, только тут они близко, и Шипа их видит целиком. Чёрные. Плоские. Они подлетают к брюху, прикладываются, отдают, что принесли, и уходят обратно в город. Как пчёлы, двуногий. Как проклятые пчёлы к проклятой матке.
– Сколько их?
– Ворон считает… Девять больших, это старые знакомые. Мелких десятки, он бросил считать на пятом десятке. И… стоп. – Голос Фырка споткнулся. – Стоп, стоп. Шипа пошла ближе. Двуногий, скажи ей… нет, поздно, она уже. Она села на кабель в десяти шагах от одной из этих… от одного из них. Смотрит.
Я молчал. Приказывать существу, которое старше моего города, смотреть или не смотреть, я не имел ни права, ни возможности, и мне оставалось только ждать и слушать.
– Она говорит… – начал Фырк, и вот здесь его голос сломался окончательно. Из него ушёл переводчик. Остались чужие слова, которые он повторял дословно, потому что на пересказ его больше не хватало: – «Я её знаю. Это Мила. Она держала роддом во Владимире, старый, на горке, с каштанами во дворе. Я носила ей вести сорок лет. Она встречала каждого младенца своего дома, четыре тысячи триста двенадцать младенцев, она их всех помнила по именам. Она пропала прошлой зимой, и я искала её три месяца». – Фырк втянул воздух. – «А теперь она висит у чёрного брюха, и у неё нет лица. У неё нет имён. Внутри неё пусто, она носит Искру нашего города в это брюхо, как носила вести. Это Мила, и это больше не Мила».
Тишина получилась полная. Грач, для которого весь этот эфир был немым, смотрел на нас с Леной и ничего не спрашивал, по нашим лицам он видел достаточно.
– Двуногий, – сказал Фырк тихо, уже от себя. – Ты понял, что это. Скажи, что понял, потому что я не хочу произносить это первым.
– Понял, – сказал я. – Антидухи – это ваши. Пропавшие хранители. Те, кого таскал Демидов и не нашла Канцелярия. Их не убили, Фырк. Их переработали. Вывернули и поставили к конвейеру.
– Сорок лет вестей, – повторил бурундук чужие слова, и зубы его мелко стучали. – Четыре тысячи младенцев по именам. В вытяжку, двуногий. В трубу.
И тогда пришёл рык.
Он пришёл не через Фырка. Лена вскрикнула и зажала уши ладонями, согнувшись над подоконником, и я сам почувствовал его костями черепа, глухой толчок ниже всякого звука, от которого задребезжало стекло в раме и заныли пломбы. Ррык ревел в астрале, над юго-восточной промзоной, ревел так, что его услышал биокинетик за пятнадцать километров без всякого камертона, и в этом рёве не было ничего звериного. Так кричат от горя.
– Фырк, – я наклонился к столу. – Вопрос Ворону. Их можно вернуть? Вывернуть обратно? Есть обряд, ритуал, что угодно, любой ценой?
Пауза тянулась долго. Потом Фырк заговорил, и Воронов скрип я узнал даже через бурундучье горло:
– «Я читал след с руки. Внутри всё вывернуто наизнанку, где было имя, там счётчик, где была память, там маршрут. Обряд выворачивает живое. Здесь нечего выворачивать, лекарь. Они мертвы давно, мертвее твоих покойников. Это механизмы, сшитые из их шкур, и милосердие к ним теперь одно, остановить».
– Тогда мы их остановим, – сказал я. – Всех. Обещаю.
– Они не хотят ждать, – Фырк выпрямился на столе, и белые глаза заметались под веками. – Двуногий, они не хотят ждать! Ррык встал в полный рост, Шипа выпустила когти, даже Ворон… Они пойдут сейчас, вчетвером на рой и на брюхо, без плана, без твоих военных, и я их понимаю, я сам бы пошёл! Скажи им что-нибудь, потому что меня они уже не слышат!
Я встал. Говорить пришлось в пустоту кабинета, в белые глаза бурундука, и говорить так, чтобы дошло через канал, через горе и через восемьсот лет чужой гордости.
– Отделение, слушай Лукумона. Атаку запрещаю. Вернитесь на базу. Все четверо, немедленно. Это приказ.
Канал молчал. Фырк сидел с закаченными глазами, усы его дрожали. Я досчитал до девяти, и он заговорил.
– Ррык спрашивает… – голос шёл трудно. – Он спрашивает, ты видел, что там, и приказываешь уйти?
– Я приказываю вернуться и победить, – сказал я. – Вы пойдёте туда, но позже, с армией, по плану, и снесёте это брюхо со всем роем. А сегодня вы разведка, и разведка, которая легла у периметра, называется провал. Мила не станет свободнее, если рядом с ней повесят вас четверых. Домой, отделение. Это цена, я знаю. Я её запишу на себя.
Ответа словами не было. Был долгий выдох через канал, который Фырк перевёл одним движением, лёг на стол и накрыл голову лапами, и через четверть часа воздух качнулся четыре раза подряд, они вернулись. Ррык прошёл сквозь стену последним, лёг в свой угол, отвернулся к стене и за весь вечер не сказал ни слова.
Впервые за всё время нашего Пакта я приказал духам против их воли, и они подчинились. Каково мне было отдавать такой приказ, я запретил себе думать до конца операции.
К десяти вечера на моём столе лежала карта объекта, вычерченная Грачом со слов разведки, литейный корпус, брюхо-установка в центре, кабельные трассы, котельная, два въезда, грузовая ветка. Над этой картой стояли люди в форме, полковник инженерных войск, командир штурмового батальона, Серебряный со своей папкой, и совет получился короткий, потому что решать, по существу, было нечего, оставалось только считать.
Считал Грач.
– Аргументы за немедленный штурм, – он говорил в своей бухгалтерской манере, и военные, поначалу косившиеся на штатского с циркулем, к третьей фразе слушали его, как метеосводку перед вылетом. – Первое, порог. Планка потребления ползёт непрерывно, через четверо суток под неё уходят средние одарённые, включая половину лекарского состава города. Каждые сутки промедления стоят от полутора до двух тысяч жизней по текущему темпу. Второе, разведка. Сегодня объект осматривали вплотную. Мы не знаем, замечено ли наблюдение, и обязаны считать, что замечено. Система, которая списала Демидова за двое суток до допроса, умеет реагировать на угрозы. Окно, двадцать четыре часа. Дальше вероятности работают против нас по всем строкам.
– Штурм готовим на завтра, на вечерние сумерки, – полковник провёл ладонью по карте. – Два кольца, инженерная разведка по кабелям, глушение внешних линий. Состав штурмовой группы согласован с Канцелярией, менталисты идут первым эшелоном, старший, капитан Балков.
Балков. Я вспомнил его чёрную перчатку и отметил себе: до завтра выкроить минуту и посмотреть его руку, лекарь я или где. И вернулся к карте.
План обсуждали ещё час, по узлам, мои требования касались людей в цехах, если они там есть, и духов, чью роль в бою я забрал под собственную команду, отрезав военным даже поле для дискуссии. Возражать никто не стал. После сегодняшнего дня слово «духи» в этом здании произносили как род войск.
Расходились за полночь. Военные вышли первыми, унося кальки, Серебряный задержался, собирая свою папку, и уже в дверях, спиной ко мне, получил вопрос, который я держал наготове с самого лифта.
– Игнатий. Что имел в виду Радулов? Про Государя и руку, которая держит карандаш.
Он остановился. Спиной ко мне, с папкой под мышкой, и пауза вышла длиннее, чем было положено.
– Бред загнанного человека, – сказал он, не оборачиваясь. – Попытка посеять недоверие. Я бы не тратил на неё ваше внимание, у вас завтра штурм… – он, видимо, сам услышал, как это звучит, потому что добавил, уже с порога, торопливее нужного: – Разбирать её будем после операции. Если сочтёте нужным. Доброй ночи, Илья Григорьевич.
Дверь закрылась. Я стоял и смотрел на эту дверь с профессиональным интересом, потому что за все месяцы нашего знакомства я впервые видел, как Игнатий Серебряный мажет. Человек, выдающий информацию по каплям, человек, у которого на любой мой вопрос было три заготовки и вежливая пауза, сейчас ответил торопливо, шаблоном, и сбежал за дверь под прикрытием пожелания доброй ночи.
Серебряный врал. Не о факте, факта я не знал, он врал о том, что вопрос пустой. Третий пункт лёг у меня на лист к первым двум, к «знакомому следу» Ворона и «почему меня не жжёт» Лены, я обвёл все три и оставил до после штурма. Три отметки на листе указывали в одну сторону. Куда именно, я пока не понимал.
В кабинете остались мы с Фырком. Бурундук устроился на подоконнике, полуприкрыв глаза, и держал остаточный канал на духов, отходивших от завода дальним кружным путём, тремя маршрутами, как я приказал. Я разбирал карту завтрашнего штурма, время шло к часу ночи.
Фырк молчал. Фырк, который комментирует даже собственный сон, молчал минут пять подряд, и когда я поднял голову от карты, он застыл, глядя белыми глазами в тёмное окно, шерсть на его загривке стояла дыбом.
– Фырк.
– Двуногий, – произнёс он, и я впервые за два года услышал, как у духа-хранителя стучат зубы. – Там, у машины. Шипа оглянулась с отхода, последний раз, с трубы. Из темноты за брюхом отделился ещё один силуэт. Он выше человека. Чернее остальных, чернее всех. Тот рой копошится, суетится, носит… а этот ходит. Между кабелями, вокруг железа. Как хозяин по цеху, – Фырк сглотнул, и зубы его простучали ещё раз. – И я его уже видел, Илья.
